ГЛАВНОЕ МЕНЮ   ВОСПОМИНАНИЯ   ДОКУМЕНТЫ   СРАЖЕНИЯ   ТАНКИ   АРТИЛЛЕРИЯ

Дмитрий Андреевич Крутских

Дмитрий Андреевич Крутских. Июнь 1941 (Из архива Д.А. Крутских)

Я родился 7-го ноября 1920-го года в крестьянской семье, проживавшей в Воронежской, ныне Липетской области. Мой отец, унтер-офицер царской армии, в Гражданскую командовал конной разведкой 14-ой пехотной дивизии 1-й Конной Армии. Однако его офицерское прошлое сильно сказалось как на его судьбе, так и на моей.

В 31-ом году я закончил 4 класса. В мае отца арестовали и обвинили, как тогда говорили, в "ахвицерских" замашках. Впоследствии, через 2 года его выпустили. Я же до 34-го года был в детдоме. В 34-ом году началось расширение учебных заведений, и меня определили на учебу в фабрично-заводскую десятилетку. Через год я поступил в только что открывшийся коммунистический Политпросвет-техникум, который находился прямо напротив нашей десятилетки. Там из нас готовили комиссаров. Меня приняли кандидатом в комсомол - крестьян не брали сразу в комсомол, а давали год стажа. В 37-ом году в стране был брошен призыв: "Даешь 300,000 летчиков стране!". Райком комсомола решил командировать несколько человек, в том числе и меня, в Ленинградское Имени Ленинского Комсомола летное училище. Там меня не приняли. Я пытался поступить в другое, нигде меня не берут. Везде мне отвечают: "У нас набор закончен". Как я сейчас понимаю, на моих документах стоял какой-то штампик, на который я внимания не обращал, но который говорил о моем происхождении. Ситуация была отчаянная: денег у меня не было, спал я на Марсовом поле в Летнем Саду в кладовке, которую случайно нашел. И вдруг, в одном из училищ, полковник, с которым я разговаривал, предложил мне прийти на следующий день к Михайловскому замку. Я пришел. Меня принял полковник Златогорский, и после разговора с ним я был зачислен в Военно-инженерное училище имени Жданова. Учили нас очень хорошо. В училище я был принят кандидатом в члены партии и был назначен временно исполняющим обязанности командира взвода. Надо сказать, что 37-39-й годы - это время гонений на офицерский корпус, когда происходило вопиющее уничтожение офицеров. В училище не было ни одного лейтенанта! И нас, неучей, назначали командирами! Окончил я училище. Прошло последнее, торжественное заседание, а на утро было служебное совещание. Пришли. Сидел я во втором ряду. Выходит воентехник второго ранга и начинает рассказ о новом оружии. На столе президиума лежат два здоровых чехла. Говорил про то, какие у нас есть танки, самолеты, еще что-то. В конце говорит: "И еще вот у нас есть…" и достает СВТ. Вот она такая-то, такая-то. Так повернул, так повернул и - в чехол. Потом из другого чехла достает ППД. Повертел, поговорил и обратно положил. На этом закончилось наше знакомство с новым оружием. Присвоили нам звание лейтенант, и меня направили командиром взвода инженерных войск на полуостров Рыбачий. Нас, кандидатов в члены партии, было всего 8 из 200 выпускников, и нас всех обещали послать нас на Дальний Восток. Это тогда было модно! Только что прошли Хасан и Халхин-Гол! Но эти семеро поехали без меня. Я был очень расстроен. Тогда я не понимал, что это из-за отца. Однако благодаря усилиям комбата, который представил меня начальнику училища Воробьеву, мне переправили назначение и, я уехал в Кандалакшу. Все ж, какой никакой, а город. Приехал я в Кандалакшу 9-го сентября 1939-го года и сразу был назначен командиром взвода 16-го отдельного саперного батальона 54-ой стрелковой дивизии. В этот момент там уже была напряженная обстановка. Я, конечно, ничего этого не понимал, но разговоры шли о войне. Началась учеба. "Блеснул" я там лыжами -я был хороший лыжник. Пятого ноября мы сдали все имущество, и под видом выезда на учения нас в эшелоне повезли на юг. Вместо учений прибыли на станцию Кочкана, что под Беломорском. Откуда выдвинулись на лыжах к госгранице на Реболы. Прошли примерно 40 км. По ходу учились развертываться, организовывать разведку. Потом за нами пришли машины, погрузили и повезли в Реболы. Там мы ждали начала войны. Знакомились с пограничниками. Они у нас выступали, беседовали, рассказывали об особенностях театра военных действий. Мы же не знали ни финского оружия, ни финских мин, не видели финской одежды. Граница в моем понятии, да и многих других - это огромный деревянный забор под небеса. Многому научили меня "старики" из моего взвода: Андрей Хлущин, Павел Рачев, Мельников, Ремшу, Микконен. Им было по 40-45 лет. Они меня сынком называли. Примерно за двое суток до наступления пришел приказ сформировать лыжный разведотряд. Для этого я отобрал 42 человека, умевших ходить на лыжах. В основном это были карелы, финны, вепсы, сибиряки-охотники. В должности командира этого отряда я отвоевал Финскую. Да, так вот, когда в реальности в 6.00 30 ноября подошел я к границе в районе 66-го погранзнака, спрашиваю у пограничников, которые выводили нас на Хилики (хутор)1:

- Где же забор?

- Да нет тут ничего - вот тропа и все…

Хилики первые взяли легко. Пошли дальше. Взяли вторые Хилики. Когда третьи Хилики брали, мы их окружили и разбили "в дрибизину"! В этом бою в какой-то момент я стрелял с колена, стоя возле дерева. Разрывная пуля попала мне в шишак. Она меня так дернула, что я упал. Лежу и думаю: "Что такое?! Как же так - я лежу, а солдаты видят?!" Тогда же считалось, что командир должен быть только впереди: "Ура! В атаку!" и т.д. С боями шли все дальше, и я скажу, что мы могли уйти в Кухмониеми (Kuhmo), но поступил приказ встать в оборону. Вот так мы попали в окружение. Дивизия попала в два котла: 337-й полк и наш 16-й отдельный саперный батальон - первое кольцо. Второе кольцо - два пехотных полка, артполк, танковый батальон, разведбат и штаб находились от нас в 9-ти километрах. Пятый погранполк закрыл разрывы между нами двумя блокгаузами.

Правда, в процессе боев, один из них был уничтожен финнами. Мы выдвинулись. Нужно было создать фронт так, чтобы наши позиции не простреливались хотя бы из пулеметов. Я-то, лейтенант, не понимал этого, но комбат Куркин был очень опытный. Как он говорил: "Оттуда станкач и оттуда станкач, чтобы не простреливали". Раздвинули роты. Отрыли три ряда траншей. Перекрыли их лесом в три слоя. Землянки отрыли и в три наката перекрыли. Минные поля поставили, проволоку натянули. У нас были две установки зенитных счетверенных пулеметов. У финнов авиации не было - за всю войну над нами только три раза пролетали их самолеты. Эти счетверенные пулеметы мы поставили в траншею на открытых участках. Они косили пехоту на хер! После нескольких попыток финны по открытым участкам перестали ходить - старались по лесам. Мы наладили взаимодействие с 337-м полком майора Чурилова. В общем, оборону создали как надо! Поэтому нам и удалось выстоять. Плюс, конечно, взаимодействие с пограничниками, которые хорошо знали и местность, и финнов. Удачно к нам шла на выручку лыжная бригада полковника Долина. Они очень умно были использованы - держали дорогу. Вывозили раненых, подвозили снаряды. Правда, к нам уже никто не доходил.

Питание и боеприпасы нам сбрасывали с самолетов. Только один раз к нам пробились четыре машины с продуктами и двумя полковыми пушками. Бои были очень сложные и тяжелые. Лыж у пехоты не было. Войска шли только вдоль дорог. До середины Января воевали мучительно! Всему мы учились в ходе боя. А учиться в ходе боя - это, значит, нести потери. Надо сказать, что опыт доставался большой кровью. Я практически заменил весь отряд. У меня из отряда остались Мурзич, Микконен, Ремшу, Хлучин, Пелех, Дикий, еще один парень и все. Убитыми из первого отряда я потерял 18 человек. Финских мин мы не знали, - найдем что-нибудь и изучаем, пока кто-нибудь не подорвется или, может, пронесет. Финны использовали противопехотные английского производства, которые потом сами делали. Кроме этого в заграждения вкладывали заряды. Минировали они и площади перед плотными проволочными заграждениями, кладя мины прямо в снег. Использовали растяжки. Плотность минирования была очень большая. Двери минировали в деревнях. Первое время наши разведчики подрывались. Но с января мы уже по-другому воевали. В конце января в нашем батальоне мы сформировали второй отряд. Начали чувствовать эти мины. Смотришь - ровный снег, а если присмотреться - заметны маленькие бугорочки. В бинокль посмотришь, разведчиков пошлешь - да стоят мины.

- А.Д. Часто приходилось ходить в разведку?

В разведку ходили каждую ночь. Первая задача - достать языка. Дело в том, что финны убрали население из зоны боевых действий. За все время только на одном хуторе нам оказали сопротивление мужчина и девушка, открыв огонь из винтовок. Мы дом обложили и через переводчика предложили сдаться, в противном случае пообещали сжечь дом. Они сдались. Мы их привели. Девушка, как потом мне говорили, была членом Лотта, и ее расстреляли. В одном населенном пункте зашли в дом, а в доме весит портрет Ленина. Ну, думаем - тут коммунист живет. Потом мне объяснили, что Ленина чтут за то, что он дал свободу, а тогда я этого не знал. Полезли в погреб. Там мясо, настойки, овощи. Вообще, в любом финском доме погреба были полные, но все запрещалось брать. Я мог бы картошки принести, но и это запрещалось. А у самих питание - какое было - в сутки получали сухарь на четверых, да кусок конины. Мы в бане не мылись четыре месяца! На фронте нашего окружения не было воды. Был только один ручеек на нейтралке, куда ночью ходили брать воду и мы, и финны. Но когда политорганы прознали про это, то стали лупить друг друга. Кипятили снег, но, видимо, получалась пресная вода, и начались поносы, боли в животе. Вшей было много. Одежду трясли над раскаленными печками. Потом нам сбросили белье, пропитанное мылом "К". Кое-как помылись, надели белье - все тело горит. Потом это белье перестирывали и уже тогда носили.

- А.Д. Много пришлось пройти?

Ходили мы хорошо. Я думаю, за Финскую я находил не меньше 300 км. Это - по самому скромному подсчету. Когда 44-ую дивизию финны разбили, то часть войск прорывалась в глубину, на 337-ой полк. Меня послали им навстречу. Когда я туда пришел, я встретил только отдельных людей, остальные были отрезаны и погибли. Но сравним, к примеру, наши лыжи и финские. Наши лыжи не имели пексов - пришитых носов, а привязывались веревками за ногу. Чтобы сойти с лыж, надо развязать, встать - завязать. Очень хлопотно. Когда нам сбросили валенки, мы сами нашили на них шары и уже ставили ногу прямо под дужку.

- А.Д. Как вы были одеты?

Форма одежды была - шинель, буденовка и сапоги. Сколько же груза было! Ранец, планшет, револьвер, винтовка, противогаз. Зачем все это нужно было? Морозы были страшные! Жгли костры и они, и мы в открытую - замерзали. Маскхалаты и валенки у нас появились, когда дивизия уже была в окружении в районе Кухмониеми. Сбрасывала авиация и теплое обмундирование, - черные полушубки для командного состава. А как в атаку в таком полушубке по снегу идти? Тем более, когда комбат впереди, в 25 метрах командир роты, за ним командиры взводов, а дальше - цепь. Конечно, финны били по офицерам!

- А.Д. Какого Вы мнения о финских солдатах?

Как солдаты - финны очень хорошие, и ВОВ они воевали лучше, чем немцы. Я вижу тут несколько причин. Первая - они знали местность и были подготовлены к тем климатическим условиям, в которых воевали. Отсюда и вытекали мелкие отличия в маскировке, тактике, разведке, которые в итоге приносили свои плоды. Огневая подготовка - мастерская. В бою - устойчивые. Но я подмечал, что когда они атаковали нашу оборону, они бодро двигались метров до 100-150, а дальше залегали. Финны более рассказчивы, чем даже немцы. Артиллерия финская работала слабо, а вот минометы - хорошо.

- А.Д. Вы были ранены?

В Финскую я получил два ранения. Первое - тяжелое. Шрапнель от разорвавшегося в ветвях снаряда попала в левый бок. Хотя медикаментов у нас не хватало, у нас был прекрасный врач, капитан Ситников, который нас спасал. Пролежал я 11 дней в землянке и опять стал ходить в разведку. Легкое ранение я получил так. Через поляну был натянут плетень от снайперов. Стреляли их минометы. Мне надо было пройти боевое охранение, посмотреть, как с боевого охранения пойти в тыл финнам. Вот я пошел с двумя солдатами. Тут минометный обстрел, и меня в левую руку ранило осколком.

- А.Д. Какие взаимоотношения у Вас были с начальством? С подчиненными?

С подчиненными дружба была. Люди были многонациональные, жили весело и дружно. Неуставных отношений не было. Меня солдаты берегли. Все же видят друг друга. Любые бесчинства со стороны командира окончились бы для него гибелью в первом же бою. Я в этом не сомневаюсь. Что касается начальства, то у нас к командиру батальона было отношение очень хорошее. Он же впереди шел со своим начштаба и комиссаром. К полковому начальству отношение было нормальное. Мне приходилось докладывать комдиву Гусевскому, начштаба Орлянскому и начальнику разведки Никифоровичу. Меня всегда внимательно выслушивали, не перебивали. Вообще, я считаю, что Гусевский - талантливый генерал. Пришлось однажды докладывать Мехлису, который к нам приезжал в Сауноярви в штаб дивизии, где провел сутки. Вот Мехлис оставил очень тяжелое впечатление. Он, грубый, - грозил расстрелять меня, если пленного не приведу ему на утро. Мы всю ночь проползали - никто из дотов у них не выходил. Когда я пришел, комбригу доложил, говорю: "Сейчас меня расстреляют". Гусевский меня ободрил: "Ничего, завтра пойдешь, он выйдет, и ты его возьмешь. А лишний раз рисковать не стоит". Он доложил Мехлису, и Мехлис меня уже не вызывал.

- А.Д. Какое оружие Вы носили?

У меня была винтовка и наган.

- А.Д. Что Вы можете сказать об автомате "Суоми"?

Пошли как-то в разведку. Дозорный машет. Я подхожу. - Командир, смотри, в снегу что-то блестит. - Всем отойти! Срубить мне длинную палку. - Командую я. Думаю, если взорвется, только я один погибну. Стал толкать. Смотрю - магазин от "Суоми". Автомата не было. Со всего батальона комбат собрал технарей, и капитан Мурашкин, зам. комбата, сидел всю ночь - разбирался, как этот диск снаряжать. Разобрался, и нас потом научил. Автомат мы захватили, когда брали Хилики третьи. Но был строжайший приказ - не брать ничего у убитых. Все сдавалось! Вот когда встали в оборону, тогда мы их стали применять. Я сам из "Суоми" стрелял. Автомат хороший, но очень тяжелый. Висит на шее как бревно. Вообще, сила автомата - в его моральном воздействии на противника.

- Вообще ничего иностранного нельзя было брать?

Да. Я сбил капитана под проволочным заграждением. Мы сходили в контратаку. Вернулись обратно. Маскхалат с него сняли, а под маскхалатом шуба лисья. Мы эту шубу сняли. Гляжу - на руке у него часы "Павел Буре". Часов ни у кого тогда не было. Отнес я часы комбату. Меня комбат матом:
- Ты зачем принес?! Сейчас особый отдел нагрянет, начнет тебя таскать. А в разведку кто будет ходить? Забирай все это!
- Шубу-то уже резать начали. - Говорю я.
- Зачем? - Солдаты чулки теплые шьют.
- Ну, пусть шьют.
А часы эти подарил снайперу. Он их привез домой, но в Кеми НКВД их отобрало. Запрещено было пользоваться. Например, у финнов были отличные компаса на спирту. У нас компас поставишь - стрелка крутится. А у их компаса стрелка как встала - так и стоит. Ночь наступает - компас освещен, а у нашего - только на конце стрелки светящаяся точка. У финнов были лодочки, куда можно было поставить пулемет, положить боеприпасы или раненого. Легкая, внизу тонкий металл подбит. Она по снегу как по воде скользила! От лодочки шли две лямки - одна длиннее, другая короче, так двое тащат. А у нас лодочек не было. Ранят человека в разведке (были у меня такие случаи), как его 20-30 километров по бездорожью на руках нести?! Невозможно! Пройдем сто метров - все еле дышат. Делали, конечно, что-то типа носилок. Но попробуй его понести! Финские лодочки захватывали - не разрешали использовать. Сами потом стали из ящиков делать, но у нас она была треугольная с бортами по бокам.

У финнов были кукушки?

Кукушки были. Не верьте, когда говорят, будто их не было - это все равно, что сказать, что мы были с автоматами. Я лично снимал кукушку на 600 метров. Врут они, что это разведчики были, а не снайпера. Бедой они для нас были. У нас тоже были снайпера - Рочев, Максимов, Пелех.

- А.Д. У вас были минометы?

Минометов у нас не было. В стрелковом полку я видел только 50 мм. Он в лесу бесполезный был, я считаю.

Когда 12 марта наступило перемирие, поступил приказ огня не открывать с 12-ти часов. Только в случае нападения финнов. Замкомбата Вознесенского отправили на переговоры. Во что его одеть - все изношенное, порванное, обгоревшее! Одевали его всем батальоном. Еле-еле его одели поприличнее. Всего было три встречи, на второй я присутствовал. Оружие на переговоры не брали, но под мышкой наган был. Нас было три человека, и навстречу шли трое финнов. Шли с белыми флажками. Один из финнов что-то держал двумя руками. Страшно. Встали. Дистанция была между нами - 5 метров. Через переводчика стали общаться. Наши объявили, что мир заключен, война закончилась, радость большая - мы победили. Что больше не должно быть провокаций и выстрелов. Мы будем играть на гармони, петь песни, жечь костры. Они тоже повторили, что наше правительство заключило перемирие, что провокаций не должно быть. Под конец говорят: "Мы вас просим отведать нашего угощения". Снимают с подноса, что держал один из них что-то типа накидки, и мы видим, что там лежит нарезанная рыба, мясо, кажется, огурчики и фляга, в которой оказалась настойка на ягодах. Я не пил, а рюмку выпил Вознесенский вместе с финнами. На первой и третьей встрече я не был, но знаю, что там они обменивались рюкзаками. Мы им положили консервы, галеты "Военный поход", водку. Когда мы уходили, нам было приказано взорвать всю оборону и засыпать траншеи. Финнам было приказано отойти от дороги на 100 метров. Мы пели песни, играли на гармошке. Они играли на губных гармошках. Видел я, что и руками нам махали, и кулаками грозили, ну и мы им отвечали соответственно. Потому, как мы были в окружении, ничего за Финскую мне не дали. Только значок "Отличник РККА". Правда, он был очень ценным. Что я скажу о финской войне. В политическом плане - проигрыш, в военном - поражение. Финская война оставила тяжелый след. Горя мы навидались. Потери мы несли очень большие - ни в какое сравнение с их потерями. Убитые так и остались лежать на чужой земле. ые так и остались лежать на чужой земле.