ГЛАВНОЕ
МЕНЮ ВОСПОМИНАНИЯ КРАСНОФЛОТЦЕВ
THE
RUSSIAN BATTLEFIELD 
|
ГЛАВНОЕ
МЕНЮ ВОСПОМИНАНИЯ КРАСНОФЛОТЦЕВ
THE
RUSSIAN BATTLEFIELD |
Фрагменты из книги "Вид с Касьяновой горы"
На Васильевском острове, в Ленинграде, есть недалеко от памятника
Крузенштерну есть одно памятное сооружение (можете хохотать). Это домик такой,
по-флотски гальюн называется. Так вот от него, от этого самого домика, двадцать
шестого сентября сорокового года на белом-беленьком теплоходе «Кремль» отправились
мы в Кронштадт.
Покачивало слегка в Маркизовой луже. Расставив ноги на ширину плеч, мы, салаги,
искали глазами силуэт Морского собора, ибо уже наслышаны были, что площадь вокруг
него выложена чугунными плитами. Здорово, наверное: ножку как даешь… бум! Бум!
Бум!
Корабли на рейде, корабли!
По правде на большом рейде стояла только плавмастерская «Парижская Коммуна»
бригады подводных лодок да у самого мола торчал старый броненосец, бывший «Петр
Великий», используемый как минный склад. А вся эскадра и легкие силы базировались
уже в Таллинне.
Построили у склада (не минного, вещевого). Растопыриваем мешки-матрацы. А нам
туда – добро: тельняшки – две, носки – три пары, фланелевка, суконка, форменка,
бушлат, бескозырка, шинель, шапка-ушанка, роба парусиновая, ботинки хромовые,
простые, ремень, воротники-гюйсы, перчатки, галстук… Ух! Не сдвинуть мешок.
И это еще не все. Две простыни, наволочки… вот почему на флот берут здоровых
ребят: хилому хлопцу не унести все это.
Переоделись. Не узнаем друг дружку. А командир роты:
- Товарищи краснофлотцы! Есть приказ: все ваше гражданское сохранить до вашей
демобилизации, с тем чтобы вы могли потом переодеться в свое, а все военное,
морское обмундирование сдать. Это делается в целях экономии…
- Ууууууууу! – в ответ.
- Отставить шум! – скомандовали.
В самые горькие дни сорок первого года этот приказ-ляпсус был отменен.
Мы в бескозырках без ленточек – не положено до присяги. Краснофлотцы
«старики», отделенные:
- ты почему здесь стоишь без дела? Вот швабра! Вымыть гальюн и доложить! (многие
юные хитрецы, закончив приборку, так и не выходили из этого помещения: выйдешь
– сразу: «Ты почему?..»).
Экипаж. Карантин. Из окошек гальюна виден Кроншлот – старинная петровская крепость,
полоска воды, а дальше – крыши, мачты, трубы… Рамбов. Ораниенбаум то есть.
Сюррррррр-люлюлюлюлю – поет дудка, морской соловей.
- построиться поротно!
Нам выдают ленточки! До присяги! И… почему-то написано на них «Береговая оборона
КБФ»? – «Ладно, - утешаем себя, - есть же броненосцы береговой обороны» (нам
так хочется на кораблях служить!).
- Наверх в кубрики, и через пять минут с вещмешками – сюда! Выполняй!
Варшавский вокзал. Понятно, куда едем: в Латвию, за границу (уже два месяца прошло со дня вхождения Латвии, Литвы и Эстонии в состав СССР, а думается по привычке – «заграница»!). Резекне. Пересели в игрушечные, чистенькие вагончики. Проводники в незнакомой форме… язык…
Шагаем по прибрежному асфальту от Либавы к городку военно-морской базы. Пробуем петь – куда там: тугой, как резина, ветер забивает глотку. Ленточки мокрые хлещут по щекам. Справа – взлетная полоса крохотного аэродромчика, слева – грохот, брызги до неба – огромный рейд, мол, море, Балтика во всю ширь!
- Поговорили и годи. Слухай мою команду… - это Литвиненко,
или, как он сам себя называет, Лытвынэнко, наш отделенный, краснофлотец четвертого
года службы. От-деление… шах! Шах! Шах! – одно наслаждение выполнять команды
Литвиненко, - «вкусно» он командует.
- Молодцы, хлопцы! – то и дело похваливает нас отделенный. А мы:
- Служим Советскому Союзу!
Действие происходит в военгородке на площади у собора, который – родной братец
кронштадтскому Николе.
За редкими соснами, за песчаными дюнами волны, как собаки, вскидываются на отмель.
… - запе-вай! (Эта команда – мне. Какую? Может, «Нюра, я еду в моряки»?).
Это дело было под Кронштадтом…
- А ну, хлопцы, а ну, бугаи!… - кричит Литвиненко ребятам. «Бугаи» подхватывают припев:
Пары подняли боевые корабли…
Случилось: на упражнениях у меня лопнула на винтовке деревянная
ствольная накладка. Не то чтобы я усердствовал шибко во время команды: «на ру-ку!»,
просто дерево было трухлявое – винтовка-то образца девятнадцатого дробь двадцатого
века. Однако наш старшой в воспитательных целях не наказал меня, а поставил
со сломанным ружьем перед строем:
- За добросовестное отношение к строевым занятиям, в результате чего лопнула
ствольная накладка, от имени командира полуэкипажа краснофлотец…
В общем, я получил первое внеочередное (до присяги!) увольнение в город. Выдали
мне большую серебряную штуку размером с теперешний юбилейный рубль: два лата.
Первым делом сфотографировался я у еврея-частника, потом попробовал – впервые
в жизни! - пирожное с кремом.
Приближалась двадцать третья годовщина Октября.
С темна до темна «даем ножку» (к вечеру – еле волочим ноги) на взлетной полосе
аэродрома, готовимся к параду. Сухопутному. Вместе с нами, молодыми, трудятся
морячки с эсминца «Ленин» – он стоит в ремонте напротив наших казарм (экипажа),
у стенка завода «Тосмаре». Как сильно отличаются от нас, салаг, ребята с корабля!
Все у них подшито-подогнано. Оказывается, на кораблях есть свои портные!
Третьего ноября приняли присягу… «И если я нарушу эту священную клятву…» при
этих словах голос обрывается, кажется, - все, сейчас умру…
- Параааад!.. Равняйсь! Смирррр-ноо!
На булыжной мостовой Либавы первый советский парад. Командует – армейский генерал-майор
(фамилии не помню), принимает парад наш командир базы контр-адмирал Трайнин.
Колонны. Зеленая – красноармейская, черная – наша. Шик! Белые перчатки, боцманские
дудки, ночью надраенные, сверкают на груди.
Было жутко, когда, докладывая о готовности войск к параду, генерал взмахнул
перед самым лицом адмирала саблей (или палашом): так и распластать человека
можно!
Мы прошли мимо трибун…хуже, чем на генеральной репетиции. Зато уж рявкнули «Зрасть!»
и «Урааа!» – просто здорово. «Бугаи»…С парада брели, как наполеоновское войско
из Москвы. В экипаже обедали – спали. Еле-еде дождались отбоя. А в час ночи
– горнист заиграл зачастил: тур-ту ту-ту, тур-ту ту-ту…
- Боевая тревога! Боевая тревога!
Разбираем оружие, трем глаза… перед строем – контр-адмирал Трайнин и его начштаба
Клевенский.
- Товарищи краснофлотцы! Кто до призыва работал на судах морского
или речного флота - выйти из строя! Остальные - разойдись!
До утра вызывал по одному адмирал нас за перегородку и … стращал, стращал морем:
"Там знаете, как укачивает? До смерти! Это вам не вдоль лозовых кустиков
рейсы совершать…" Только двое "устрашились", не пришли с согласием
после завтрака к командиру базы.
"Купцы" приходят и уводят хлопцев - кого куда. Треть учебного батальона ушла на береговые батареи, что южнее Либавы стоят (мы их строили по ночам). Потом пришел черед и нам, "крестникам" Трайнина, кто не убоялся тяжелой корабельной жизни.
- Здравствуйте! Я - мичман Бумберс. Я пришел вас пригласить
служить… Как это? Совместно с латышскими моряками.
Высокий, крупнолицый, не нашего покроя шинель, пуговицы от плеча к поясу - клином.
Мичман вел нас по той же прибрежной дороге, по которой совсем недавно топали
мы в полуэкипаж. Латыш напускал на свое лицо окаменелость, но смешинки так и
сыпались из его голубых глаз. "Нет, братцы, - подумалось, - с таким ничего
не страшно - ни шторм, ни гром!"
Пишет бывший матрос Лавтийского буржуазного флота Эдгар Залитис:
"Посылаю воспоминание о составе эскадры Латвии перед передачей ее в состав
КБФ. 1. "Вирсайтис". Водоизмещение 510 тонн, ход 18 узлов; 2. Тральщики
французской постройки "Иманта" и "Вестурс"; 3. Подводные
лодки "Ронис" и "Спидола", два буксира - "Варонис"
и "Артиллерист" и шесть гидросамолетов - шведских.
Командовал этой "эскадрой" и довольно спокойно передал ее командованию
советского Балтийского флота бывший царский офицер контр-адмирал Спаде. (Это
произошло 19 августа 1940 года)".
В своей книге "Морской фронт" адмирал Ю. Пантелеев
вспоминает: "Эстонский комфлот после официальных приветствий спросил меня:
- Господин адмирал, когда мы будем поднимать советские военно-морские флаги?
Они нам кажутся очень красивыми… мы к этому готовы.
Как позднее я узнал от контр-адмирала Трайнина, который в то время был в Либаве
(весной 1940 года), с подобным же вопросом к нему обратился и командующий Латвийским
флотом".
Угольная стенка. Две калошины - тральцы "Вестурс"
и "Иманта", братец и сестрица. Рядом с ними внушительно выглядит -
труба, фокмачта, мостик, длинная пушка - сторожевой корабль "Вирсайтис".
- Равняйсь! Смирно! - командует Бумберс.
Выходят на стенку командиры кораблей. Командир (комдив) Межрозе поздравляет
нас с вступлением в боевую интернациональную семью. Оказывается, мы уже распределены
по кораблям. Я… приветствую военно-морской флаг нашей великой Державы, который
весело полощется на корме "Вирсайтиса"!
И попадаем мы, девять славянских гавриков, в волосатые руки рыжего боцмана Цирулиса.
- Этто, сначит, ми вас всех сичас настроим… как это сказать? Устроим.
Мне досталось жить под полубаком. Показали рундук, где "все должно бить,
как полошено". Спать - в подвесной койке (гамаке), на день выносить его
под боевую рубку.
Как в тумане - первый день корабельный. Во-первых, это тебе не "Кулга"
- речной трамвай, на котором я корчил из себя морского волка. Все так необычно:
трапы, кубрики, столы висячие, бачковые, обед, знакомство с товарищами-латышами,
с русскими - легко потерять себя самого. И сон… не сон, бдение с думой: как
бы к утру не уснуть и не проспать койку вязать (пеленать, как египетскую мумию).
Гулкие шаги вахтенного…. По голове!
Называя корабельную службу "каторжной", адмирал Трайнин, наверное,
имел в виду угольную погрузку… От себя скажу: всякая работа из-под палки - каторга.
А в то утро…
Надели робы, на руки - рукавицы, в рукавицы - ручки тачек (кое-кому достались
корзины - это хуже) и…
На стенке - оркестр из латышских капралов-сверхсрочников.
И:
Утро красит нежным светом….
И:
Наверх, вы, товарищи…
Молодцы, черти, все разучили трубачи!
- Пошел, пошел, Иванов! Березкин, не сачкуй! В яму, в яму угольную не угодите!
- шумит Петя Акентьев, машинист-одессит. Тут же, возле ямы, крутится юлой рассеянно-озабоченный
механик Киртс (копия импресарио из кинофильма "Цирк"!).
- Ой, салага, на кого ты похож? - смеется мой старшой Смирнов.
- А ты? - парирую я. - Точь-в-точь абиссинский негус!
Потом два часа мыли, чистили, скребли, мылись, стирали… проголодались. Как замечательно
кормят у нас на флотах! Традиция.
И вот он, момент! По всем палубам, кубрикам звонки: длинный
- два коротких, длинный - два коротких.
- По местам стоять! С швартовых сниматься! (и то же самое по-латышски).
Шипит пар, дым из высоченной трубы нашего сторожевика накрывает черным одеялом
берег, "Иманту", "Вестурс".
- Мазу уз прекшу! (малый вперед)!
Звяк машинного телеграфа… командир - грозный, неприступный - руки по швам -
парадно вышагивает по мостику с крыла на крыло. На верхнем мостике у главного
компаса (мое заведование) хлопочет чистенький, открыточный (усики-пиявки, пробор
на голове) лейтенант Стурес.
Легли на створ - по корме - на выход из средних ворот гавани. Корабль, как перед
старыми знакомыми, начал раскланиваться перед каждой встречной волной.
Мне стало плохо. Пресловутый ком перекрыл горло. Пулей с мостика! А там…вдоль борта уже склонили свои гордые головы Ваня Березкин, мой отделенный старослужащий Смирнов и прочие лица…(это позорное кормление рыб было у меня в первый и в последний раз. Так "не ругай меня, мамаша", как поется в одной популярной песне).
Из дымки на горизонте - проблеск прожектора: тире-точка - буква
"наш", сигнал об открытии огня. И - фурр! Фурр! Фурр! Три снаряда,
от полета которых воздух ходуном ходит. Три попадания в парусиновый щит, что
у нас за кормой на буксире. Так стреляет крейсер "Киров"! Вот он,
выполнив задачу по стрельбам, приближается к нам. Стремительно вырастают их
воды тренога мачты, дальномеры, трубы, орудийные башни… Горнист играет "захождение".
Становимся лицом к проходящему мимо нас крейсеру. Красив! А ход! Говорят, торпедному
катеру не догнать его.
Мы тоже стреляли. Щит для нас таскал тралец "Вестурс". Стреляло носовое
орудие Яши Румянцева. Результат: недолет, перелет, попадание. Комендоры утверждают,
что это хорошо, по всем правилам-наставлениям. М-да… А "Киров"-то!
Уходим на зимний отстой у Усть-Двинской крепости, в Болдераю
(пригород Риги). Декабрьские волны вскидываются на верхний мостик. Бедные "Вестурс"
с "Имантой"! Как бы не утопли - только мачты из воды торчат. При заходе
в Ирбенский залив ветер вроде бы приутих. Но тоже - крен под сорок градусов!
Правый поворот.
- Флаг "покой" до места! - командует Стурес. "Вестурс" и
"Иманта" повторяют сигнал. И тут… у меня из рук ветром вырвало фалинь…
флаг с прищепкой-клеунтом у самой реи! Это означает для идущих сзади - все время
руль держи вправо. Мигом, никому ничего не сказав, по вантовому трапу… Колени
дрожат от холода (больше от страха): вот-вот сорвусь. Мачта - хорошая праща,
далеко бы забросила дурака. Не гляжу вниз, лезу, пытаясь даже петь что-то героическое,
но уже и "мама" не сказать. Рея! Но по ней надо еще проползти до нока
около двух метров, держась за оттяжки… и вот - флаг в зубах!
Вниз спускался без песен. Получил за "отвагу" три наряда.
Говоря теперешним языком, наша зимовка в Болдерае была продуктивной:
мы с Березкиным стали настоящими сигнальщиками! (Семафор, световая морзянка,
флажный свод сигналов…правила совместного плавания, силуэты кораблей, ведение
журнала). А универсальный спец Бумберс учит сухопутному бою: коли, стреляй,
бросай гранату! Хлопцы, которые недальновидные, ворчат:
- нужна нам эта пехотная грамота, как попу гармонь (все пригодилось вскорости!).
Для развития мускулатуры - дважды в неделю в крепости катаем мины, снаряды нянчим…
Зато уж в увольнение на берег… Щедрый Межрозе отпускает в среду, в субботу,
в воскресенье!
- Девушка по-латышски - мэйтэнэ. Эс юс милу - это значит: я вас люблю, - натаскивает
нас, салажат, все тот же многоопытный Бумберс.
Замполит Фролов:
- пожалуйста, помните, что вы - советские моряки! И чтоб по форме… в зимних
шапках!
Сходим на берег, ищем сугроб поглубже, шапку - в снег, подругу боевую, бескозырку,
- на голову! А патрули в Риге - сухопутные - ребята путные! А больше, кажись,
ничего не нарушали.
Нарушали! Со стыдом вспоминаю вечер встречи с шефами, с рабочими завода ВЭФ,
в канун Дня Красной Армии. Латышечки, беленькие, стройненькие, пели, чинно прыгали
в танце. Мы тоже. Коля Гребенников, радист, играл на гитаре. А потом, крутанув
в воздухе свой инструмент, пошшшшел бить чечетку!
Но один наш, как говорится, дурак испортил песню, - мой старшой Смирнов. Мы
вчетвером несли его, пьяного, через весь город, а он… Никогда я не слышал такого
грязного сквернословия. Дали мы ему! На кораблю присмиревший Смирнов шел своим
ходом.
Март улыбается… рот до ушей! В большом носовом кубрике:
- Дорогие товарищи! - говорит замполит. - Сегодня мы встречаемся с замечательным
сыном латышского народа, известным писателем-коммунистом Вилисом Лацисом! Мы
знаем его по книгам, по всей его трудовой жизни и просим быть нашим депутатом
в Верховном Совете…
Лацис, скуластый, широкоплечий, как-то весь сжимается от смущения, ломано говорит
по-русски, потом по-латышски. Сын рыбака… Помню его веселое обнимание с нашим
Леоном Бумберсом - оказывается, они однокашники по старой Лиепайской школе инструкторов
флота (Латвийского).
Зюйд-вест апрельский гложет, крошит последние льдины в Рижском
заливе. Встречаемся с немецким "купцом", с большим пароходом, идущим
"нах фатерланд". Приспуская красный с черной свастикой на белом кружке
флаг, толстый германец в форменной фуражке кланяется, как нэпман-лавочник. Я
тоже салютую флагом, стронув его чуть-чуть с гафеля. Снова - немец, за ним -
еще. Идут непрерывной кильватерной колонной из Даугавы в сторону Ирбена германские
суда, увозя из Прибалтики свою пятую колонну. Расчищают поле боя? Уже оккупированы
Дания, Норвегия… А из Берлина - по-прежнему клятвенные заявления в нерушимости
Пакта о ненападении.
Матросские новости: фашистские самолеты то и дело появляются над Либавской базой.
Будто бы наши дозоры на днях заметили у приемного буя, у средних ворот гавани,
неизвестную подводную лодку.
В дозоре. Боевая готовность номер два. Ходим между Либавой и "заграничной" Палангой (Германия два года назад ее захватила у Литвы). Справа на горизонте цепочка торпедных катеров. Не наши, конечно, немецкие.
Июнь, начало лета, а радости нету - как перед грозой с градом. Пограничный катер у борта. Ребята сказали, что вчера на внутреннем рейде вынужденную посадку совершил немецкий гидросамолет. Наши арестовали летчиков, но из Москвы велели срочно отпустить, оказать помощь всяческую… Улетели фашисты!
19 июня. Я в госпитале (заправляя катер, наглотался бензина).
Кострицкий, моторист:
- А сегодня мы в дозор уходим, поближе к Риге…
- Подожди меня! - прощу приятеля, и к милосердным сестренкам:
- Дайте мне мою одежку! Скажите, что сам нашел… Палдиес! Спасибо!
(22 июня в полдень фашистскими торпедными катерами был потоплен транспорт вместе
с больными Либавского военно-морского госпиталя…).
Ирбен. Оба берега видны - эстонский остров Эзель и латвийский
мыс Колка. Четыре пограничных охотника вместе с нами в дрейфе.
20-21 июня. Ничего существенного. Может, только поменьше германских судов прошло
мимо нас из Риги. А погодка!
"Двадцать пятого, говорят, смена придет! Интересно, пустят ли нас в увольнение
в этот раз?" Думается о чем угодно, только не о тревожном, о чем думалось
в дозоре у Паланги.
"Собачья вахта" - с полночи до четырех утра. Стоим
с молоденьким лейтенантом из подплава, взятым "напрокат" (забыд его
фамилию). Стуреса к тому времени списали с корабля.
…Что-то много рыбацких судов - идут и идут в пролив, на выход.
- А ну-ка, освети их прожектором! - приказывает лейтенант. Не похоже на рыбаков,
одеты чисто. - Ладно, - заключает штурман, - они никакой опасности не представляют.
А там их еще погранкатера прощупают…
22.06.1941. 04.00. Смена вахты. В той стороне, где Виндава,
сверкает что-то. Молния? Но ни одной тучки на небе. Снова всполохи.
- А может, это наши корабли…Учение, готовность номер два? - рассуждает Березкин.
Будим командира. Командир:
- Радиста ко мне!
Заспанный Коля Гребенников доложил… что не может связаться с базой: вышел из
строя допотопный передатчик.
Полным ходом идем поближе к мысу Колка, там должен быть пост наблюдения и связи.
Семафор на берег: "вышла из строя рация, жду указаний, смены…" А с
поста в ответ - крутит и крутит сигнальщик только одно слово: "война",
"война", "война".
12.00 Гребенников починил радио. Выступление Молотова… как
обухом по голове. Иван Федорович, замполит, обычно улыбчивый, сейчас хмурый,
осунувшийся:
- Товарищи краснофлотцы! Подлый враг напал на нашу любимую Родину, рассчитывая
внезапным ударом смять нас, поставить на колени, уничтожить завоевания Октябрьской
революции. Отбросим, товарищи, благодушие. Враг очень силен. Но мы - большевики!
И мы обязательно победим! А если придется - умрем как люди.
Орудия, пулеметы - в небо, в море. Пока - ничего. Параллельно
нашему курсу носятся, вспенивая воду, пограничники.
- справа девяносто - силуэт эсминца! - докладываю.
- Запросить опознавательные!
Наш. "Грозящий". Морзянка: "Следуйте в Ригу, остаюсь на линии
дозора".
17.00. На траверзе - остров Рухну. Сзади, в Ирбене -артпальба.
Темнеет. Барашки волн. Прямо по курсу - силуэты кораблей. Запрашиваем пароль
- опознавательный. Идут в сторону Ирбена крейсер "Максим Горький",
эсминцы "Гордый", "Гневный", Стерегущий".
…А это впереди не туча, это наши легкие силы на рейде Усть-Двинска с "Кировым"
во главе. Без огней. Пропускают нас в Даугаву.
Всю ночь в Мильгрависе, задыхаясь от черной пыли, грузим уголь (одна труха). К рассвету сполоснули корабль кое-как, приводим в порядок машины, оружие. Солнце выскочило из-за сосен. Самолеты. Со стороны залива. Кто-то сказал: "Наши"… Самолеты разворачиваются над эсминцами, грузящими у стенки напротив мины. Рев, свист, грохот - такой, что кажется - земной шар раскалывается! А с берега, от складских помещений, пулеметные очереди…Фонтанчики угольной пыли у самого нашего борта. Крастыньш, Румянцев, еще кто-то с винтовками, побежали к пакгаузам, айсзаргов, местных фашистов, уничтожать. Вернулись ни с чем. Нигде никого.
В устье реки Бульупе. Грузим, таскаем в погреба снаряды из крепости: только здесь мы можем пополнить боезапас, только здесь остались снаряды к нашим чехословацким пушкам. Забираем даже учебные болванки - пригодятся!
В темном копотном небе сплошной вой, вспыхивают и гаснут разрывы
снарядов. Бьют из-за крепости зенитки "Кирова". Прожектора…Ага! Попался,
гад? Крест на желтом пузе. Пули, пули, пули цокают рядом со мной!
- Самолет пикирует на нас! - ору, как поросенок недорезанный.
Межрозе:
- Что за базар? Спокойно надо докладывать.
Рядом - стук пулемета. Крастыньш… Ура Крастыньшу: фашист, не выходя из пике,
хлюпнулся в Даугаву!
Какое сегодня число? Никто не знает. Авиация противника атакует нас беспрерывно. На рейде, в устье Даугавы - пароходы, мотоботы…"Неужели уже эвакуируют Ригу?".
Все, что скопилось на рейде, нам приказано сопровождать в Моонзунд. Головным идет "Вирсайтис", замыкает этот китайский флот "Иманта". У "Иманты" на буксире три торпедных катера - нет бензина своим ходом идти.
Небо - горячее марево, вызывающее слезы, если долго смотреть. Одиночные "желтобрюхие" летают мористее, видимо, охотятся за нашими крупными кораблями, ждут, когда те пойдут в Ирбен. А нам и мелководный Муху-вяйн сгодится.
Со стороны залива, прямо к нам идет-стучит рыбацкий мотобот. Видим в бинокль: на мотоботе испачканные в чем-то белом адмирал Трайнин и капитан 1 ранга Клевенский - новый командир Либавской базы. Оказывается, шли на торпедном, катер скис, пришлось прибегнуть к помощи рыбаков. У нас была бочка бензина. Ушли высокие гости на одном из наших катеров назад, к "Кирову".
"Постой, постой…а почему здесь Клевенский? Неужели мы уже оставили Либаву? А батареи, что мы, салаги, помогали строить? А наши ребята?" Только после войны все прояснилось: Либава геройски оборонялась больше недели. А Ригу…штаб Северо-Западного фронта оставил уже вечером 22 июня. Восьмая армия, отступающая от Либавы и Виндавы, вела в эти самые дни, дни нашего отхода в район Эзеля - Даго, ожесточенные бои с фашистами восточнее столицы Латвии).
Латвия… уходят твои сыны. Без боя почти…
Боцман Цирулис - чуть свободная минута - гладит всеобщего любимца команды старого
кобеля Джека, что-то говорит тихо по-латышски. Джек - смирный, притихший, напуганный.
Не узнать собаки. Как услышит за облаками звук летящего "Юнкерса",
начинает, задрав лохматую морду, подвывать. А бывало…
- Джеки, - просят его матросы-латыши, - покажи, как баришня входит в баню?
Джек становится на задние лапы…
2 июля. Узнаем от комиссара (введен институт комиссаров) Фролова
о наших потерях.
- Товарищи, на всех направлениях идут ожесточенные бои. Враг несет потери, теряем
и мы… здесь. Кроме "Сторожевого", который был поврежден в Рижском,
погиб эсминец "Гневный". Помните, он сопровождал "Максим Горький"…"Горький"
тоже…оторвало носовую часть. Это произошло северо-западнее Даго, там фашисты
выставили минную банку. У нас мало
тральщиков, потому-то и "Киров" проходил по углубленному земснарядами
проливу Муху-Вяйн…
Ух, сколько нас тут скопилось, в Моонзунде! "Сильный", "Сердитый", "Смелый", "Стойкий", сторожевики "Снег", "Туча" - из "дивизиона хреновой погоды", как его на Балтике величали. Готовятся к походу в Рижский залив.
Бухта Трииги, северо-западная кромка Эзеля. Радио в кубрике:
- братья и сестры, соотечественники, к вам обращаюсь я, друзья мои..
- Тише, тише! Сталин говорит! Сталин!
- …сейчас решается вопрос: или - или…
Суровы лица моих боевых товарищей… ("Если придется, умрем как люди…").
Вот какое дело: Межрозе уходит от нас… на повышение. "Ведь
он капитан 2 ранга, а на таком малом корабле", - объяснили нам. Жаль. Очень
даже жаль.
Пришел новый, шумный, круглый, небольшого роста старший лейтенант, грузин. Широкая,
как решето, фуражка с крохотным козырьком.
- Команде купаться! - с ходу приказал новый командир. Всеобщее удивление (а вдруг самолет сейчас?..) Но мы уже три недели не раздевались и не разувались. Стоим в трусах на баке, у ног бескозырка… Так положено: если после купания твоя бескозырка будет одиноко лежать, значит ты, того, пошел к морскому шкиперу…
- В воду!
Сигаем с высоты шесть метров прямо в жгучий, как крапива, студень медуз. Бррр! Разгребаю эту нечисть, ищу место почище и… натыкаюсь на притонувший труп краснофлотца…
Счастливый новый командир: пока мы пребывали в обществе медуз, ни один стервятник не появился над нами.
А зовут нового командира Гриша. Фамилия? Зачем фамилия? Гриша и Гриша. Гришу знает вся Балтика! Сколько анекдотов про него она ходило до войны. "А помнишь, как Гриша из отпуска возвращался? Командование получает от него телеграмму: "Масква - сталица нашей Родины, задэрживаюсь на двое суток…"
17 июля. 23.00. Справа по курсу темная полоска острова Муху.
- Прицел 130, целик…Орудие… Залп" - корабль дернулся.
- Орудие… залп!
Ведем огонь по батарее противника на Виртсу. Мористее - бьют
- перепонки трещат! - три наших миноносца. И еще с Эзеля, береговые стволы Елисеева.
Высадились наши. Триста краснофлотцев. Путь в Рижский залив свободен!
…не успеваю записывать в журнал. Сегодня нас бомбили двадцать восемь раз. Уже не страшно. Отупел.
Пикирующий бомбардировщик Ю-87. Неубирающиеся шасси - ноги грифа, стервятника.. А когда он, стервятник, вываливается из-за облаков, кажется, с телеги камни сбрасывает (крестьянское восприятие).
Пишу первое с начала войны письмо родителям на Украину. Уцелевший чудом после бомбежки, пробитый осколками почтовый ящик на столбе… а местность та, куда писал…Радио на штабном пароходе: "" наши войска, после… боев… оставили город Житомир"… а это уже на 70 километров восточнее изначальной моей родины…
Бухта Рохукюля. Снимаемся, идем в дозор в Соэло-Вяйн (между Эзелем и Даго). Не успели выйти на фарватер, навстречу пограничный МО, на носу катера - наш Джек. Он перешел от нас на "Иманту" три дня назад, во время смены дозора…
- Вот только собаку и удалось выловить, - сказали ребята. - Мина…
"Иманта", сестрица "Иманта"! Дорогие, золотые
хлопцы!
Джек жмется к ногам, дрожит.
Проходим у острова Вормси. В кильватер за нами - два транспорта, буксиры, цепочка торпедных катеров тянется за буксиром.
Да, следуем в Таллинн. Кончился у нас иноземный боезапас, нечем воевать.
Моонзунд для нашего корабля навсегда остался за кормой.
Еще до глубокой осени будут прорываться сквозь вражеский огонь, мимо Муху, в Рижский залив наши корабли, будут громить там германские конвои, еще будут ребята Преображенского летять с Эзеля в "неуязвимое" небо Берлина и загонять в бункер брюхатого Геринга и самого бесноватого Адольфа, еще будут наши бойцы обливаться кровью в неравной схватке за архипелаг. Особенно ожесточенные бои разгорятся на южной оконечности Эзеля - Сырве. А потом, после ухода командования на Ханко (и дальше самолетом в Кронштадт), оставшиеся… кто пулю в лоб, кто переправится через Ирбен на латвийский берег в партизаны, а кого на связанных колючкой бревнах прибьет к берегам нейтральной Швеции. Выживут они и еще долго будут трудиться на родине, на дальних лесосеках…
Моонзунд…
Главная база Балтфлота - Таллинн. Редкие самолеты на большой высоте. Зато другое беспокойство - проверяющие. Химик, минер, связист, что еще? Комиссар Фролов ворчит:
- Сотни раз немцы нас проверяли за этот месяц.
Как дикари набрасываемся на газеты, принесенные из политотдела. Но… хоть не читай: "оставили", "отошли"…что происходит? Что-то немыслимое.
С мостика эсминца "Карл Маркс", из репродуктора:
Вставай, страна огромная,
Вставай на смертный бой…
Мурашки по телу! Это даже не песня, а крик!
…Таллинн окружен! 7 августа немецкие войска рассекли пополам нашу 8-ю Армию, и вышли на берег Финского залива в районе Кунды. Эту новость мы узнали 8-го утром во время погрузки угля, под "музыку" главного калибра крейсера "Киров".
В полдень снимаемся. В Кронштадт. Там нам поменяют пушки: на две наши 2иностранки" осталось десять фугасных снарядов и болванки учебные.
Гриша привел штурмана, лейтенанта с черным чубом:
- Георгий, - отрекомендовался лейтенант. ("Жора", - подумали мы).
Два транспорта грузятся в ковше. Боже, сколько же он, гад, народу покалечил! В порт на машинах и всяко прибывают и прибывают раненые. Небритые, глаза запали.
Идем. Впереди "Клюз" и "Ударник" с тралами, потом мы, главная сила конвоя (с десятью снарядами), за нами транспорта, шаланды, мелкие катера - все облеплено-увешано увечными, травмированными.
Ход, естественно, в час верста - только кустики мелькают, по поговорке. Только приготовились у Наргена сделать правый поворот - "юнкерсы"! Группа. За ней - еще, еще. Идут низко, словно на посадку. И - пулеметно-пушечным огнем по надстройкам, по палубам, по ногам, по головам… истошные крики. Раненые поднимают в небо костыли, культяпки. Наш огонь - мимо: уж слишком низко летают!
- Перископ слева! - кричит Березкин.
- Орудие - левый борт!
Вдруг - черная копна взрыва выросла в том месте, где был перископ. Видимо, германская субмарина с миной встретилась.
Снова "юнкерсы". Две бомбы. Нам!… Нет, мимо. Вот он, фашист, на выходе из пике. Носовое Румянцева - хрясь! Снарядом-болванкой ему по хвосту!
О, как они, фрицы, хорошо умеют нырять! Это вам, сволочи, за раненых на пароходах, за "Иманту"! Еще не так вас будем колотить, погодите!
Две "Чайки" (И-15), родные "этажерочки", встречают нас, покачивая крыльями. Толбухин маяк открылся. Дошли!
… издавна на флоте о командире корабля, о талантах его судят по швартовке, постановке на бочку и якорь. Наш Гриша… Нет, он, по-моему, в этот раз превзошел всех командиров: с каким шиком он, бросив якорь, (там, где надо), пролетел впритирку мимо стоящего эсминца, дал задний и - аж присел "Вирсайтис" - остановился в тридцати сантиметрах от стенки. Приготовленный Цирулисов кранец, для смягчения удара, не понадобился. Молодец, грузин!
Скребки - в руки! Сурик, старый кузбасслак. Едкая пыль обволакивает нас под корпусом, разъедая кожу на лице. Маслопупы в машине ковыряются, рабочие морзавода крепят на баке и на юте площадки для новых стомиллиметровых орудий, а еще будет две сорокапятки, пушка-автомат тридцатисемимиллиметровая. Во! Теперь, простояв недельку в доке, мы будем больше похожи на боевой корабль. А то новый штурман Жора признался, что он, когда увидел в Таллинне "Вирсайтис", подумал: "а это что за пароход?"
28 августа. Вышли из дока и… при выходе из гавани нос в нос встретились с крейсером "Киров", он шел в сопровождении двух эсминцев. Пассажиры - сухопутные, гражданские на борту. Неужели… Таллинн? И это - все, что осталось от флота, самого сильного в Союзе? Только дней через десять мы узнали подробности перехода от ребят с миноносцев - как шли по минным полям под непрерывными ударами вражеской авиации (нам было легче в сто раз).
Не погиб, жив несравненный, как поется в песне, Балтфлот! И он себя еще покажет.
Куда мы идем? В Ленинград? Зачем? "Чайки" барражируют над Маркизовой лужей. Морской канал. У каменной отсыпи - грозная громада линкора "Марат".
И, может, это редкость в истории Ленинграда - днем разводят мосты, пропуская нас. На набережных любопытные. Ох, не на парад корабли вошли в Неву, не на праздник…
В темноте подошли к Понтонной (двадцать с лишним километров
от Ленинграда). Катер ЗИС по корме. Гриша:
- Сигнальщик! Спроси в мегафон: куда топаешь, сороконожка? (я повторяю слова
командира, он не терпит никакой редакции своих приказаний).
- Я командир отряда, Чероков, - ответили из темноты.
Командир отряда приказывает немедля продвинуться вверх по реке в район Кормчино и оттуда открыть огонь по Ивановскому, куда прорвались уже немцы.
Все окрест осветилось вспышками наших новеньких соток. Мы так близко подошли в позициям немцев, что на наш огонь они сразу ответили… минометным огнем (тоже небывалый в истории случай).
Мины с противным визгом перелетают через нас, и их квакающие разрывы слышны у противоположного берега. Угомонили мы тех минометчиков.
Утром отходим вниз, к Усть-Ижорскому заводу. А с заводского причала:
- Не подходи! Стрелять буду!
Что такое? У нас приказание… А это, оказывается, охранница… прямо на мостик направила свою двустволку. Увещевали. Ни в какую! Тогда Гриша, в шутку:
- Носовое орудие - на правый борт!
Яша Румянцев принял игру, разворачивает длиннющий ствол прямо на ретивую тетку. Но не такие ленинградки, чтобы убояться какой-то стомиллиметровки!..В общем, если бы не подоспел ее начальник, пальнула бы заполошная тетка из ружья по мостику.
Кроме сигнальщика и рулевого дела, я - пулеметчик. Мой "Виккерс", родной брат нашему "Максиму", укреплен на правом крыле мостика. Меняю охлаждение - воду с глицерином, смотрю, как у меня со смазкой замка, и сам не помню, как это случилось - скользкий, масленый замок совсем неслышно - шух за борт… В жар и холод бросило меня. Это же трибунал! Рядом - Иван Федорович, комиссар:
- Ты чего? На тебе лица нет.
Я доложил: так, мол, и так.
- Ты никому еще не докладывал? Успокойся. На будущее наука. Сегодня эту рухлядь, - он кивнул на пулемет, - сдадим в заводской металлолом, а нам, взамен "Виккерсов", поставят новенькие ДШК. Отличное оружие!
А меня колотило всего, до самого вечера.
Пришли и стали на огневую позицию у поселка Свердлова эсминцы "Строгий", "Гордый", "Славный". У Невского лесопарка притулился "Стройный", канлодка "Красное знамя", канонерки (бывшие самоходные баржи-грунтовки) "Зея", "Ока", "Сестрорецк"…
Приведу несколько строк из книги адмирала Ю. А. Пантелеева "Морской фронт":
"Невская оперативная группа начала создаваться лишь в сентябре. Можно себе представить, как сложилась бы обстановка восточнее Ленинграда, если бы здесь не была вовремя создана флотом мощная артиллерийская позиция северного берега, не было кораблей, поддерживающих нашу героическую пехоту".
Столб с дощечкой: "Деревня Овцино" (написано с мягким "и"). Вероятно, писали, как произносили, здешние немцы, бывшие колонисты. Овцино. Теперь здесь наша, почти постоянная, позиция.
8 сентября. Баржа со снарядами. В появившуюся над кораблем "раму" (немецкий разведчик) не стреляем: вдруг с дуру сбросит чего-нибудь в боезапас? Флаг-арт каплей Слизкой прибыл. Будет "работка"!
Боевая тревога. Тревога на лицах командиров. Потравили носовой,
чтобы носовая и кормовая пушки могли стрелять в сторону реки Тосны.
Говорит Гриша:
- По данным разведки, враг готовит переправу через Неву с целью
соединиться с финнами. Мы нанесем удар… Сигнальщики, пока комендоры работают,
смотрите в оба - возможна ответная атака с воздуха.
- Носовое…. Кормовое… прицел сто двадцать восемь… Огонь!
Били до трех утра с перерывами для изменения корректировки.
Потом… Они… Плыли…
Радио: "От Совинформбюро. 8 сентября наши войска оставили город Шльссельбург…" Немцы на берегу Ладоги!
Одиночный самолет сыплет листовки. "Доблестные бойцы и командиры Рабоче-Крестьянской Красной Армии! Вы сделали, что могли… Ваше положение безнадежно. Переходите на сторону войск Великой Германии, вы получите мир, хлеб, жизнь. Настоящая листовка является пропуском…"
- А больше, фриц, ничего тебе не хоцца? А? - спрашивает пространство машинист Акентьев, одессит из города Николаева. Петр Акентьев вынес из машинного патефон.
Татьяна, помнишь дни золотые…
Поет Лещенко (да не Лева, а тот, старый). Под элегическую музыку Акентьев пускается в воспоминания.
- Понимаешь, только я это сошел с трапа - я тогда на "Марти" служил, - смотрю: идеть… глаза, брови…Идеть! Я сама - раз-раз глазами на мене. Подхожу к ней, представляюсь: "Петруччио! Из Одессы!" И - под ручку. А она, понимаешь, дрожать начинает. Ну, тут я…
Петруччио, Петруччио… Что бы мы делали без твоей травли?
В темноте на полнеба сплошное, бесконечное вибрирующее зарево - передовая. Не условное, а настоящее огневое кольцо. Ребята собираются в разведку. Петя Акентьев, кок Костя Головин. Придирчиво осматривает их снаряжение старший группы, бывший командир погибшего недавно катера МО лейтенант Чудов - высокий, плечистый, сапоги гармошкой. Старик Лерхс, латыш-сверхсрочник, просится в разведку, его не берут (он 1895 года рождения!). Не взяли и меня. "Еще успеешь", - сказал Чудов.
…Напоролись наши ребята на немецкую разведку - в темноте, в болоте. Ранен Акентьев. Осколком гранаты, ниже спины…
- Гад буду, я не поворачивался к фрицам задом! - оправдывается Петро. (Верно, граната разорвалась у него за спиной).
Идти в лазарет на плавбазу "Банга" Петруччио отказался наотрез, боясь всенародного осмеяния своей раны.
Как изменился Ленинград за месяц! В окнах первых этажей мешки с песком, щели во дворах и скверах. Строй за строем с винтовками и противогазными сумками через плечо - ополченцы, салаги наши стриженые. На ленточках: "Бригада подводных лодок КБФ".
Мы с мотористом Кострицким держим на руках бьющийся о стенку у Смольного катер, ждем командование Отряда с совещания. За поворотом Невы - раскаты орудийных залпов линкора "Октябрьская Революция", крейсера "Киров".
…А у нас - позор! - на борту заседание трибунала флота. Бледный, аж светится, на скамье перед судом мой бывший командир отделения Смирнов (доигрался!). Я с винтовкой - слева от Смирнова, рулевой Семенков - справа..
"… за самовольный уход с корабля во время боевой тревоги, отсутствие на боевом посту в течение двух часов, пьянку…именем Российской Советской…бывшего старшего краснофлотца …приговорил к высшей мере наказания…" Волосы у меня дыбом поднялись под бескозыркой! А Смирнов… улыбается… что он, с уме съехал? Страшно!
Резко ухудшилось питание. Соевая каша - ложки две, кусочек хлеба… но еще хуже - нечем стрелять: норма - три снаряда на орудие в сутки.
6 ноября приехали артисты. Джаз Скомаровского в краснофлотской форме… Но… поступила заявка армейцев на обстрел немецких позиций. И Гриша решает: оставить прислугу носового орудия воевать, концерт не отменять! Пушка ухала, кораблю дергался. Случалось - гильза скатывалась в люк, к ногам молоденькой певицы (кажется, это была Ольга Нестерова).
Были исполнены - на "бис" - "Чайка смело пролетела…", "Синий платочек" - довоенный, где еще пулеметчик не строчит…вспомнились мне Толмачево, Красный Вал…Так и разреветься недолго.
Настоящим праздником было известие по радио о торжественном собрании в Москве, посвященном 24-й годовщине Октября, где с докладом выступил Иосиф Виссарионович Сталин! А потом еще весть о параде на Красной площади. Мы, молодые, еще ничего, а у некоторых старослужащих слезы на глазах…
8 ноября. С самого утра беспорядочный - по площади - обстрел
акватории. Я - вахтенный у трапа. Бушлат. Тулуп. Винтовка. Подсумок.
…Разрыва не слышал. Что-то ударило в живот, опрокинуло на спину. Горячо…Встаю
на колени, распахиваю тулуп…Бляха прокарежена насквозь…Осколок…и - крохотная
царапина на животе!
Ввиду контузии (испуга, скорее всего) лежу в медкаюте, читаю газеты. "Ожесточенные бои на Вяземской направлении. На подступах к Ленинграду немецко-фашистские войска вынуждены в ряде участков перейти к оборо