КTO-TO мне сказал, что Бюракан переводится как "хрустальное око". Потом я прочитал, что это слово означает примерно то же, что в Болгарии "Копривштица" - собрание, букет, созвездие горных ключей. Но "хрустальное око" было бы, наверное, точнее для нынешнего Бюракана, знаменитого на весь мир своей астрофизической обсерваторией. В том есть узел, который не развязывается только при помощи формул, гигантских телескопных зеркал и новейшей регистрирующей аппаратуры. Здесь, если хотите, наука бессильна, и вступает в свои права искусство.

В Бюракане я познакомился с художником. Соседство дома, в котором он живет, с обсерваторией не могло не отразиться на его творчестве. У него есть и портреты астрономов, и своеобразные живописные притчи, сопоставляющие античные легенды о созвездиях с новейшими знаниями о мироздании, добытыми здесь, недалеко от Еревана, у подножия Арагаца. Его творчество находится в поле тяготения современных научных представлений. Но все-таки прежде всего его полотна - это его внутренний мир, которому незачем заискивать перед липом науки.

Он как бы говорит зрителю созвездиями своих красок: "Мне под силу овладеть миром, которым владеет современный исследователь. Естественно, не в буквальном смысле. Ибо, конечно, я мало что понимаю в его формулах. И все же суть того, что делает, к чему стремится наука, я схватываю не менее точно, чем он. Но я поведу вас дальше. Я вам, знающим математические выкладки о вспыхивающих звездах в Плеядах, поведаю о том, что видят там академик Амбарцумян, его сотоварищи и ученики. Но поведаю так, что вы познаете прекрасное эллинское сказание о Плеядах, поймете, что они - не одна только математика, что, собственно, и не в них дело, а в том, какие звезды вспыхивают при этом в душе человека. И вы увидите мое соцветие Плеяд".

Этого человека зовут Оганес Мкртичевич Зардарян. Один из ведущих современных живописцев Армении. Многие видели в Третьяковской галерее его "Весну". Самое характерное выражение его лица - искренний интерес к собеседнику, удивление даже: вот, мол, как, оказывается, бывает на свете... Бесспорно, талант, труд века его национальной культуры, отсвет духовного потенциала Ленинграда, где он учился перед войной, вознесли Зардаряна к вершинам утонченного художественного мышления. Но, может быть, первородный, детский интерес к природе, к людям, к жизни и является тем завершающим мазком, что выделяет начало, делающее его большим художником.

Есть у него полотно (нет, пока еще не полотно, пока еще эскизы - цепочка приближений к тому, что он хочет выразить) как раз на тему, с которой я начал разговор, - о "хрустальном оке" Бюракана. Притча о соотношении между обыкновенным человеческим зрением и искусственным зрением, проникающим в немыслимые глубины Вселенной.

Нынче явью стала такая наблюдательная техника, которая развертывает перед нами картины новой Вселенной. Удивлению нашему перед наукой и техникой нет предела. Как нет предела и самому прогрессу. Но при этом нередко притупляется удивление перед "самыми простыми" (а на поверку, оказывается, самыми сложными) явлениями мира. Перед обыкновенным человеческим зрением, например.

Эта картина Зардаряна уже и по композиции своей - некое иносказание. В центре - человеческое лицо. А ореолом, фоном для этого лица является Вселенная взрывающихся миров. И прежде всего выделяются голубые глаза человека. Кто работает в Бюракане, сразу же узнает прототип. Это глаза, лицо Людвига Васильевича Мирзояна, известного астрофизика, заместителя директора Бюраканской обсерватории. Однако от эскиза к эскизу художник все дальше уводит нас от внешнего сходства, все больше увеличивая омуты глаз, все больше выявляя античное первородство Человека, хотя он и наэлектризован до предела стрессами, темпом, острыми нравственными коллизиями XX века.

Ясно, что такого неба, как на картине, человек непосредственно не видит. Что между этим небом и этими широко раскрытыми человеческими глазами есть еще одна вселенная - созданные человечеством техника и наука, умозрительное, с помощью сложного математического аппарата познание бесконечного времени, бесконечного пространства, бесконечных энергетических процессов в них. И все-таки самым удивительным остается при этом непосредственный, живой взгляд человека и на звездное небо, и в окуляр телескопа, и на пластинки со снимками далеких галактик.

И сами глаза художник выбрал удивительные. Огромные. Не от мира сего. Нет, неточно. Глаза, обращенные от мира сего к бесконечным мирам звездного неба. Это в буквальном смысле. Но, естественно, художник хочет поведать нам не об одном буквальном смысле. Это взгляд, обращенный вообще к неведомому, непознанному в мире. И оттого в нем столько тревоги, муки и надежды. Тревоги и муки - от невозможности познать все. Надежды - от всесилия человеческого разума перед загадками мироздания. Это мучительное для человека всесилие. Он может извести себя жаждой познания.

О чем это? Об астрофизике? Да, наверное. Но это и вообще о познании, о движении человека к звездам. И еще о том, что через взгляд на мир своими глазами приходит человек и к художественным, и к научным открытиям, ко всем космогоническим концепциям, ко всем макро - и микромирам.

Я БЫ НАЗВАЛ этого живописца, живущего на склоне Арагаца рядом с созвездием бюраканских телескопов, среди созвездия хрустальных горных ключей, - я бы его самого назвал открывателем родников.

Родников, выходящих на поверхность, тех, из которых мы можем испить чистой, леденящей зубы воды, не так уж много, если даже нам и кажется, что их достаточно. В глубинах земли их таится несчетное множество. Только им никто не открыл дорогу от корней и подземной темноты к свету, солнцу, травам и цветам. И вот приходит человек и открывает путь глубинным ключам. И тогда больше, чем раньше, звучит родников в мире. Приходит художник и открывает для людей родники там, где они видели только формулы, звездные каталоги, сверхсгустки и сверхразрежения вещества и энергии. И родники эти начинают звучать не на эсперанто интегралов, а в самоцветных красках, словах и звуках.

Зардарян кладет лучи звезд и камни земли на чаши весов и утверждает их равновесие, равноценность. Может быть, очевиднее всего это в эскизах к триптиху, которые он молча один за другим выставил передо мной. В центральной части триптиха группа юношей и девушек. Над ними - звездное небо. Явно прочитывается мысль: они мечтают и спорят об этом небе и его звездах, стремятся к ним. Если буквально - это молодые астрономы Бюракана, их наука, смысл их жизни. Но это не обязательно Бюракан. И не обязательно наука. Это вообще молодость, ставящая перед собой недосягаемые цели и достигающая их.

Итак, в центре - гимн безграничности познания, уводящего человека недосягаемо далеко от повседневности, от быта, устремляющего его к звездам. Но есть еще и земля. И вот слева Зардарян располагает иной сюжет. Двое. Любовь. А справа - семья. Утверждение равноценности звездных высот, идеалов и реальной, весомой жизни на земле. Проникновение звездного света в быт. Мысль о том, что нравственный закон должен произрастать не из абстрактных идеальных построений, а из быта, продираясь к звездам сквозь его тернии.

В одном из своих полотен Зардаряи расположил над группой спорящих ученых портреты двух великих художников, жизни которых разделены столетиями. "Я хотел, - улыбается Оганес Мкртичевич, - чтобы Леонардо и Пикассо тоже участвовали в споре".

Наука в свое время гениально свела магнитные и электрические поля в единое электромагнитное поле. Искусство во все века тоже жаждало единства художественного и интеллектуального "полей". И Лев Толстой или Суриков, может быть, гораздо больше скажут сегодняшнему и завтрашнему человеку о его мире, чем иные молодые люди, фотографически переносящие на холст современные телескопы и ракеты, которых Толстой и Суриков не могли себе и представить. Может, некорректно это сопоставление с вершинами человеческого духа и их выражением в искусстве? Может, не время еще? Может, и нельзя написать все это иначе - НТР заставляет человека смотреться в свои зеркала? Полотна Зардаряна молча говорят: время уже.

ЗАРДАРЯН очень чуток к разным краскам бытия. Диапазон его восприятия мира широк и полифоничен - от света созвездий до неприметной травинки между скал, от непримиримых противоречий до неделимой гармонии. Современному человеку важно услышать все мелодии мира - и главные, я еле различимые. И дело не только в том, что без всей полноты звуков, красок, форм время окажется в искусстве плоским, сплющенным. Дело еще и в том, что не отразится в нем еле слышное, первое звучание главных мелодий грядущих времен. Поэтому знамение времени - не лапидарный, суровый стиль, не телеграфный язык, не переусложненный интеллектуализм, а чуткое понимание и чувствование всей полифонии сегодняшней жизни.

В своем творчестве Зардарян выступает в разных ипостасях - от мыслителя, тревожащего зрителей, до поэта, приглашающего нас полюбоваться красотой, но осторожно, молча, так чтобы не спугнуть ее, словно диковинную бабочку, опустившуюся на мозолистую, привыкшую к грубой работе ладонь. У него есть волшебные, мелодичные портреты внучки. Я бы сказал, что в них проступает античная мера - человек как мера всех вещей... если бы это не было заведомой неточностью. Ибо и в тех полотна, где у Зардаряна отражено космическое мироощущение, человек тоже продолжает оставаться мерой всех вещей. Это очень гибкая, чуткая мера, и с нею соизмеримы и зеленые, просвечивающие, как виноградины в солнечных лучах, глаза ребенка, и жемчужный шлейф Млечного Пути.

ОН ЛЮБИТ завязывать композицию пейзажа на ветвящейся графике деревьев. Даже когда на полотнах нет деревьев, он часто строит пейзаж, как бы опираясь на структуру, близкую по своему типу к рисунку дерева. Такова, например, на одном из полотен структура горных расщелин, по которым стекают в долины тающие снега. Схожесть этого гигантского древа, как и древа любой полноводной реки и ее притоков, с любым ветвистым деревом художник чувствует очень чутко и опирается на него не просто как на композиционный каркас, а как на нечто большее - некую философскую, диалектическую основу, некий символ вечнозеленого Древа жизни.

Одно густо ветвящееся, причудливо извивающееся каждой веточкой дерево встречается у него особенно часто. Кажется, это нереальное растение - таких в природе не бывает. Кажется, что сам художник изваял его образ по своим представлениям об идеале, по законам искусства, по заповедям красоты.

Но это дерево не придумано. Оно росло возле дома Зардаряна. Он очень его любил. Кроме того, что оно на самом деле необычайно красиво, было в нем, как видно, нечто созвучное философскому Древу жизни в душе самого художника, его видению смысла бытия.

Оно погибло несколько лет назад, сраженное грозой. Для Зардаряна это было смертью близкого, живого существа. Друзья утешают: "Дерева все равно не вернешь. Но ты его много писал. И оно останется". Художник грустно улыбается в ответ. У каждого из нас есть свои прекрасные мгновения, которые нам хотелось бы остановить. И, может быть, нам даже удалось это сделать и передать их людям. Но не всегда мы знаем об этом сами.