На Руси устойчивый интерес к истории в период христианизации в значительной степени связан с распространением книжной грамотности. Культура Руси пропитывалась историчностью, грамотные русичи начинали ощущать свою включенность в процесс исторического творчества, "обнаруживая" себя в потоке исторического времени. Христианское вероучение вменяло нравственную ответственность перед историей, языческое же сознание воспринимало окружающий мир с позиций натуралистического равновесия. Приобщение к христианству являлось одновременно и приобщением к Священной истории, на основе которой оценивались и приобретали тот или иной колорит события настоящего. С самых первых шагов в древнерусской литературе получила преобладание историософская тематика.

Именно этой тематике посвящено "Слово о законе и благодати" - первое крупное самостоятельное произведение русской литературы. Автор его Иларион стал первым митрополитом русской церкви, не присланным из Константинополя, а поставленным князем Ярославом Владимировичем при содействии русских епископов. Выбор Илариона, означал признание его заслуг как одного из самых образованных людей того времени, "мужа книжного"¹ . Его философский кругозор и художественный талант увековечили написанное им "Слово". В творении Илариона речь идет о смысле истории, об исторической роли Руси, о самосознании русского народа.

Время создания "Слова" было отмечено слиянием многочисленных племен, населявших Русскую равнину, образованием единой духовно-мировоззренческой общности. Это произведение явилось откликом на потребность славянского общества в национально-государственной идеологии. Недавние язычники начинали осваивать новую, "благодатную" формулу государственно-общественной жизни, что и выразил Иларион: "Вера благодатная по всей земле простерлась, и до нашего народа русского дошла. ...И уже не идолослужители зовемся, но христиане; ...помиловал нас Бог - и воссиял и в нас свет разума"² .

Писатель, проповедник, политик он первым из русских создал концепцию истории, заложив традиции, во многом определившие развитие русской историософской мысли. Базовой идеей его произведения стало положение о двух разных мировоззренческих позициях, определявших место человека в

Рыбаков Сергей Владимирович - кандидат исторических наук, доцент Уральского государственного технического университета.

стр. 112

истории. Позиции, заявленные в Ветхом и в Новом Заветах, противопоставлялись Иларионом как "закон" и "благодать": "Как отошел свет луны, когда солнце воссияло, так и Закон - перед Благодатью явившейся. И стужа ночная побеждена, солнечная теплота землю согрела. И уже не теснится человечество в Законе, а в Благодати свободно ходит"³ . Разницу между "законом" и "благодатью" Иларион отождествлял с разницей между догматическими предписаниями и духовной свободой, между страхами, неуверенностью перед жизнью и радостью бытия. "Закон", по убеждению Илариона, нацеливал человека на самоутверждение, в то время как "благодать" направляла помыслы на спасение души⁴ . "Благодать" Иларион постоянно ставил рядом с "Истиной": "Прежде Закон, потом она. Благодать. Прежде лишь тень, потом - Истина"; "лепо Благодати и Истине на новых людей воссиять!"⁵ . Истина для автора - символ просвещения и духовного преображения Руси, надежный залог ее, очищения от "лжи идольской", невежества, дискомфорта слепого фатализма, от всего того, что препятствует торжеству свободного разума. По Илариону, пространство исторического творчества должно быть освобождено от формальных регламентации и всякого неравенства, поскольку право находиться в этом пространстве имеют все - "малые и великие, рабы и свободные, юные и старые, бояре и простые, богатые и убогие"⁶ .

В "Слове о законе и благодати" отчетливо выражена идея исторической преемственности. Противопоставление христианства язычеству не означало абсолютного перечеркивания языческого периода русской истории. Иларион славил подвиги и достижения князей-язычников Игоря и Святослава, которые "в лета своего владычества мужеством и храбростью прославились в странах многих, и победами, и крепостью поминаются ныне и прославляются. Ибо не в худой и неведомой земле владычествовали, но в Русской, что ведома и слышима всеми четырьмя концами земли"⁷ . Тем самым он выступал как проводник идеи державности, подчеркивал значимость прошлого для настоящего, (прошлое не уходит в небытие, а органически врастает в настоящее); демонстрировал, что Русь, вливаясь в мировую историю, имела собственное прошлое, насыщенное яркими и славными событиями; а также и то, что он не проводит жесткой разграничительной линии между земным и "небесным", метафизическими планами бытия. История для Илариона представлялась живым единством прошлого, настоящего и будущего, неразрывной связью времен и полем действия "благодати", что придавало его историософии глубокий оптимизм. В настроениях автора явственно ощутимы доверие к будущему, легкость расставания с прошлым, отношение к бытию как к празднеству, пропитанному солнечным светом.

Историососфский оптимизм Илариона был напрямую связан с верой в великое историческое предназначение Руси. "Слово о законе и благодати" служило мировоззренческим ориентиром для поколений русских летописцев и книжников. Следы несомненного влияния этого произведения обнаруживаются в "Повести временных лет". В ней, как и у Илариона, принятие Русью христианства воспевается как ее духовное обновление; воздаются почести Владимиру Крестителю: "Удивления достойно, сколько он сотворил добра Русской земле, крестив ее. ...Память о нем чтут русские люди, вспоминая святое крещение"⁸ .

После крещения на Русь в немалых количествах стали привозить книги из Болгарии и Сербии, написанные по-старославянски и не требовавшие в то время специального перевода на русский язык. Много книг поступало из Византии, они переводились, а затем переписывались и распространялись. Среди византийских книг, переводимых на Руси, преобладали церковные произведения, но ими дело не ограничивалось - заметным был приток и светской литературы, в котором выделялись сочинения, посвященные историческим темам, в том числе - и хроники. Знакомство с историческими трудами византийских авторов давало возможность русским грамотным людям усвоить идею направленности хода истории. Они учились за событиями и

стр. 113

фактами видеть сущность исторических процессов и тенденций. Приходило понимание того, что историческое развитие в значительной степени зависит от нравственно-этических факторов. Русские грамотники осознавали, что человечество затратило немало умственной и духовной энергии на пути самопознания и достижения универсальной, одинаковой для всех системы нравственных ценностей. Интерес к византийским хроникам на Руси был обусловлен не только тем, что с их помощью расширялся горизонт знаний о мире и шло приобщение к мировой истории, но и тем, что в них русские люди пытались найти ответы на вопросы, касавшиеся места Руси в ней. Опыт иноземных хронистов усваивался русскими книжниками и для того, чтобы послужить осмыслению и написанию истории Руси.

В XI в. возникло русское летописание, зафиксировавшее наиболее значимые сведения о начальных стадиях русской истории. Летописание велось наиболее знающими и грамотными монахами, ставившими перед собой задачу не только представить хронологический ряд событий, но и сопроводить его соответствующими объяснениями. Летописцы, по утверждению некоторых историков, "почти никогда не были частными лицами, а выполняли поручение или заказ духовных или светских властителей, отражали интересы определенных групп людей"⁹ . Они прежде всего были выразителями православного мироощущения, которому так или иначе подчиняли частные моменты в повествовании. Древнерусское летописание имело корневую связь с земными, не простыми заботами людей - строительством городов, монастырей, оборонительных линий, освоением новых пахотных земель, защитой от внешних врагов, изживанием последствий стихийных бедствий.

Но люди не желали становиться пленниками повседневной рутины. Для избавления от нее им и необходимо было летописание, при помощи религиозно-этических идеалов придававшее людским заботам особенный смысл, сопряженный с ощущением "участия в книге жизни" (Откр.22.19). Летописцы учили любви к родной земле, одновременно направляя внимание людей на исправление недостатков общества. Прошлое не воспринималось статичным и мертвым, оно служило настоящему и будущему.

Д. С. Лихачев находил, что в древнерусском летописании развивался своеобразный монументализм, отражающий особенное, "панорамное зрение". Он писал по этому поводу: "Летописец видит Русскую землю как бы с большой высоты. Он стремится вести повествование о всей Русской земле, сразу и легко переходит от события в одном княжестве к событию в другом. ...Мы привыкли соединять в своих представлениях монументализм с неподвижностью и косностью, но монументализм XI-XIII веков был монументализмом движения, монументализмом динамическим"¹⁰ .

Древнейшим из сохранившихся летописных сводов является "Повесть временных лет", созданная в начале XII века монахом Киево-Печерского монастыря Нестором. Этот масштабный труд стал отражением особой образной системы и содержит в себе немало глубоких религиозно-философских обобщений. Не ограничившись простым перечислением фактов, ПВЛ включила в себя различные версии отдельных событий, для освещения которых привлекались византийские хроники, дипломатические документы, церковные записи, легенды и предания. В условиях своего времени ПВЛ была высококвалифицированным исследованием.

Историософская специфика ПВЛ отразилась в некоторых ключевых идеях. Во-первых, как и в "Слове о законе и благодати", история страны рассматривалась на фоне мировых процессов, равноправным участником которых после принятия христианства стала Русь, обретавшая самостоятельную историческую роль и полноценные возможности для ее реализации. Во-вторых, в освещении ПВЛ русская история предстала произведением свободной воли восточнославянских и финно-угорских племен, проявивших инициативу в создании государственности, а затем, в условиях свободного выбора, приобщившихся к христианству. В "Повести", в отличие от западных и даже византийских хроник, гораздо меньше следов фатальной предоп-

стр. 114

ределенности и эсхатологии. В-третьих, историософия ПВЛ, как и всех русских летописей, имеет четко выраженную патриотическую направленность. Это проявилось и в воспевании воинской доблести защитников Отечества, и в недвусмысленном осуждении ослаблявших страну распрей между князьями, и в показе особенностей русского православия, его отличий от византийского.

Приняв веру от Византии, Русь не намерена была проецировать религиозный авторитет византийской церкви на сферу межгосударственных отношений. Киевским князьям приходилось держать определенную дистанцию от византийских императоров, а "Повесть" солидаризовалась с князьями при помощи "антигреческих" выпадов, как, например, в рассказе о походах Святослава: "...говорили греки, обманывая русских, ибо греки лживы и до наших дней"¹¹ . ПВЛ, по словам Д. С. Лихачева, явилась "не просто собранием фактов русской истории и не просто историко-публицистическим сочинением, связанным с насущными, но преходящими задачами русской действительности, а цельной, литературно изложенной историей Руси"¹² .

Текст "Повести" входил в качестве составной части во многие более поздние летописные своды, что, призвано было, помимо прочего, служить своеобразным подтверждением их историософской каноничности. Летописание во многом определяло и умонастроения древнерусского общества, и мировоззренческую направленность древнерусской культуры. Патриотический настрой русских летописцев, отстаивавших идею государственного и духовного единства Руси, в определенной мере противостоял процессу раздробления Древнерусского государства.

Этот факт затушевывался той советской историографией, которая отражала постулаты формационной теории, утверждая, что "феодальное" дробление Руси привело к разобщению русского летописания. К примеру, А. К. Леонтьев утверждал, что местные летописи в XII-XIII веках "освещали события с позиций областного "автономизма" и политических интересов своего княжества"¹³ . Однако среди советских историков были и те, кто отвергал тезис о "сепаратизме" областных летописаний. Д. С. Лихачев подчеркивал, что в период раздробленности у русичей сохранялось осознание исторического, языкового и культурного единства, а вся литература, включая летописание, становилась "литературой единой темы - темы Русской истории, литературой единой идеи - идеи необходимости единения". Опровергая схемы марксистской историографии, он писал: "Ни одно из произведений не выступало с проповедью разделения Руси, выделения того или иного княжества в самостоятельное государство, не отражало стремления к культурному отъединению, ...ни один летописец не высказывался за сепаратистский принцип в жизни страны, ...замечательным свойством русского летописания оставалось его стремление охватить все русские события, всю Русскую землю. Вся русская литература XII - начала XIII века по существу одно произведение, которое мы могли бы назвать своеобразной проповедью единства Русской земли, - проповедью, составленной в разных концах Руси и в едином стиле исторического монументализма"¹⁴ .

Борьба против внешней агрессии, защита родной страны оказывались тесно связанными с отстаиванием православных ценностей и традиций. Русский патриотизм не ограничивался банальной "привязанностью к месту", а принимал сакральный смысл, предполагал готовность к подвигу и самопожертвованию. Героические мотивы задавали тональность таким произведениям, как "Слово о полку Игореве", "Повесть о разорении Рязани Батыем", "Житие Александра Невского", "Повесть о Куликовской битве", "Задонщина" и другим.

Для русичей обращение к истории имело в первую очередь нравственный смысл: она воспринималась как вместилище разнообразных жизненных уроков, без усвоения которых невозможны были ни решение общественных проблем, ни семейно-бытовое обустройство. Православное сознание улавливало в истории особую логику, отражающую нравственные законы и пони-

стр. 115

маемой верующими как Божий промысел. Русскими людьми усваивалась религиозно-нравственная идея, согласно которой смысл человеческой жизни - спасение души. Эта идея пропитывала весь строй народной жизни, воздействовала на поведенческие нормы. Разумеется, на Руси жили не одни праведники, и стерильное благочестие отнюдь не являлось всеобщим идеалом. Однако устойчивым становилось представление о мироустройстве и об истории как аренах борьбы добра и зла. Этим категориям придавался глубинный жизненный смысл: добро ассоциировалось с жизнеутверждением, а зло с небытием.

Приверженность русичей жизнеутверждающим ценностям выступала как действующий фактор русской истории. Эта приверженность получила отражение в тех пластах лексики, которые несли явно выраженную этическую нагрузку и которыми после крещения Руси стал пополняться строй народной речи. Некоторые этические понятия приобретали сакральный ранг и становились универсальным критерием для оценки прошлого и настоящего. Одним из таких понятий стало слово "правда", которое ассоциировалось по смыслу с понятиями "истина" и "справедливость", приобретая широкий спектр значений, в том числе - и историософское.

П. А. Рачков отмечает, что в ходе христианизации Руси "тесная связь между правдой, истиной и справедливостью, с одной стороны, и жизнью, судьбой людей, социальных групп и народов - с другой, приобретает особую значимость в двуедином понятии "правда - справедливость", то есть в таком прямом соединении правды и справедливости, стремление к которому проявляется всегда"¹⁵ . Принятие христианской веры для русичей означало вступление на "путь правды". Слово это воплощало народное понимание христианского идеала. Русским христианам не нужна была свобода без справедливости, а существование - без истины, без правды. Подобные умонастроения нашли свое выражение в государственном строительстве: первый общерусский свод законов, созданный Ярославом Мудрым, был назван "Русской правдой". Ярослав понимал: содержание - важнее формы, дух - важнее буквы. То, что понятие "правда", помимо собственно этического смысла, имело на Руси и историософский оттенок, подтверждается и древнерусскими летописями, в которых оно обильно использовалось. Так, Лаврентьевская летопись ставила ход истории в прямую зависимость от наличия или отсутствия правды среди того или иного народа: "Бог дает власть кому хочет, ибо поставляет князя и царя свыше: если какая-то земля оправдывается перед Богом - поставляет ей праведного князя, любящего правду. Если князья правдивые бывают, то много согрешений прощается той земле". В этой же летописи приводятся слова Александра Невского, произнесенные перед битвой с интервентами: "Не в силе Бог, а в правде"¹⁶ . В этих словах заключалась стержневая суть православного миропонимания.

В православии русичи видели не набор догм, а "учение о правде". На Руси укоренялось понимание того, что отказ от нравственных устоев в масштабах общества влечет за собой потрясения и катаклизмы. Этот взгляд убедительно подкреплялся уроками из реальной исторической практики. В летописях настойчиво проводился тезис о решающем влиянии морально-нравственных факторов на ход истории. Летописцами часто использовались нравоучительные проповеди. В ПВЛ, например, говорится: "Когда впадает в грех какой-либо народ, казнит Бог его смертью, или голодом, или нашествием поганых, или засухой, или гусеницей, или иными казнями, чтобы мы покаялись", при этом напоминалось о необходимости "очищаться от мертвых дел" покаянием: "Если мы будем так поступать, простятся нам все грехи..."¹⁷ .

Повествования о неблагоприятных событиях - природных катаклизмах, эпидемиях, набегах кочевников - летописцы, как правило, сопровождали словами: "За грехи наши попустил Бог такое". Это дало основание В. В. Милькову утверждать, что летописцы руководствовались "религиозно-философской установкой, связанной с трактовкой Бога как грозного и карающего

стр. 116

судьи". Заявив о такой установке и назвав ее "теорией казней Божиих", Мильков дал ей следующее объяснение: "Причинность событий в рамках этой своеобразной историософской теории объясняется действием надприродной божественной силы в отношении стран и людей. Карой воздается за грехи самовластному человечеству. ...Мировоззренческие посылки "теории казней" пессимистичны: бедствия и страдания предлагалось принимать со смирением как прижизненное наказание за грехи. "Теорию казней" разрабатывали представители аскетического направления в монашестве, которые преобладающее внимание уделяли символическому плану истории". По утверждению Милькова, "в теории казней явственно проявился мотив непротивления и покорности постигшей судьбе"¹⁸ .

В оценках Милькова так называемая "теория казней Божиих" предстает фаталистичной, отрицающей творческую роль человека в истории. Однако, тексты летописей не подтверждают таких оценок. Регулярные напоминания о "наказаниях за грехи" в отрыве от реальной исторической практики оказались бы, в лучшем случае, отвлеченным морализаторством, а в худшем - проповедью пессимизма и подавлением человеческой воли перед лицом слепых надприродных сил. Но подобные мотивы летописям не присущи. В них подчеркивается характерная для православия приверженность оптимистическому началу: "...умножились грехи наши и неправды. А ведь Бог казнит рабов своих различными напастями: и огнем, и водой, и ратью, и иными различными казнями, ибо христианам, многие напасти перенесшим, суждено войти в Царство Небесное. Согрешили и казнимы, что сотворили, за то и принимаем, но наказывает нас справедливо Господь наш, и пусть никто не посмеет сказать, что ненавидит нас Бог - не будет этого! Так любит, как возлюбил нас, когда муки принял нас ради, чтобы избавить нас от дьявола"; "Взирайте на человеколюбца и разумейте высшее и устрашающее его могущество! Хотя и бывает пора, когда он попустительствует врагам нашим, карами смиряя грехи наши, но милости своей совсем нас не лишает"¹⁹ . Зависимость хода истории от состояния людской нравственности древнерусскими летописями трактовалась не как надприродная, а как вполне земная и осязаемая, что в них многократно иллюстрировалось.

Суздальская летопись в повествовании о событиях 1223 г. содержит запись: "Того же лета побиша татарове князей русских. По грехам нашим приидоша языци незнаемы", при этом поясняя, что конкретно подразумевалось под "грехами": "Уведавше татарове, что идут князи русские против них и прислаша послы к князям русским: "се слышим, оже противу нас идете, послушавше половец, а мы вашей земли не заяхом, ни городов ваших, ни сел ...возьмите с нами мир, а нам с вами рати нет". Но "князи рустии того не послушаша и послы татарские избиша"²⁰ .

Когда Лаврентьевская летопись сопровождала рассказ о Батыевом погроме словами: "Грехов ради наших и неправды, за умножение беззаконий наших попустил Бог поганых"²¹ , то это отнюдь не риторический прием. Разорение Руси Батыем во многом стало следствием потери ею политического единства. За время относительной безопасности притупилась бдительность и князей, и рядового люда, государственно-общественные интересы стали размениваться на личные и узкогрупповые. Предупреждений о неизбежности "наказания" за эгоистическую расслабленность было предостаточно.

Прямому осуждению эгоизм и распри князей подверглись в "Слове о полку Игореве", широко известном в домонгольской Руси: "...и сказал брат брату: "Это мое, и то мое же". И стали князья про малое "это великое" говорить и сами на себя крамолу ковать. А поганые со всех сторон приходили с победами на землю Русскую"²² .

Летописный сюжет о поражении русской дружины от ордынского отряда хана Арапши на реке Пьяне и вовсе не нуждался в сопроводительной формуле о "Божией казни", ибо очевидно было, что русские "наказали" себя сами, когда, став лагерем у реки в ожидании противника, "они начаша веселитися, глаголюще: "никтоже может стати противу нас". И начаша ходити и ездити в

стр. 117

охабнех и в сарафанех, а доспехи свои на телеги и в сумы скуташа... Любляху же пианство зело, а егда где наезжаху пиво и мед и вино, упивахуся без меры"²³ . Результат такого поведения был печальным: Арапша, внезапно напав на небоеспособных противников, легко разбил их, "в небрежении сущих".

Древнерусские летописи были далеки и от ригоризма, и от смиренничества, борясь против всяческих "неправд", от кого бы они не исходили - боярина, князя или епископа. В летописях нет попыток корпоративные или конфессиональные интересы ставить выше нравственных законов, а суд нравственный подменять судом фатальных сил. Лаврентьевская летопись клеймила позором "злого и пронырливого и гордого льстеца лживого епископа Феодорца", которого за жестокость и злоупотребления "извергли" из Успенского собора во Владимире, отдав под суд киевскому митрополиту: "...своим же судом судим был, ибо не отворившему милости - суд без милости... и погубил душу свою и тело, и погибнет память его с шумом... христиане же, избавленные от него Богом и Святой Богородицей, радовались и веселились"²⁴ .

Не покорность перед фатальной неизбежностью была главным мотивом летописной формулы о "Божиих казнях", а стремление к правде и справедливости. Нравственный суд летописцы отождествляли не с физическим наказанием, а с глубоким покаянием тех, кто отступил от праведности. Образец такого покаяния приводит Ипатьевская летопись, показывая душевные муки князя Игоря после его неудачного похода на половцев: "Воскликнул тогда, говорят, Игорь: "Вспомнил я о грехах своих перед Господом Богом моим, что немало убийств и кровопролития совершил на земле христианской..., предал разграблению город Глебов у Переяславля. ...это сделал я, - воскликнул Игорь, - и не достоин я остаться жить! И вот теперь вижу отмщение от Господа Бога моего: где ныне возлюбленный брат мой? ...где чадо мое? где бояре, советники мои? где мужи-воители? где строй полков? где кони и оружие драгоценное? Всего этого лишен я теперь! Это воздал мне Господь за беззакония мои и за жестокость мою, и обрушились содеянные мною грехи на мою же голову. Неподкупен Господь, и всегда справедлив Его суд"²⁵ .

К нравственному обновлению призывал русских людей в своих посланиях Серапион, епископ Владимирский, видевший в этом реальную возможность изменить ход истории и исправить то бедственное положение, которое сложилось на Руси после Батыева погрома. Удельная раздробленность и иноземное нашествие поставили страну перед необходимостью глубоко осмыслить появившийся у нее "опыт катастрофы", выбрать такую историческую стратегию, которая обеспечила бы сбережение народа и не допустила бы новых тяжелых провалов. Идея государственного единства жила в общественном сознании со времен "Слова о полку Игореве", но князья с трудом преодолевали психологические барьеры на пути к централизации, а поведение масс было инерционным.

На первых порах переработка "опыта катастрофы" стала делом православной церкви. Ее наиболее мудрые представители не замыкались в хаосе причин и следствий, помня о "вертикальном измерении" бытия, позволявшем круговерть повседневных забот подчинить нравственным идеалам и ценностным критериям. Таким представителем церкви и был Серапион Владимирский, обратившийся к народу с призывом к духовному бодрствованию: "Не пленена ли земля наша? Не покорены ли города наши? Давно ли пали отцы и братья наши мертвыми на землю? Не уведены ли женщины и дети наши в плен? Не порабощены ли оставшиеся горькой неволей от иноплеменных? Страдания и мука, дани тяжкие и на нас не заканчиваются... Тоска наша и печаль сушат кости наши. Кто же нас до этого довел? Наше беззаконие, наши грехи, наше непослушание, наше непокаяние. Молю вас, братья, узрите сердечным взором дела ваши... Прибегните к покаянию - и гнев Божий прекратится, казнимы будут томящие нас, в радости поживем на земле нашей"²⁶ . Серапиону принадлежат слова, часто цитируемые в публикациях, затрагивающих тему Батыева погрома и его последствий: "Села наши сорняками поросли, и величие наше умерилось, красота наша погибла, бо-

стр. 118

гатство наше другим на пользу пошло, созданное нами поганые наследовали"²⁷ . Высокую оценку посланиям Серапиона дал В. А. Колесов: "Серапион с горечью всматривается в нравственное оскудение оставшихся в живых после погрома и берется за духовное очищение народа, временно порабощенного врагом, ...он прежде всего патриот Руси. Своими выступлениями он способствовал возрождению русского патриотизма в самое тяжелое для Руси время, твердо выступая против распрей удельных князей, раздиравших Русь на куски. ...Серапион в своих произведениях достигает высокой нравственной чистоты, ...он четко осознал исторические задачи Руси в эпоху после Батыева погрома"²⁸ . В. А. Колесов, комментировавший серапионовы послания, разобрался, что Серапион вовсе не стремился "внушать рабское чувство смирения", в чем убеждал своих читателей В. В. Мильков. Древнерусский проповедник не столько "опирался на клерикально-книжную мудрость", сколько демонстрировал широкий, панорамный взгляд на ход русской истории, выстраивал собственную историософскую концепцию, в основание которой им были положены духовно-нравственные факторы.

В части историографии, базирующейся на догматически воспринятой методологии истмата, эти факторы принято отводить на второй план, итогом чего становится историософская картина, заметно отличающаяся от той, которую давали древнерусские книжники. Так, Мильков подверг послания Серапиона суровой критике, заявив: "В оценках творчества Серапиона присутствует весьма прискорбное заблуждение, что проповедям Владимирского иерарха был свойственен патриотический настрой...такую оценку следует поменять на прямо противоположную". Мильков называет Серапиона проводником "теории казней Божиих". Книга этого автора "Осмысление истории в Древней Руси" посвящена доказательству того, что, во-первых, эта "теория" носила реакционный характер, во-вторых, "выполняла роль официальной историософской доктрины русской церкви". По словам Милькова, она "получила логическое завершение в поучениях Серапиона", который "подробнее и убедительнее своих предшественников обосновывал нравственные, земные причины Божьей кары". Мильков делает следующий вывод о творчестве Серапиона: "Древнерусская теория казней в редакции Серапиона приобретает сугубо прикладной, подчиненный задачам церковного учительства характер. Целью творчества оказывается не постижение исторического бытия, а извлечение из уроков истории их назидательного смысла"²⁹ . Согласно такому выводу выходит, что "церковное учительство", то есть призыв "отстраниться от неправедного лихоимства и всякого грабежа, воровства, разбоя и грязного прелюбодейства, сквернословия, лжи, клеветы"³⁰ , это всего лишь моральное давление и запугивание. Помимо этого, Мильков развел в разные стороны "постижение исторического бытия" и "извлечение из уроков истории их назидательного смысла", порождая естественный вопрос о принципиальной возможности постичь смысл истории, не извлекая из нее нравственные уроки. Здесь явственно представлен основной порок примитивно материалистической историософии, стремящейся отделить историю от нравственности.

Средневековые русичи понимали, что исторический процесс сплетается из поведения отдельных людей, реализующих личное волеизъявление, что невозможно учесть и просчитать заранее все возможные комбинации взаимодействия личных воль: "Неизвестен и завтрашний день и, добавлю, сегодняшний, - пишет монах князю, - и над ними не властны мы". Но отсюда и следует вся важность соблюдения нравственных законов, без которых будущее оказывается еще более непредсказуемым и даже лишается смысла: "Слово без смысла не на пользу слышащим, лишь слово, подтвержденное делом, становится достойным веры"³¹ .

Именно критерии нравственности формировали подходы русских грамотников к истории, позволяли осваивать исторический опыт. Летописцы не подвергали сомнению возможность морально-этического выбора, имеющуюся у каждого человека. Для них было очевидно, что такой выбор расцве-

стр. 119

чивает историю, внося в нее творческие импульсы, не позволяя ей превращаться в бездушно-механическую череду фактов и событий. Призывая соотечественников к соблюдению заповедей, летописцы руководствовались не фатальным страхом перед будущим, а осознанием того, что решающая роль в истории всегда остается за человеческим выбором.

Примечания

1. Повесть временных лет (ПВЛ). СПб. 1997, с. 114.

2. Иларион. Слово о Законе и Благодати. М. 1994, с. 61, 63, 65.

3. Там же, с. 29.

4. Там же, с. 33.

5. Там же, с. 33, 61.

6. Там же, с. 77.

7. Там же, с. 73.

8. ПВЛ, с. 96 - 97.

9. ЛУРЬЕ Я. С. Летописи. - Литература Древней Руси: Библиографический словарь. М. 1996, с. 101.

10. ЛИХАЧЕВ Д. С. Величие древней литературы: Вступительная статья. - Памятники литературы Древней Руси (ПЛДР). XI в. М. 1978, с. 9 - 10.

11. ПВЛ, с. 51.

12. ЛИХАЧЕВ Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М. - Л. 1947, с. 169.

13. История СССР с древнейших времен до конца XVIII в. М. 1975, с. 169.

14. ЛИХАЧЕВ Д. С. Литература эпохи "Слова о полку Игореве": Вступительная статья. - ПЛДР. XII в. М. 1980, с. 6 - 8.

15. РАЧКОВ П. А. Правда-справедливость. - Вестник Московского университета. Серия 7: Философия, 1996, N 1, с. 15.

16. Лаврентьевская летопись. - Полное собрание русских летописей (ПСРЛ), т. 1. Л. 1926, стлб. 381, 478.

17. ПВЛ, с. 122 - 123.

18. МИЛЬКОВ В. В. Осмысление истории в Древней Руси. СПб. 2000, с. 19, 39, 54.

19. Летописные повести о походе князя Игоря. - ПЛДР: XII век. М. 1980, с. 371; Сказание о нашествии Едигея. - ПЛДР: XIV - сер. ХУ вв. М. 1981, с. 255.

20. Суздальская летопись. - ПСРЛ, т. 1. Л. 1926, стлб. 503, 505.

21. Лаврентьевская летопись, стлб. 462.

22. Слово о полку Игореве. М. 1985, с. 63.

23. Летописный сборник, именуемый Патриаршьей или Никоновской летописью. - ПСРЛ, т. 11. СПб. 1897, с. 27.

24. Лаврентьевская летопись, стлб. 355.

25. Летописные повести о походе князя Игоря: Из Ипатьевской летописи. - ПЛДР: XII в., с. 357.

26. Второе поучение Серапиона Владимирского. - ПЛДР: XIII в. М. 1981, с. 445.

27. Третье поучение Серапиона Владимирского. - Там же, с. 449.

28. КОЛЕСОВ В. В. Комментарии к "Словам" Серапиона Владимирского. - Там же, с. 606.

29. МИЛЬКОВ В. В. Ук. соч., с. 278, 281, 293.

30. Второе поучение Серапиона Владимирского, с. 443.

31. Послание Якова-черноризца к князю Дмитрию Борисовичу. - ПЛДР: XIII в., с. 463.