Что иссякло в одном потоке,

то могло уцелеть в другом.

Протоиерей Герасим Павский

В истории отечественной филологии XX века есть страницы, всем хорошо известные. Не потому ли при произнесении имен академиков А.А. Шахматова и Л.В. Щербы, Б.А. Ларина и В.В. Виноградова, профессоров Н.Н. Дурново и И.Г. Голанова и многих других всегда возникает чувство благоговения перед их трудами и немалыми человеческими подвигами. Ведь жили они в сложную эпоху, крушившую одно и прославлявшую иное. И остаться в те годы самим собой, сохранив веру в науку и ее традиции, быть преданным и последовательным в своих поступках - смогли немногие. И среди них Сергей Иванович Ожегов - лексиколог, педагог, популяризатор науки о русском языке, создатель знаменитого, незаменимого Словаря русского языка.

стр. 45

Сергей Иванович Ожегов родился 23 сентября (по новому стилю) 1900 года в поселке Каменное Новоторжского уезда Тверской губернии, где отец его Иван Иванович Ожегов работал инженером-технологом на местной фабрике. У С.И. Ожегова (он был старший из детей) было два брата: средний Борис и младший Евгений. Если взглянуть на фотографии, где С.И. Ожегов снят сначала 9- летним ребенком, затем 16-летним юношей и, наконец, уже взрослым мужчиной, то можно заметить яркую отличительную черту этих разновозрастных портретов - удивительно живые, горящие, "электрические" глаза, по-детски непосредственные, но даже на ранней карточке - мудрые, как бы вобравшие в себя родовую ответственность.

В канун Первой мировой войны семья С.И. Ожегова переезжает в Петроград, где он оканчивает гимназию. По словам Сергея Сергеевича Ожегова, сына ученого, у Сергея Ивановича была "бурная, горячая молодость": он увлекался футболом, только-только входившим тогда в моду, состоял в спортивном обществе.

В 1918 году Сергей Ожегов поступает в университет. Много позднее он редко рассказывал о своих генеалогических корнях и увлеченности именно филологией. И понятно почему: едва ли было возможно в те годы говорить и даже упоминать о том, что в роду были особы духовного сана. Мать Сергея Ивановича Александра Федоровна (в девичестве Дегожская) приходилась внучатой племянницей известному филологу и педагогу, профессору Петербургского университета, протоиерею Герасиму Петровичу Павскому (1787-1863). Его "Филологические наблюдения над составом русского языка" были при жизни автора удостоены Демидовской премии и изданы дважды. Так Императорская Академия наук отметила труд уважаемого русского ученого. Его почитали, с ним не раз обсуждали проблемы филологии многие ученейшие мужи: А.Х. Востоков, И.И. Срезневский, Ф.И. Буслаев. Конечно же, об этом знал С.И. Ожегов. Может быть, он ощущал в себе внутреннюю потребность продолжить дело своего предка. Потому филологический выбор был для молодого С.И. Ожегова сознательным и вполне определенным. Тогда, заметим, надо было иметь и немалое мужество, чтобы в голодные, страшные годы решить посвятить свое будущее науке.

Но начавшиеся занятия были скоро прерваны; С.И. Ожегова призвали на фронт. Так судьба предъявила ему первое, по-настоящему мужское испытание, которое он выстоял, участвуя в боях на западе России, у Карельского перешейка, на Украине. Окончив военную службу в 1922 году в штабе Харьковского военного округа, Ожегов сразу же приступил к занятиям в университете на факультете языкознания

стр. 46

и материальной культуры. В 1926 году он завершает курс обучения, поступает в аспирантуру и ближайшие годы усиленно занимается языками и историей родной словесности: участвует в семинаре Н.Я. Марра и слушает лекции С.П. Обнорского в Институте истории литератур и языков Запада и Востока в Ленинграде. К этому времени относятся его первые научные опыты. В собрании С.И. Ожегова в Архиве РАН сохранился "Проект словаря революционной эпохи" - предвестник будущей капитальной работы авторского коллектива под руководством Д.Н. Ушакова, где С.И. Ожегов был одним из самых активных участников, "движителей", как называл его учитель.

Следует заметить, что научная атмосфера в Ленинграде 1920-х годов способствовала творческому росту ученого. Там преподавали его старшие коллеги и соратники: Б.А. Ларин, В.В. Виноградов, В.В. Томашевский, Л.П. Якубинский. Старая академическая профессура, имевшая большой опыт и богатые традиции, также поддерживала первые шаги в науке молодого талантливого исследователя. Как подметил в своей книге Л.И. Скворцов, "кроме В.В. Виноградова, представление его (С.И. Ожегова. - О.Н.) в аспирантуру подписали профессора ЛГУ Б.М. Ляпунов и Л.В. Щерба" (Скворцов Л.И. С.И. Ожегов. М., 1982. С. 21). Это были известнейшие ученые своего времени, глубокие знатоки славянских литератур, языков и диалектов, не только теоретики науки, но и тонкие экспериментаторы (вспомним знаменитую лабораторию фонетики, которую организовал Л.В. Щерба).

С конца 1920-х годов С.И. Ожегов работает над большим изданием - "Толковым словарем русского языка" (Ушаковским словарем, как назвали его позже). Это было время, исключительно плодотворное для С.И. Ожегова. Он с увлечением погрузился в словарную работу, а окружали его коллеги, составлявшие цвет отечественной филологической науки: Г.О. Винокур, В.В. Виноградов, Б.А. Ларин, Б.В. Томашевский и прежде всего Дмитрий Николаевич Ушаков. Этого легендарного русского ученого, исключительного педагога, самобытного художника, собирателя и любителя народной старины, мудрого и мужественного человека и, наконец, заботливого и чуткого отца "ушаковских мальчиков" С.И. Ожегов просто боготворил.

Нам сегодня сложно представить себе, какая огромная ответственность лежала на Д.Н. Ушакове, когда была задумана идея создать первый толковый словарь советской эпохи (кстати, по иронии судьбы, именно за отсутствие этой самой "советскости" и, наоборот, за "мещанство" и уклонение от актуальных в то время задач беспощадно критиковали этот труд противники), и какие нападки пришлось всем им

стр. 47

вынести. Развернувшаяся дискуссия 1935 года напоминала печальную кампанию революционных лет, ставившую себе целью изгнать компетентных и самостоятельных ученых. И здесь в ход шли все методы. Вот как об этом сообщал С.И. Ожегов в письме Д.Н. Ушакову от 24 декабря 1935 года, имея в виду М. Аптекаря, их штатного обвинителя: "Основные положения "критики": политически незаостренный, беззубый, демобилизующий классовую борьбу <...> "Хулиганско-кабацкая", терминология, тоже "разоружает". Причина - неисправимый индоевропеизм, буржуазное и мелкобуржуазное мышление <...> Будет еще бой! <...> А вообще много было курьезного и преимущественно мерзкого, гнусного. Несмотря на всю гнусность <...> все эти мнения отражают хоть боком известные настроения, с которыми надо считаться, тем более, что они вполне реальны"(1).

Нелегко происходили дискуссии среди самих авторов, с их иногда непримиримой позицией. Думается, что С.И. Ожегов и здесь был весьма способным: по своему душевному складу очень деликатный и мягкий, не умевший идти "напролом", он немало помогал Д.Н. Ушакову, "сглаживая углы". Недаром в среде "ушаковских мальчиков" (так называли учеников Д.Н. Ушакова) он слыл большим дипломатом и имел прозвище "Талейран".

В 1936 году С.И. Ожегов переезжает в Москву. Позади аспирантские годы, преподавание в Государственном институте истории искусств, педагогическом институте им. А.И. Герцена, позади первые "испытания на прочность": после выхода 1-го тома Толкового словаря в Ленинграде разгорелась острая дискуссия, ставившая своей целью опорочить детище Д.Н. Ушакова, запретить издание словаря. Многие письма тех лет, с которыми нам удалось ознакомиться, прямо говорили о "политических" последствиях, ожидающих его авторов.

Приехав в Москву, С.И. Ожегов очень быстро вошел в ритм столичной жизни. Но главное - его учитель и друг Д.Н. Ушаков находился теперь рядом, и общение с ним стало постоянным. В 1937-1941 гг. С.И. Ожегов преподает в Московском институте философии, литературы и искусства. Его увлекают не только сугубо теоретические курсы, но и язык поэзии и вообще художественной литературы, произносительная норма (недаром он вслед за Д.Н. Ушаковым, которого считали крупнейшим специалистом по стилистике речи, позже консультирует редакторов на радио). С.И. Ожегов слился с Москвой, но все же даже годы спустя любил бывать в городе своей юности и гостить у проверенного друга, талантливейшего ленинградского филолога Бориса Александровича Ларина.

стр. 48

В Ленинграде жили и его два брата. Их трагическая, исполненная какого-то фатального знамения судьба и потеря родных были еще одним тяжелым испытанием С.И. Ожегова, испытанием, которое, кажется, он мужественно нес в себе всю жизнь. Еще до войны умер младший брат Евгений, заразившись туберкулезом. Умерла и его маленькая дочка. Когда наступила война, средний брат - Борис, проживавший также в Ленинграде, по причине слабого зрения не смог уйти на фронт, но активно участвовал в оборонительном строительстве. Оказавшись в блокадном городе, он умер от голода, оставив после себя жену и двух маленьких детей. Вот как об этом писал С.И. Ожегов своей тете в Свердловск 5 апреля 1942 года: "Дорогая тетя Зина! Наверно, не получила ты моего последнего письма, где я писал о смерти Бори 5 января. А на днях получил еще, новое горестное известие. В середине января умер Борин сын Алеша, 26 января мама скончалась, а 1 февраля Борина жена Клавдия Александровна. Никого теперь у меня не осталось. Не мог опомниться. Четырехлетняя Наташа жива, еще там. Вызываю ее к себе в Москву, м<ожет> б<ыть> удастся перевезти. Буду сам пока нянчить..." (из архива Н.С. Ожеговой).

Работа над Словарем закончилась в предвоенные годы. В 1940-м вышел последний, 4-й том. Это было настоящим событием в научной жизни. А Сергей Иванович Ожегов жил уже новыми замыслами... Один из них, подсказанный Д.Н. Ушаковым, он намеревался реализовать в ближайшие годы. Это был план составления популярного толкового однотомного словаря. Но осуществление этой идеи отодвинулось на годы. Шла война...

Ученые коллективы спешно эвакуировались в августе-октябре 1941 года. Одних, таких, как В.В. Виноградов, "неблагонадежных", отправили в Сибирь, других - в Поволжье и на юг страны. Многие словарники оказались в Узбекистане - практически весь Институт языка и письменности. Д.Н. Ушаков сообщал позже об этом "путешествии" в письме к своему ученику Г.О. Винокуру: "Вы были свидетелем нашего скоропалительного отъезда в ночь на 14.Х. Как мы ехали? Казалось, что плохо (тесно, спали вроде как по очереди и т.д.); ...два раза в пути, в Куйбышеве и Оренбурге, нам по какому-то распоряжению выдали хлеба по огромной буханке на ч<елове>ка. Сравнить это с той массой горя, страданий и жертв, к<ото>рые выпали на долю тысячам и тысячам других! - В нашем поезде один вагон - академический, другие: "писатели", киношники (с Л. Орловой - сытые, избалованные нахлебники в мягком вагоне)..."(2)

С.И. Ожегов остался в Москве, не прекращая своих занятий. Он разработал курс русской палеографии и преподавал его студентам пединститута

стр. 49

в военные годы, дежурил в ночных патрулях, охранял "родной дом" - впоследствии Институт русского языка. (В эти годы С.И. Ожегов исполнял обязанности директора Института языка и письменности.) Желая хоть в чем-то быть полезным стране, вместе с другими оставшимися коллегами он организует языковедческое научное общество, изучает язык военного времени. Многим не нравилось поведение ученого, и он откровенно в письме к Г.О. Винокуру сообщал об этом:

"Зная отношение ко мне некоторых ташкентцев, я и к Вашему молчанию склонен относиться подозрительно! Меня ведь винят и в болезни ДН (т.е. Ушакова. - О.Н.), и за отказ ехать из Москвы, и за создание в Москве "общества" лингвистического, как там кажется называют, и еще за многое..."(3).

Оставаясь в столице, С.И. Ожегов помогал многим своим коллегам, находившимся в тяжелейших условиях в эвакуации, возвратиться в скором времени в Москву для продолжения совместной словарной работы. Не вернулся только Д.Н. Ушаков. Последние недели его страшно мучала астма: ташкентская погода отрицательно повлияла на его здоровье, и он скоропостижно умер 17 апреля 1942 года. 22 июня, спустя два месяца, ученики и коллеги почтили память Д.Н. Ушакова заседанием филологического факультета Московского университета и Института языка и письменности, где были прочитаны проникновенные доклады. В числе выступавших был и С.И. Ожегов. Он говорил о главном деле жизни своего учителя - "Толковом словаре русского языка"(4).

В 1947 году С.И. Ожегов вместе с другими сотрудниками Института русского языка направляет письмо И.В. Сталину(5) с просьбой не переводить Институт в Ленинград, что могло бы существенно подорвать ученые силы. Сформированный в 1944 году, по мнению авторов письма, Институт выполняет ответственные функции в деле изучения и пропаганды родного языка. Мы не знаем, какова была реакция руководителя государства, но понимаем всю ответственность этого поступка, за которым могли последовать и иные, трагические события. Но Институт был оставлен на прежнем месте, и С.И. Ожегов занялся своим "детищем" - "Словарем русского языка". 1-е издание однотомника вышло в 1949 году и сразу же обратило на себя внимание читателей, ученых и критиков. С.И. Ожегов получал сотни писем с просьбами прислать словарь, объяснить то или иное слово. Многие обращались к нему за консультацией, и никому ученый не отказывал.

"...Известно, что пролагающий новую дорогу встречает много препятствий", - писал знаменитый предок С.И. Ожегова Г.П. Павский(6). Так и С.И. Ожегов удостоился не только заслуженной похвалы и уравновешенной

стр. 50

оценки, но и весьма тенденциозной критики. 11 июня 1950 года газета "Культура и жизнь" опубликовала рецензию некоего Н. Родионова с характерным названием "Об одном неудачном словаре", где автор, подобно тем (в ушаковские времена) критикам, пытался опорочить "Словарь", применяя все те же, политические методы устрашения. С.И. Ожегов написал ответное письмо редактору газеты, а копию послал в "Правду"(7). В этом письме С.И. Ожегов не старался унизить горе-рецензента, а предъявлял ему обоснованно жесткую аргументацию, опираясь только на научные филологические принципы, и в итоге одержал победу.

При жизни ученого Словарь выдержал 8 изданий, и С.И. Ожегов над каждым из них тщательно работал, продумывал ошибки и недочеты. Не без спора проходило и обсуждение Словаря в академическом кругу. Бывший преподаватель С.И. Ожегова, а позднее академик С.П. Обнорский, выступивший редактором 1-го издания Словаря, позже не смог разделить позиции С.И. Ожегова, и наметившиеся еще в конце 1940-х годов разногласия привели к отказу С.П. Обнорского от участия в этом издании. Чтобы была ясна суть их спора, приведем небольшой фрагмент из его письма. Так, оппонент С.И. Ожегова пишет: "Конечно, всякая орфография условна. Я понимаю, что в спорных случаях можно условиться там-то писать слитно, или раздельно, или с дефисом, или с малой, или с большой буквы. С этим я соглашаюсь, как мне ни противно по Ушакову читать "причем" (ср. при этом!) [я вижу все-таки "при чем"]. Но писать "горий" вм<есто> "горский", "высий" вм<есто> "высший", "вящий" вм<есто> "вящший" это произвол. Это все равно, что условиться "дело" писать через "деко", например. Я на такой произвол идти не могу. Пусть идет кто-нибудь другой, для которого и "корова" можно писать через два ятя и т.д."(8). Были и другие, не только личные, но и издательские разногласия.

Любопытен такой эпизод, почерпнутый нами из "Филологических наблюдений" Г.П. Павского. Как кажется, и он не раз встречал неодобрительные возгласы, но находил мужество отстаивать собственный взгляд. И этот пример был для С.И. Ожегова весьма показателен: "Есть люди, которым не нравится мое сличение Русских слов с словами иноземных языков. Им кажется, что при таком сличении уничтожается самобытность и самостоятельность Русского языка. Нет, я никогда не был того мнения, что Русский язык есть сборник, составленный из разных языков иноплеменных. Я уверен, что Русский язык образовался по собственным своим началам..."(9).

Чем же интересен и полезен "Словарь" С.И. Ожегова? Полагаем, что это своего рода лексикографический эталон, жизнь которого продолжается

стр. 51

и сейчас. Трудно назвать другое такое издание, которое было бы столь популярно и не только из-за того фонда слов и продуманной концепции, идущей со времени Д.Н. Ушакова, но и из-за постоянной кропотливой работы и грамотного "осовременивания" Словаря(10).

1940-е годы были одними из самых плодотворных в жизни С.И. Ожегова. Он много работал, а родившиеся в недрах его души будущие проекты нашли удачное воплощение позднее, в 1950-е годы. Один из них был связан с созданием Центра по изучению культуры речи, Сектора, как его позже назвали. С 1952 года и до конца жизни он возглавляет Сектор, одним из центральных направлений которого стали изучение и пропаганда родной речи. С.И. Ожегов и его сотрудники выступали по радио, консультировали дикторов и театральных работников, заметки ученого нередко появлялись в периодической печати, он был постоянным участником литературных вечеров в Доме ученых, приглашал для сотрудничества с Сектором таких писателей-знатоков родной словесности, как К.И. Чуковский, Лев Успенский, Ф.В. Гладков, ученых, деятелей искусства. Тогда же начали выходить под его редакцией и в соавторстве знаменитые словари произносительных норм, к которым прислушивались, которые знали и изучали даже в далеком зарубежье.

В 1950-е годы в системе Института русского языка появляется периодическое издание - научно-популярная серия "Вопросы культуры речи", организатором и вдохновителем которой стал С.И. Ожегов. Именно в этом сборнике была напечатана впоследствии нашумевшая статья Т.Г. Винокур "О языке и стиле повести А.И. Солженицына "Один день Ивана Денисовича""(11). В "Вопросах культуры речи" проходили апробацию работы молодых коллег и учеников С.И. Ожегова, ставших затем известными языковедами-русистами - Ю.А. Бельчикова, В.Л. Воронцовой, Л.К. Граудиной, В.Г. Костомарова, Л.И. Скворцова, Б.С. Шварцкопфа и многих других. То внимание и уважение к начинающим талантливым исследователям, которое всегда оказывал С.И. Ожегов моральной поддержкой, дружеским участием и просто человеческой помощью, неизменно привлекало к нему людей. Сергей Иванович умел разглядеть в человеке индивидуальность, почувствовать ее каким-то своим внутренним "осязанием". Поэтому молодое поколение, сплотившееся вокруг своего учителя - "могучая кучка" - как назвал их однажды в письме к нему К.И. Чуковский, - раскрылось уже при нем, показав и доказав свою приверженность его идеям и замыслам.

Еще одним делом жизни (наряду с изданием "Словаря русского языка") была подготовка нового научно-популярного журнала "с человеческим лицом". Им стала "Русская речь" (первый номер вышел после

стр. 52

смерти С.И. Ожегова, в 1967 году), пользующаяся успехом и заслуженным уважением и сейчас.

Являясь глубоким академическим специалистом, занимаясь преподавательской деятельностью (он многие годы работал в МГУ), С.И. Ожегов все же не был кабинетным ученым и живо откликался с присущей ему доброй иронией на те языковые изменения, которые начинали входить в обиход рядового человека космической эпохи. Он лояльно относился к "словесным проказам" молодежи, прислушивался к ней, хорошо знал и мог оценить применяемый в особых случаях жаргон - то, что является столь популярным и актуальным в наши дни.

В статье, посвященной 90-летию со дня рождения С.И. Ожегова, одна из его учениц Л.К. Граудина так писала о самобытном подходе ученого к миру изменяющихся слов и явлений: "С.И. Ожегов неоднократно повторял мысль о том, что нужны экспериментальные (курсив наш. - О.Н.) исследования и постоянно действующая служба русского слова. Обследования состояния норм литературного языка, анализ действующих тенденций и прогнозирование наиболее вероятных путей развития - эти стороны <...> "разумной и объективной оправданной нормализации" языка составляют важную часть деятельности отдела культуры речи и в наши дни"(12).

Последние годы жизни С.И. Ожегова не были простыми. Институтская деятельность ученого была омрачена нападками на него некоторых "коллег", называвших Сергея Ивановича "не ученым" (sic!), старавшихся унизить по- всякому, замалчивая его роль и вклад в науку. Будь он более прагматичным в своих интересах или же угодливым властям, он, без сомнения, мог бы иметь "лучшую репутацию". Но Сергей Иванович был прежде всего искренним по отношению к самому себе и далеким от политической конъюнктуры в науке. А оно, поколение новых "марристов", дышало ему в затылок и выдвигалось вперед...

Сын ученого, С.С. Ожегов, так однажды поведал о своем отце: "Отзвуки молодости, своеобразное "гусарство" всегда жили в отце. Всю жизнь он оставался худощавым, подтянутым, внимательно следящим за собой человеком. Спокойный и невозмутимый, он был способен и на непредсказуемые увлечения. Он нравился и любил нравиться женщинам..."(13). Его расположенность к Человеку, большая личная наблюдательность являлись неотъемлемыми чертами жизнелюбивого характера Сергея Ивановича. Оттого, наверное, он не был категоричен в своих оценках и не судил строго людей.

О его душевных качествах нам немало рассказали письма к ученому - не те, что становятся "добычей" исследователей, ищущих громких имен, а многочисленные отзывы его ныне забытых коллег, которые преисполнены самых сердечных, искренних чувств. Один из них, работавший

стр. 53

в конце 1950 - начале 1960-х гг. по договору в Секторе культуры речи, Е.А. Сидоров, писал Сергею Ивановичу 19 августа 1962 года: "С чувством не только глубокого удовлетворения, но и большого удовольствия пишу я Вам эти строки, дорогой Сергей Иванович, - вспоминая последнюю нашу беседу, не длинную, но такую душевную. Она, беседа эта - как и письмо Ваше, - так меня растрогала, что сейчас вот я чуть не написал "мой дорогой друг"... Уж не обессудьте на этом! Но нельзя ведь не быть растроганным: новый наступающий - космический!! (размах-то какой!) - век ничуть, видимо, не отражается на душевности таких отношений, какие, к моей неподдельной радости, установились между нами"(14). В другом письме Е.А. Сидоров писал Сергею Ивановичу, что если не будет возможности оплачивать его работу для Сектора, то он по-прежнему готов для него (а, значит, прежде всего для С.И. Ожегова) трудиться и просил принять уверение в этой его позиции и неизменных чувствах почтения к старшему коллеге.

Сергей Иванович Ожегов буквально притягивал к себе людей бескорыстным служением науке, глубиной своего интеллекта, исключительной деликатностью и особым обаянием.

Его облик - и внешний, и внутренний - был удивительно гармоничен, а священническое лицо, аккуратная седая бородка и манеры старого аристократа вызывали иногда курьезные случаи. Однажды С.И. Ожегов, Н.С. Поспелов и Н.Ю. Шведова приехали в Ленинград. Выйдя из поезда, они сели в такси и попросили водителя отвезти их в Академию (наук), но, вероятно, смущенный видом и манерами Сергея Ивановича, тот привез их в ... духовную академию.

В последние годы С.И. Ожегов не раз говорил о смерти, рассуждал о вечном. Наверное, перед его глазами проходили прожитые дни нелегкой жизни, где лишения шли бок о бок с надеждой и верой, поддерживавшими его в трудные минуты... Говорят, что во времена репрессий на С.И. Ожегова - не физических, а моральных, но доставлявших ему, пожалуй, еще большую боль, чем физическая, - в, казалось бы, относительно спокойные 1960-е годы, он не противостоял своим клеветникам, ибо жил по иным, духовным принципам, но, будучи не в силах сдержать страдания и боль от выпадов тех, кто его окружал,.. плакал.

С.И. Ожегов скончался 15 декабря 1964 года.

Он просил, чтобы его похоронили на Ваганьковском кладбище по христианскому обычаю. Но это желание Сергея Ивановича исполнено не было, его прах покоится в стене Новодевичьего некрополя. Наталия Сергеевна Ожегова рассказывала, что слово "Бог" в их семье присутствовало постоянно. Нет, это не было религиозным культом, и дети воспитывались в светских условиях, но само прикосновение и мироощущение Духа неизменно сопутствовало всему тому, что делал Сергей Иванович. В те непримиримые времена, когда государственной религией был коммунизм, а советский "ученый- интеллигент" уже имел

стр. 54

иной облик, С.И. Ожегова называли русским барином (выражение А.А. Реформатского). Видимо, его человеческая суть внутренне противостояла окружающему миру. Он обладал своей " поступью", имел изысканные манеры, по-особому присаживался (не "бухался с ног") и говорил, оставаясь все тем же простым, доступным, мягким человеком. В семье Сергея Ивановича никогда не было ханжества по отношению к религии, но, с другой стороны - не было и "показного молебна". Единственный праздник, который он свято соблюдал, - это Пасха. Тогда он ходил ко всенощной в Новодевичий монастырь...

В "Русском словаре языкового расширения" А.И. Солженицына есть такое слово - "богорадить", то есть посвящать себя богоугодным делам. Сергей Иванович Ожегов и был таким "богорадным", "хорошим русским человеком и славным ученым"(15), жизнь которого, все же слишком короткая, но яркая, стремительная, богатая событиями и встречами, - достойна нашей памяти.

Мы не раз обращались к известному ученому XIX столетия, предку С.И. Ожегова протоиерею Г.П. Павскому. Предисловие ко 2-му изданию его книги завершается такими словами, очевидно, близкими и понятными не менее талантливому потомку, который, быть может, хранил в себе эту сокровенную мысль и следовал ей всю жизнь: "...углубляться и выискивать основание всякого дела и слова есть мое любимое занятие. А любимое дело делают про себя, не спросясь других, без особенных посторонних видов"(16).

В приложении к статье публикуется неизвестный фрагмент переписки С.И. Ожегова ленинградского периода жизни. Он интересен не только деталями обсуждения одного общего проекта, в котором были задействованы В.В. Виноградов, А.А. Реформатский и С.И. Ожегов в середине 1930-х годов, но и тем обстоятельством, что история отечественного языкознания данного периода почти не изучена (за исключением судеб репрессированных ученых). В представленных письмах раскрываются идеи, связанные с обсуждением рукописи книги Е.П. Иванова "Меткое московское слово". В них намечены те критерии и основы работы с текстом, которые во многом определяли стиль и строй "лингвистической" натуры каждого из участников.

С.И. Ожегова и А.А. Реформатского связывала многолетняя дружба и особое, по-видимому, только им понятное "осязание жизни". В научных взглядах и школах, они, скорее, были представителями разных направлений, но в дружбе и ученой позиции у них много общего.

стр. 55

А.А. Реформатский - С.И. Ожегову

19 октября 1934 г.

Сергею Ивановичу Ожегову

Ленинград, Фонтанка, д. 144, кв. 109.

Уважаемый Сергей Иванович!

Издательство Academia обращается к Вам с просьбой взять на себя одну работу.

История вопроса вкратце такова: этнограф Е.П. Иванов предложил Издательству опубликовать его записи быта и словесности различных ремесел, цехов, профессий и сословий(17). Материал был прорецензирован В.В. Виноградовым, которому и поручили отредактировать эту рукопись. В.В. Виноградов сократил рукопись вдвое, дал ряд библиографических ссылок, объяснил ряд редких слов и написал статью, в которой отметил целый ряд дефектов материала Е.П. Иванова, указав на ценность самого собрания записей.

И то и другое безусловно верно: записи, сделанные в течение 30 лет, - богатейший материал, но его подача, несмотря на обработку В.В. Виноградова, все же не позволяет считать рукопись готовой к сдаче в набор. Объясняется это тем, что Виктор Владимирович не имел многих источников под руками и, очевидно, достаточно точной инструкции от издательства.

Основные дефекты рукописи следующие:

1) В разбивке материала по профессиям и ремеслам не всегда учтено, является ли данное выражение элементом этой именно профессиональной лексики или же является уже достоянием общелитературного языка.

2) Объяснение слов то даны в виде сносок, то отнесены в словарик, то иногда интерпретированы в самый текст "острословиц".

3) Не в порядке орфография острословиц: В.В. Виноградов пишет: "Самые приемы записывания звучащей речи у Е.П. Иванова далеки от научно- исследовательских требований. Стремясь сохранить особенности речи, Е.П. Иванов, в сущности, лишь ломает традиционную орфографию и не дает надежного материала для лингвиста".

Действительно, наряду с законной регистрацией некоторых диалек-тальных черт (напр., яе, жана и т.п.) - другие черты этого же говора в тех же примерах - не отмечены. Кроме того богато искажена русская орфография такими написаниями, как: ево, самово, севодня, што, щастье, трескаетца и т.п. - т.е. случайные фонетические записи орфоэпической литературной речи - диалектальность этих написаний явно мнимая.

4) Ряд слов и выражений остался необъясненным, а они непонятны.

5) Самое трудное - это стиль изложения самого Иванова. Правильно пишет В.В. Виноградов: "Собирателю присущ своеобразный демократический эстетизм" - можно еще резче сказать: описания Иванова

стр. 56

изложены в стиле любования старинкой, курьезностью, в стиле народнической романтизации жизни и творчества "ремесленного люда".

Вот те вопросы, которые нуждаются в доработке в этой интересной рукописи. Почти все эти вопросы были поставлены Виноградовым, и многое он успел сделать, но перечисленные пункты не доделаны.

Полагая, что Вы, как ученик Виктора Владимировича, лучше, чем кто-либо другой, сможете завершить это интересное дело, Издательство Academia просит Вас срочно ответить по адресу: Москва, Больш<ой> Вузовский пер., д. 1, и надеется на Ваше согласие.

По поручению Редсектора (А. Реформатский)

Архив РАН. ф. 1516. On. 2. Ед. хр. N 131. Лл. 2-2 об. Машинопись без подписи на бланке издательства "Academia".

А.А. Реформатский - С.И. Ожегову

Ленинград, 103, Фонтанка 144, кв. 109.

Уважаемый Сергей Иванович!

Очень рад Вашему согласию поработать над материалами Е.П. Иванова. Они стоят того, чтобы их опубликовать в надлежащем виде.

Прежде всего отвечаю на Ваши вопросы:

1) Речь идет не о "значительной реконструкции текста", а о "правке имеющихся недочетов", так как В.В. Виноградов уже многое сделал и сделал правильно.

2) Ваше юридическое положение Редакция хотела бы определить так: на титуле будет стоять "под редакцией В.В. Виноградова", а во вступительной статье должно быть указано, что "тогда-то и такую-то работу проделал С.И. Ожегов" (редакция этого абзаца предлагается Вам).

3) Материальные условия должны прежде всего установить Вы, познакомившись с материалами и решив, что из предложенных нами задач Вы выполните.

4) Материал Вам "при сем" препровождается: прежде всего обратите внимание:

а) на необъясненное непонятное (многое);

б) на орфографию записей (памятуя то, что я писал Вам в прошлом письме);

в) на включение тех или иных "острословиц" в размеченные Виноградовым рубрики (многие связаны случайно через сообщение представителем данной профессии, многие уже давно достояние литер<атурного> языка и т.п.);

стр. 57

г) на последнюю часть - насчет "обывательского плоского анекдота" и проч. Виноградов многое вычеркнул, но, по-моему, некоторые номера из оставшегося возбуждают сомнение (критерий тут не в "пристойности", а в лингвистической ценности того или иного кусочка);

д) на расположение материала в отдельных рубриках: то, с рассуждения Иванова, и острословицы идут как иллюстрации, то они предшествуют рассуждениям, и тогда рассуждения приобретают характер примечаний. Нельзя ли это унифицировать, избежав натяжек;

е) на слабо<сть> объяснений: надстрочно, о словарике, в тексте (если решить, что словарик дополнение, то упомянутых в тексте слов там не должно быть - их надо перенести в выноски, из текста также надо вывести объяснения в выноски);

ж) на замену многоточиями: надо выверить - количество точек должно соответствовать количеству пропущенных букв;

з) на географические наименования: они в большинстве случаев даны по губерниям, м<ожет> б<ыть>, так и сохранить, а где-то оговорить это, чтобы не было недоразумений с Главлитом.

5) Самый трудный вопрос о стиле и способе изложения самого Е.П. Иванова; боюсь, что если его править - придется заново писать; может быть, в некоторых случаях смягчить его "лирический пафос" и обезвредить его "народническую фразеологию". И сверх того, где-то во вступительной статье порезче "отмежеваться" от его восприятия этого материала.

6) Полагаю, что, ознакомившись с материалом, Вы подробно напишете обо всем затронутом в нашей переписке, а также пришлете конкретный план Вашей работы с указаниями сроков и желаемой оплаты.

7) В дальнейшем соберу свои записки и пришлю Вам нотабены к размеченным отдельным случаям.

(А. Реформатский)

"31" октября 1934 г.

Получение рукописи прошу подтвердить.

Секр<етарь> редактора <Антокольская>

Там же. Лл. 3-3 об. Авторизованная машинопись с подписью Антокольской.

С.И. Ожегов - А.А. Реформатскому(18)

<Ленинград>, 17/Х1-<19>34

Многоуважаемый Александр Александрович!

Я с интересом прочел рукопись Иванова. Ценность материалов, собранных в ней, - несомненна. И для этнографа, и для фольклориста, и

стр. 58

особенно для языковеда. Но в теперешнем своем состоянии рукопись, действительно, такова, что оставляет в тени многие, весьма ценные компоненты, затрудняет пользование материалами специалисту и понижает доходчивость материала - для учителя. Виктором Владимировичем произведена большая работа в области композиции материала, толкования слов и выражений, освещения некоторых проблем профессиональной речи. Однако, как Вы указывали, в теперешних его условиях он был лишен возможности завершить работу.

А завершение работы, которое придаст книге вполне законченный вид, отвечающий всем требованиям пользования его, должно заключаться, с моей точки зрения, в следующем.

1) В целях единства развития темы (деревня - город) в первом разделе должна быть произведена перестановка: быт и словесн<ость> проф<ессиональных> групп деревни на первое место, затем проф<ессиональные> группы города. А дальше уже идут, как естественное продолжение, быт и слов<есность> торговцев дер<евни> и города (разд<ел> II) и т.д.

2) Расположение материала должно быть, безусловно, унифицировано: во всех рубриках должно идти повествование Иванова о быте и пр<очем>, а потом языковые записи. При этом придется соответствующим образом оформить концы и начала отдельных рубрик, что можно сделать и, пожалуй, без натяжек. Тогда книга приобретет стройность: описание быта как композиционный центр, и как иллюстрация - записи речи.

3) Классификация записей как внутри отдельных рубрик, так и в последнем разделе (приложения) записи расположены в самом причудливом порядке: записи разговоров перемешаны с пословичными выражениями, с "острословицами", с частушками, прибаутками и пр. Это производит невыгодное впечатление. И внутри рубрик изложения, а в особенности в приложениях необходимо произвести классификацию записей по лингвистическим признакам, чтобы дать возможность пользоваться ими. Это работа большая, но совершенно необходимая. О ней Вы не писали.

4) Объяснение слов и выражений. В технике этого действительно разнобой. Я пришел к такому выводу: в тексте Иванова и в тексте записей не до<лжно> б<ыть> никаких объяснений, кроме тех, к<ото>рые вызываются изложением. Объяснения в выносках очень отягощают текст и крайне неудачны для справок; а этот момент очень важен, т.е. имеются слова, выражения и значения, не зафиксированные существующими словарями (Даль, Акад.(19)). Кроме того есть слова, требующие объяснения и встречающиеся не раз. Поэтому я считаю необходимым вынести все объяснения слов в конец книги в виде словаря, а в тексте объясняемые слова пометить звездочкой. Полезно было бы также и слова из текста Иванова (те, что представляют интерес) поместить также в этот словарь, но уже без объяснений, а с указаниями стр<аницы>, где они

стр. 59

находятся. Компактные словники (вроде офенского, воровского) можно оставить в тексте... Такой словарь мог бы иметь большое значение. В выносках сохранить только объяснения целых фраз и речений.

5) Среди "непристойных" записей есть сомнительные по лингв<истической> ценности. При классификации отдельные случаи станут совершенно очевидными.

6) Особую орфографию записи сохранять только в тех случаях, когда она раскрывает своеобразие морфологической структуры слова или связана с его значением.

7) Географическую номенклатуру по губерниям можно оставить.

8) О тексте и стиле Иванова. Сама тема, конечно, допускает стиль "наивного реализма" описаний и воспоминаний. Правки здесь могут быть сведены к минимуму. Нужны правки, указанные в п<ункте> 2. Слишком выпирающий "лирический пафос", по моим наблюдениям, можно изъять почти безболезненно. Не выдерживают никакой критики места, где даются экономические рассуждения (напр<имер>, о причинах отхожих промыслов); они уж очень наивны, их следует ограничить. Это общеизвестные вещи.

9) Как в тексте, так и в записях есть ссылки на литературные источники, цитирование их (иногда даже без точного указания, напр<имер>, об юродивом Ив<ане> Яковлевиче и др.). Есть перепечатки материалов с указанием источника. Это ставит вопрос об использ<овании> источников. В тексте - ряд имен, описаний, требующих реального и библиографического комментария. Основание библиографическому аппарату уже заложено В<икторо>м Вл<адимировиче>м. Это, естественно, ставит вопрос о библиографическом аппарате для других тем книги. Об этом Вы тоже не писали, а это вызывает сомнения.

Такова схема моего плана работы, если Вам угодно будет принять ее. Тут "правка недочетов", но в "реконструктивном" плане, что заставляет думать о достаточно серьезном сроке (а Ваши предположения о желательных сроках мне неизвестны).

Жду в ближайшее время Вашего мнения и окончательного решения по существу поставленных в моих пунктах вопросов, т.к. они не во всем и не совсем совпадают с изложенными в Ваших письмах указаниями.

<С.И. Ожегов>

Там же. Лл. 4-5.

Примечания

1 Архив РАН. Ф. 1516. Oп. 2. Ед. хр. N 136. Лл. 14-14 об.

2 РГАЛИ. Ф. 2164. Oп. 1. Ед. хр. N 335. Л. 27.

3 РГАЛИ. Ф. 2164. Oп. 1. Ед. хр. N 319. Л. 12 об.

4 Выступление С.И. Ожегова и других участников того памятного заседания

стр. 60

были опубликованы Т.Г. Винокур и Н.Д. Архангельской. См.: Памяти Д.Н. Ушакова (к 50-летию со дня смерти) // Известия РАН. Серия литературы и языка. Том. 51. 1992. N 3. С. 63-81.

5 Архив РАН. Ф. 1516. Oп. 1. Ед. хр. N 223.

6 Павский Г.П. Филологические наблюдения над составом русского языка. Изд. 2-е. СПб., 1850. С. 111.

7 Архив РАН. Ф. 1516. Oп. 1. Ед. хр. N 225.

8 Архив РАН. Ф. 1516. Oп. 2. Ед. хр. N 113. Л. 5. об.

9 Павский Г.П. Указ. соч. С. V.

10 В архиве Н.С. Ожеговой сохранился любопытный документ - копия письма С.И. Ожегова в государственное издательство "Советская энциклопедия" от 20 марта 1964 года, где ученый, в частности, пишет: "В 1964 году вышло новое стереотипное издание моего однотомного "Словаря русского языка". Сейчас работает образованная при Отделении литературы и языка АН СССР Орфографическая комиссия, рассматривающая вопросы упрощения и усовершенствования русской орфографии. В недалеком, по-видимому, будущем эта работа завершится созданием проекта новых правил правописания. В связи с этим я нахожу нецелесообразным дальнейшее издание Словаря стереотипным (здесь и далее курсив наш. - О.Н.) способом. Я считаю необходимым подготовить новое переработанное издание <...>. Кроме того, и это главное, я предполагаю внести ряд усовершенствований в Словарь, включить новую лексику, вошедшую за последние годы в русский язык, расширить фразеологию, пересмотреть определения слов, получивших новые оттенки значения.., усилить нормативную сторону Словаря".

11 См.: Вопросы культуры речи. Вып. 6. М., 1965. С. 16-32.

12 Граудина Л.К. К 90-летию со дня рождения. Сергей Иванович Ожегов. 1900- 1964 // Русская речь. 1990. N 4. С. 90.

13 Ожегов С.С. Отец //Дружба народов. 1999. N 1. С. 212.

14 Архив РАН. Ф. 1516. Oп. 2. Ед. хр. N 136. Л. 5.

15 Мы процитировали высказывание Бориса Полевого о С.И. Ожегове (см.: Архив РАН. Ф. 1516. Oп. 2. Ед. хр. N 124. Л. 1).

16 Павский Г.П. Указ. соч. С. VI.

17 Речь идет о книге Е.П. Иванова (1884-1967) "Меткое московское слово". См. подробную историю написания и некоторые оценки труда во вступительной статье к 3-му изданию: Чудаков А.П. Бытописатель и собиратель живого слова // Иванов Е.П. Меткое московское слово. М., 1989. С. 6-40.

18 Черновой автограф С.И. Ожегова с его многочисленными исправлениями, вставками и приписками, которые при подготовке публикации внесены в текст без сопроводительных комментариев; нумерация пунктов восстановлена в надлежащей последовательности.

19 Имеется в виду академический "Словарь русского языка" Я.К. Грота - А.А. Шахматова.

стр. 61