ГЛАВНОЕ МЕНЮ   ВОСПОМИНАНИЯ КАВАЛЕРИСТОВ И ДРУГИХ РОДОВ ВОЙСК    THE RUSSIAN BATTLEFIELD

Якушин Иван Александрович

Интервью

Б. И.: Иван Александрович, не могли бы Вы рассказать о тактике действия кавалерии в Великой Отечественной Войне и о Ваших действиях, как командира противотанкового взвода?

В кавалерии порядок такой: особенно полковая артиллерия придавалась непосредственно эскадронам. Легкая артиллерия, как наша противотанковая – у нас сначала были сорокапятки, а потом 57-милиметровые, тоже. Причем у нас было не так, как в пехоте – сорокапятку дара лошаденок тащит, а четыре. 57-мм пушку шесть лошадей тащили. Вот такое количество, причем кони сильные, упитанные. Наша задача – не отстать от эскадрона. А эскадрон – это как вихрь, надо с ним всегда поспевать. Во время наших боевых действий в тылу, или, как еще называется, на оперативном просторе, у нас каждому эскадрону придавалось орудие. Мне, как командиру взвода, необходимо было находиться у того орудия, где наиболее опасные моменты могли возникнуть во время боя. Поэтому я был в основном при орудии, которое прикреплялось к головной походной заставе. Я туда выходил. Другое орудие в другом эскадроне, оно было в других местах. Иногда наступали параллельно, и у меня наступал разрыв со вторым орудием. Я же не могу в двух местах находиться одновременно. Правда, были моменты, когда два орудия были вместе, но это было редко. Когда рейд в тыл противника, обычно орудия были отдельно. Когда передышка – я перехожу к другому орудию.

Как раз так и случилось в эпизоде с пленным немцем. Я прихожу ко второму орудию, а ребята там обедают, повар им обед привез. Я прихожу, смотрю – немец с ними сидит. Говорю: «а это что?!» А они говорят: «товарищ лейтенант, ну он идет, видит, что мы едим, у него слюнки текут. Мы ему – ком, вот он и подсел». Я говорю: «ну и как он?» - «гут» - «А как его зовут хоть?» - «Да Фриц его зовут». Я говорю: «Так может он не Фриц?» - «да он отзывается». У нас все немцы были фрицы. Я с этим немцем попытался поговорить. Он все «гут, гут». Короче, он захотел остаться при орудии. А у нас уже были выбывшие некоторые бойцы, работать некому было. Ребята говорят: «ну пускай он у нас будет подтаскивать снаряды». Я говорю: «ну если он согласен, то давайте». А тот все: «о, гут, гут!». То есть он был согласен на такие вот действия. Откуда он взялся? Конечно, он никакой не фашист, просто, видно, из крестьян. Лошадей он очень любил и умел за ними ухаживать, показал нам. Просто попал в такую передрягу. А так вообще действия нашего корпуса были такие: как только долговременную оборону противника пехота прорвала километров пятнадцать в глубину, то туда пускали подвижные части. Это механизированные корпуса, танковые корпуса, и кавалеристы. Как ни странно, на них больше надежды возлагали. Потому что там, где не пройдет танк, где не пройдет механизированная колонна, кавалерия всегда пройдет. Препятствий для нас никаких не было.

Кавалерия действовала как пехота. Как у нас был организован марш? Сначала идут парные дозоры, головные и боковые. Затем, на расстоянии звуковой и зрительной связи движется головная походная застава. Это усиленный взвод сабельный и орудие с бричками, и тачанка. После этого, опять на определенном расстоянии шел головной отряд полка. Встречи с противником – мы двигались и ночью, и днем. Бывало так, что немцы пропускали наши головные дозоры, и встречали огнем головную походную заставу. Завязывался бой. Если небольшой заслон – мы сметали его своими силами. Если заслон сильный и нам самим не справиться, то в это время подходит головной отряд, спешивается и ведет бой в пешем строю. Если и головной отряд не справляется, противник сильно укреплен, тогда вступают силы полка. Но и то не всегда так делалось. Иногда комполка высылал разведку, чтобы она разведала пути обхода заслона. После чего эскадроны полка обходили этот заслон и продолжали движение. А нам приказ – оторваться от противника и «сесть на хвост» полковой колонне. Так мы двигались и в Белоруссии, и в Германии, и в Польше. Правда, в Польше меньше боев было.

Я это рассказываю, потому что сейчас многие говорят: ну какая кавалерия во время Отечественной войны? Там танки, самолеты, техника. Ничего подобного. Семь кавкорпусов было, все прошли войну. С начала и до конца войны. Причем все получили звания гвардейских, а гвардию тогда просто так не давали.

Как действовала кавалерия в Отечественную войну? Лошадей использовали как средство передвижения. Были, конечно, и бои в конном строю – сабельные атаки, но это редко. В основном лошадь была средством передвижения. Если противник сильный, сидя на коне с ним не справиться, то дается команда спешиться, коноводы забирают коней и уходят. А конники работают как пехота. Каждый коновод забирал лошадей пять с собой, и отводил их в безопасное место. Так что на эскадрон приходилось несколько человек коноводов. Иногда командир эскадрона говорил: «оставить на весь эскадрон двоих коноводов, а остальные в цепь, помогать».

У меня была немного другая ситуация. Я же не могу пушку все время тащить вперед. Поэтому бывали моменты, когда я коренников сберегал, и на только переднем и среднем уносе подтаскивал пушки. А иногда и всей упряжкой выскакивал на огневую позицию, коноводы отстегивали упряжку, сразу же ее уводили, а мы в это время вели огонь. Когда нужно сменить позицию, связного посылали к коноводам. Расчет у нас тоже на конях. Правда, иногда не хватало коней, и расчет просто садился на пушку. А позже, в Германии, когда коней хватало, все на конях были. Правда, я наводчику и замковому разрешал на пушке ехать. Там удобнее, чем на лошади. Еще мешок с овсом лежит… правда, если задремать и свалиться, то можно под колеса попасть.

Тачанки тоже использовались только как средство передвижения. При конных атаках они действительно разворачивались и как в Гражданскую войну шпарили, но это было не часто. На моей памяти за два года в корпусе сабельные атаки в конном строю были раз шесть всего, не больше. Сабельные атаки были только когда немцы сбиты с позиций, бегут, и мы их догоняем и рубим. Так в Белоруссии было. Немцы бегут по полю, наши конники их догоняют, рубят с размаху. Я со своей пушкой скачу по дороге, чтобы не отстать от эскадрона. Слева танки идут, грохот стоит, командовать голосом невозможно. Чтобы как-то управлять боем, я вытащил шашку из ножен, и показывал ей направление движения. И тут мне под копыта лошади выскакивает на дорогу какой-то фриц ошалевший. Конь шарахнулся, а я его с размаху рубанул. После боя ездовой мне говорит: «хорошо ты его рубанул, он свалился в кювет и больше оттуда не появлялся».

А так – как завязался бой, так пулемет с тачанки снимают, коноводы коней уводят, тачанка тоже уходит, а пулемет остается. Тачанки все были стандартные, и брички были тоже стандартные. Нестандартные брички у нас были только когда мы из Германии после войны уходили, тогда каждому взводу разрешалось по три брички цивильных взять для трофеев. Но они шли отдельно, не с боевыми порядками, а километров тридцать сзади, чтобы не позорить, как Суворов говорил, русское воинство.

Б. И.: какие у Вас были отношения с комиссаром (замполитом) и офицером Особого отдела?

Наш комиссар, Выдайко, был нам как мать родная. Солдаты к нему обращались по всем вопросам, не стесняясь. И в бою он тоже был храбрым, в Белорусскую операцию погиб. После него был пожилой, не такой боевой, все больше со штабом. А Выдайко был из молодых.

С офицером особого отдела у меня особых отношений не было, видел я его редко. Он все время был при штабе. После ранения на Курской дуге в 1943 году я был направлен в запасной полк, где мне не понравилось, и я написал рапорт о направлении на фронт, и был отправлен в кавалерию. После первых боев начальник особого отдела ко мне подошел, и говорит: «слушай, младший лейтенант, твоего личного дела нет». Я говорю: «и дальше что?» - «Да ничего, иди». У меня на душе как-то заскребло, ведь тогда могли и шпионом назвать, и что угодно. Это сейчас у офицеров книжечка, там фотография, и все такое. У нас же не было ничего, была просто бумажка, что я младший лейтенант, и все. Плюс личное дело, которое передавалось по линии Министерства обороны. Потом опять бои прошли, опять я его встречаю, спрашиваю: «ну как мое личное дело?» - «Да не беспокойся» - «Дошло?» - «нет, не дошло, но Москва подтвердила». То есть копия моего личного дела была в Москве. Были еще такие вещи – он собирал личный состав, особенно коммунистов, и говорил: «вот приходит пополнение, вы прислушивайтесь, если что – докладывайте». Это было особенно когда начало приходить пополнение с ранее оккупированных территорий. Ну что докладывать? Он приходил раз, спрашивает: «ну как у вас?» Я говорю: «а что докладывать, мы в боях все время!» - «А какие разговоры?» - «Да нормальные разговоры». У нас и не было таких разговоров. Так что они следили, и отношения были настороженные.

У нас в кавалерии была такая хорошая вещь – у нас всем командирам взвода не только карту выдавали, но и перед всеми командирами, вплоть до командира взвода включительно, ставили задачу. Это потому, что все действовали самостоятельно – я даже командира батареи в наступлении не видел, только в обороне. Поэтому нужно было, чтобы все знали задачу и маршрут движения.

Б. И.: какие у Вас были погоны и знаки различия?

У меня были погоны с красным кантом, артиллерия. Поэтому командир полка все время мне при встрече говорил: «а, пехота!». А погон нет, только кавалерийские, с синим кантом. А у меня красный кант. Я взял кавалерийские погоны, но поставил на них артиллерийские эмблемы. Какие у танкистов в нашем корпусе были знаки различия, я не знаю, я с ними не встречался.

Б. И.: Были ли у Вас какие-то эмблемы на машинах корпуса?

У нас на всех машинах, бричках и танках, даже на самолетах корпуса была эмблема. Эмблемы были у всех подвижных корпусов, и это очень важно было. Когда я прибыл, эмблема была лошадиная голова и цифра три. Потом ее сменили на подкову, и в центре номер корпуса. Потом еще какая-то эмблема была. Когда я догонял свой корпус, я по эмблемам ориентировался. Это после ранения. В госпитале меня направили в запасной полк. Я говорю: «ребята, есть у кого красные или синие карандаши?» Я взял это направление, перечеркнул направление в запасной полк и написал сверху «в свою часть». И поехал догонять корпус. Самое интересное, что никто меня нигде не задержал. Эти заградотряды, все это – ничего я не видел. Может быть, если бы я от фронта двигался в тыл, то меня прихватили бы, а так – нет. Когда я искал корпус, я в основном выходил на комендантов городов. Они мне давали талоны на питание по этой бумажке, где я сам написал «в свою часть». Еще я у девчат-регулировщиц спрашивал: не проходили с подковой машины? Они отвечали: «проходили, но уже давно». Последний раз я был тоже у коменданта, он говорит: я знаю все фронтовые части, которые тут проходили, но вашей части не знаю. Видимо, особо секретная какая-то». А корпус наш действительно был секретный – если появилась на линии обороны кавалерийская часть, то все, значит, скоро будет наступление, направление главного удара. А это и есть самое секретное. Поэтому когда мы к фронту подходили, нас обычно загоняли куда-нибудь в леса, если куда выходить – погоны меняли на какие-нибудь другие, с красным кантом или еще какие, чтобы не засветиться. Я этого коменданта спрашиваю: «а что мне теперь делать, чтобы часть мою найти?». Он говорит: «вот тебе адресок, сходи туда, там тебе все объяснят». Что за адрес, что за часть - я не спрашивал, комендант города все-таки. Пришел туда, объясняю, в чем дело. А это оказался оперативный отдел штаба фронта. Я представился, объяснил ситуацию, и они мне дали направление. По дороге я еще одного офицера встретил, они тоже не знали, куда ехать. Они на броневике были, тоже отстали, не знали, куда ехать. Так что я ими командовал.

Эти эмблемы стояли даже на самолетах корпуса, было у нас несколько кукурузников. В основном для связи. Когда мы попали в окружение под Невелем, они нам сбрасывали сухари. Эти сухари больше к немцам падали. Нам оставалось только облизываться. А вообще мы все время в рейде, так что считай все время в окружении. Но в настоящее окружение мы попали только под Невелем.

Интересно, что в Германии, когда у нас были бои – не все же мы просто маршем шли, было и тяжело. И вот, остановили немцы нас. Завязался бой, головная застава завязала бой – не может справиться, головной отряд подошел – тоже не может справиться, вышел полк, основными силами, и тоже не может ничего сделать. Очень плотный огонь, надо обходить этот заслон. Командир полка вызвал эскадрон танков. Эскадрон танков вышел – так пожгли «фаустами». «Фауст» - это такое оружие сильное, кстати. Один человек может убрать танк. Так вот, немцы танки пожгли, а потом наши разведчики притащили оттуда языка. Фольксштурм. Пацан, лет шестнадцать. Он плачет, у него и слезы и сопли текут. Комполка собрал всех офицеров, показал пленного парнишку, и говорит командирам эскадронов: «Вот кто перед вами стоит! Мальчишки одни! Так давайте, сбейте их!». На нашем участке на нас выпала молодежь. Почти все наши тридцатьчетверки пожгли фаустпатронами.

Б. И.: Иван Александрович, у Вас были специальные наставления по борьбе с немецкими танками?

Вообще с распознаванием танков противника и наставлениями было плохо. Еще до того, как я попал в кавалерию, на Центральном фронте, нам выдали наставления: «уязвимые места танка Тигр». Это как раз перед Курской битвой, когда новые немецкие танки появились. А в кавалерии у нас никаких наставлений не было. Так что мне, как занятия проводить, приходилось пользоваться немецкими книгами по советской артиллерии. Когда мы немецкие штабы захватывали, я любил там порыться, поискать что-нибудь. Попалась мне книжонка «Советская артиллерия». А там и моя сорокапятка, и 57-милиметровая пушка, и все на свете. Так что я занятия по ней проводил. Было забавно, когда приехал проверяющий из штаба корпуса, и говорит: «лейтенант, у Вас в плане занятий стоит изучение наставления по 57-мм пушке, а где Вы его взяли?». Я отвечаю: «А вот оно!» – «а почему немецкое?» - «а советских нет!».

Так что с наставлениями у нас было не ахти, а с картами было прекрасно. Мы так быстро продвигались, но карты были всегда. Всегда они опережали нас. Были карты, которыми мы фактически не успевали воспользоваться, потому что быстро шли.

Б. И.: Как было организовано питание лошадей и личного состава, когда Вы уходили в прорыв?

Питание лошадей – боевой конь в день должен иметь четыре килограмма овса. Бричечная лошадь – шесть килограммов овса. Наша, артиллерийская – восемь килограммов овса. Я не помню ни разу, чтобы когда-нибудь была задержка с овсом. А вот с грубыми кормами (сеном и соломой) бывали проблемы. Страшное дело. В Витебской области пришли, а там ничего – ни сена, ни соломы. Кони начинают коновязи грызть, а это может быть и колики и что угодно. Комбат говорит: давай, поищи солому хоть где-нибудь. Пришлось у старых брошенных домов крыши соломенные снимать. Я четыре воза привез. Так штаб узнал, и один воз отобрал.

Питание личного состава было вообще неплохое. Единственное, что до нас не доходило – это эти сто грамм. Все говорят: «сто грамм, сто грамм». Да не было у нас их ни черта! Очень редко до нас они доходили. Начальству же тоже нужно выпить, и побольше! Так вот сколько ему начпрод дивизии отольет, столько туда он воды добавит. То же самое в полку, так что эта водка, которая доходит до солдата, в ней один запах остается. Когда мы вошли в Германию, был приказ по дивизии: все части, вошедшие в Германию, переходят на самообеспечение. Так что наша родная Россия больше не обеспечивает нас ничем. Мы там захватывали склады, спирту было – завались. Единственно, что надо было смотреть, чтобы спирт был не метиловый.

Тогда, в Белоруссии, когда мы крыши с домов на солому снимали, был такой эпизод. Едем, а там бои недавно прошли, и конь убитый на опушке валяется. У меня был такой Ведерников. Я еду, немного дремлю уже. Смотрю, Ведерников с брички последней соскочил, куда-то побежал. Ну, мало ли, надо оправиться человеку. Не придал значения, что он побежал к этому коню. Смотрю, и думаю: «а чего это он с топором побежал?» Потом остановились у беженцев, в одной избе куча народу набилось. Подъехали уже ночью. Ведерников говорит: «товарищ лейтенант, подремлите, я тут пока похозяйничаю». Хозяйка тоже говорит: «ложитесь с моими детьми, поспите». Я лег, там все вповалку лежат, и заснул. Потом Ведерников меня будит, говорит: «товарищ лейтенант, вставайте, поедим, у меня все готово». Я слышу: аромат мяса, картошки. Картошки там хватало. Он целый котел наварил. Я думаю: «откуда? Нам же консервов совсем немного дали». Рядом молодушка сидит, спрашивает: «У вас случайно не конина?». Он отвечает: «да что вы, разве солдат кониной кормят? У нас отборная говядина». Я поел, и только потом у меня мелькнула мысль, что он у того коня убитого оттяпал ногу и сварил. А эта молодушка говорит: «если бы конина, меня бы сразу стошнило». Он ее потом спрашивает после обеда: «ну как?» Она отвечает: «ой, спасибо, за всю войну мяса наелась». Он ей: «так это конина». Знала бы она еще, что это за конина была – с убитой лошади в лесу! Это были редкие случаи, а так кормили неплохо.

Кухни отставали, но нас немцы кормили. Точнее, мы у них еду захватывали. Особенно последние бои, когда мы аэродром захватили – чего у них там только не было! Мы ведь брали еду у них не только так, что поели и ушли, мы с собой про запас брали. У меня на взвод четыре брички, не говоря о двух орудиях. Так что есть куда положить трофеи. Когда кухня приехала после захвата аэродрома, повар говорит: «товарищ лейтенант, я самое изысканное приготовил, у меня вина французские, а солдаты не идут!» Я ему отвечаю: «а что им идти, они уже наелись». Там у администрации аэродрома чего только не было.