ГЛАВНОЕ
МЕНЮ ВОСПОМИНАНИЯ АРТИЛЛЕРИСТОВ
THE
RUSSIAN BATTLEFIELD 
|
ГЛАВНОЕ
МЕНЮ ВОСПОМИНАНИЯ АРТИЛЛЕРИСТОВ
THE
RUSSIAN BATTLEFIELD |
 |
|
Наша семья 2-й ряд: Козлов Н.Ф., Бездетко М.Я.,Чернобай, Меркулов А.И., Бутузов Д.И.(мастера) Чехословакия, январь 1945 г |
Осенью 1941 года наше военное училище эвакуировали из Ленинграда в Ижевск.
В первое же увольнение мы с Вадимом Романовым пошли посмотреть город. Идем по
одной из окраинных улиц, слышим крики. Поспешили туда. Трехэтажное каменное
здание, вероятно, школа. Из него несутся вопли и стоны. Подошли поближе. А это
госпиталь, переполненный раненными защитниками Отечества. От него по всей улице
разносится страшный трупный запах, вой и крик изуродованных людей.
Содрогнулись необстрелянные мальчики Вадим и Сережа: не ждет ли и нас такая
же участь?
Вадим с войны не вернулся.
По окончании училища нас, несколько человек бывших студентов, отправили на
центральную военную базу, на станцию Ададым Красноярского края.
Как-то втроем мы отстали от поезда в Новосибирске. Идем по пустынной платформе.
Издалека видим какие-то мешки, разбросанные в конце тупика и на платформе. Подходим
ближе. Да это же люди! Вернее, трупы, которые выбросили из поезда, везущего
ленинградцев на восток.
Этот способ казни является "педагогическим". Он придуман для устрашения
непокорных, сокрушения воли сомневающихся. Он всегда оставляет самое тяжелое
впечатление и запоминается на всю жизнь. К нему привыкают, наверное, только
профессионалы.
Технически расстрел перед строем производится следующим образом. На достаточно
большой площади выстраивается воинское подразделение каре, то есть буквой "П".
В свободное пространство выводится человек, подлежащий казни, зачитывается приговор,
который на глазах у личного состава приводится в исполнение. Мне довелось присутствовать
при этом три раза, причем каждый раз ощущения были совсем разными.
Первый раз это случилось, когда мы были еще в училище, необстрелянными мальчиками.
Наше артиллерийское техническое училище было эвакуировано из Ленинграда в Ижевск.
Шел второй год войны. И в деревню Новый Игерман в 25 километрах от Ижевска пробрался
дезертир с фронта, вооруженный пистолетом. Там он устроился у какой-то бабенки
и, воспользовавшись тем, что все сильные люди были на фронте, а здесь, в глубоком
тылу, не было ни милиции, ни крепкой власти, стал устанавливать свои порядки.
Думаю, что если бы он жил мирно, ему бы так и удалось отсидеться в тылу. Но
он обнаглел. Здоровый и вооруженный, он стал грабить людей, и без того истощенных
условиями военного времени. Когда к нему пришел вернувшийся с войны инвалид,
бандит застрелил его. На председателя колхоза, пожилую женщину, бросился с ножом
и ранил. Тогда из деревни прибежали мальчики и сообщили о террористе. Областные
власти попросили помощи у нашего училища. На другой же день в Новый Игерман
был отправлен взвод вооруженных курсантов из второй батареи под командованием
старшего лейтенанта Жирова, который уже побывал на фронте, воевал в разведке,
так что имел необходимый опыт. Идти пришлось пешком, так как автотранспорт находился
на пределе своих возможностей - "все для фронта, все для победы".
Бандита взяли легко, без сопротивления и привели на гауптвахту. Я в этом деле
не участвовал. Через два дня трибунал приговорил преступника к расстрелу перед
строем.
Наше училище выстроили на аэродроме по-батарейно. Привели обросшего мрачного
негодяя, и комиссар училища подполковник Голубев, вернувшийся с фронта искалеченным,
произнес речь, которую я запомнил на всю жизнь. "Ты хотел жить, и это понятно.
Наши курсанты тоже хотят жить. Но ради спасения своей Родины и своих близких,
они пойдут в бой. Некоторые из них погибнут, но на их могиле Родина поставит
памятник. А на твоей могиле, ненасытная тварь, мы будем с..ть". Мы слушали
это с воодушевлением и ненавистью к бандиту. Зачитывается приговор. Вдруг преступник
падает на колени и ревет диким голосом. Раздается команда: "По изменнику
огонь!" Трое незнакомых в штатском исполняют команду из автоматов. Потом
один из них стреляет в голову поверженного негодяя из пистолета. Мы сообразили,
что это были городские НКВДешники, которых власти держали в тылу для таких случаев.
"Направо, шагом марш". Курсантам страшновато, но ощущается удовлетворение
справедливым решением.
Мне пришлось еще раз стоять в таком же строю по другому случаю. Мы были на фронте
уже больше года, испытали и страх, и ощущение победы. Казалось бы закалились.
В наступлении, как всегда, у нас были большие потери личного состава. Пополнение
шло из тыла, но отчасти и за счет мобилизации молодежи из освобожденных районов.
И вот однажды где-то на Западной Украине мы начали мобилизовывать освобожденную
молодежь. Но не тут-то было. В селе оказались мормоны, которым религия запрещает
брать в руки оружие. Уговоры и угрозы не помогали. Тогда командование решило
поступать по законам военного времени. Арестовали и судили одного юношу. Полк
выстраивается в каре. Выводится бледный, худой, стриженый мальчик. Белые губы
его что-то шепчут. Капитан из КРО "СМЕРШ" читает приговор. Команда:
"По изменнику Родины огонь". Трое автоматчиков дают залп, и пули прошивают
тело насквозь, из спины вылетают клочья ваты от ватника. Тошнит, ощущение тягостное,
хотя мы уже обстреляны и видели смерть рядом, но то была какая-то "законная
смерть". После этого мобилизация в селе пошла успешно.
В третий раз дело было уже после воины, зимой 1946 года. Мы "обеспечивали
свободу выборов в Верховный Совет СССР" и для этого стояли по деревням,
где советская власть была непрочна. НКВДешники ловили украинских самостийников.
Схватили какого-то хлопца, который пробирался зачем-то по селу задами, целиком
по снегу. Наспех судили, т.к. приближался день выборов, и приговорили к расстрелу.
Опять каре, приговор, команда. И вдруг хлопец поднимает руку: "Хай живе
Укр…" -рев автоматов. Молодой хлопец, но крепкий, провалил труды НКВД.
Наверно, на войне были и изменники, и шпионы, но мне как-то ни разу не пришлось
видеть, что с ними делают. Бериевское ведомство КРО "СМЕРШ" находилось
в армейском тылу и там, как говорят, непрерывно шли расстрелы, но втихую. Показывали
пожилого усатого старшину, который, якобы, приводил приговоры в исполнение.
Эта фабрика смерти перерабатывала вернувшихся их плена, фальшивых партизан,
репатриированных и много другого народа. В КРО были сексоты (секретные сотрудники)
и следователи, и прокуроры, и судьи и усатый старшина. Мы их никак не касались:
засекречено, далеко, да и мы к ним относились настороженно, хотя на войне ведомство
Берии делало свою необходимую, но грязную работу.
На войне было всякое, не только победы. Свой первый период войны я служил в
7 й отдельной лыжной бригаде, которая готовилась для выполнения боевых операций
в тылу противника.
Личный состав бригады был составлен из моряков с разных флотов. Все были поставлены
на лыжи, тащили на лямках волокуши с боеприпасами и другим имуществом, имелась
большая рота подвоза на лошадях. Артиллерия состояла из отдельного противотанкового
истребительного дивизиона 45 мм пушек. Нас вооружили автоматами, кинжалами,
одели в полушубки и валенки. Отдельная армейская группа из лыжных бригад и танковых
корпусов под командованием генерал-лейтенанта Попова представляла мощную мобильную
силу.
Во второй половине зимы 1943 года наша бригада выгрузилась из вагонов на станции
Калач на Дону. Немецкие войска спешно отступали без больших боев, и мы едва
поспевали за ними. Наша мощная сила оторвалась от станций снабжения на 150-200
километров. С воздуха нам начали перебрасывать боеприпасы и горючее на "дугласах",
но часть сброшенного груза терялась, разбивалась и доставлялась не по назначению.
Начиналась весна, снег стал таять. Автомобили застревали, ломались, лошадей
стало нечем кормить, да и самим все больше не хватало продовольствия. Деревни
на пути встречались сожженными дотла. Немцы перешли к активным действиям и стали
окружать вырвавшуюся вперед нашу группу. Бои принимали все более ожесточенный
характер. Немецкие танки давили наши части, а нам отбиваться скоро стало нечем.
В наших прекрасных шубах было жарко, а валенки намокли, мы в них топали по грязи
и мокрому снегу. Лыжи и волокуши мы побросали, частично сожгли. Наша сильно
разбитая, растерявшаяся в разных местах бригада потеряла управление. Не зная,
где наши, где немцы, мы малыми группами начали выходить в направлении Славянска.
Я как-то придерживался капитана Талызина, командира роты ПТР (противотанковых
ружей). Его бойцы побросали свои противотанковые ружья и держались около наших
повозок, на которых мы везли раненых, сбросив бесполезные мины и револьверные
патроны. Некормленые лошади постепенно падали, мы их пристреливали и питались
их мясом. Кругом гремели бои. Днем над нами почти постоянно кружили "юнкерсы",
сбрасывая мелкие бомбы и расстреливая из пулеметов скопления людей. Ночью кругом
вспыхивали немецкие осветительные ракеты. Нас, постоянно мокрых в наших шубах
и валенках, непрерывно знобило от физического истощения. Капитан где-то достал
початки сухой кукурузы, которые мы грызли на ходу. А как тяжко было видеть батареи
наших пушек, стоящих на огневых позициях и покинутых расчетами. Проблуждав так
в страхе и отчаянии несколько суток, мы вышли к реке Оскол, на которой лед вздулся,
поверх шла вода. Кое-как, проваливаясь и вытаскивая друг друга, мы ночью перешли
реку и оказались у своих.
Нам сказали, что 7-я и 10-я отдельные лыжные бригады потеряли свои знамена,
и люди пошли на пополнение 1-й гвардейской армии. Радостно было встретить многих
знакомых, переодеться в шинели, переобуться в ботинки с обмотками и заняться
истреблением вшей, которые сплошь нас облепили. В своем вещмешке я принес секретные
материалы о вооружении нашей 7 й бригады, выбросив свои личные вещи. Сдаю документы
в КРО (контрразведывательный отдел) "СМЕРШ (смерть шпионам)" запасного
полка, а они смеются - бригада потеряла знамя и неизвестно, где командование,
а добросовестному дураку не во что будет переодеться...
Но каждый по-своему видит свой долг, как на войне, так и в мирной жизни. И я
ни о чем не жалею.
Досаждали нам бомбежки. Убивали и глушили они нашего брата. Помню белокурого
лейтенанта, с которым мы только что выпивали трофейный шнапс. Осколок сразил
его прямо в висок на моих глазах.
Меня самого взрывом крупной бомбы завалило землей в Дарнице. Я оглох, ничего
не соображал. Но шло наступление, наши форсировали Днепр прямо напротив Киева
и было не до меня. Постепенно как-то все обошлось. Но это была "штатная"
ситуация, на то мы и были солдатами.
А вот в деревне Маяки было иначе. Фашистский самолет только что отбомбил улицу.
Обломки домов еще сыплются, и осколки бомбы шипят в лужах...
Вдруг раздается пронзительный визг где-то рядом. А это женщина поднимает дочку
с земли, прижимает ее к себе, а у той осколком распорот живот, и кишки висят
до земли. Девочка доживает последние минуты, а мать рядом кричит и визжит страшным
голосом.
Мы в ближнем тылу. Спим. Передовая разговаривает километрах в десяти. Вдруг,
стрельба на нашей улице, слышим очереди "шмайсеров". Немцы прорвались!
Вскакиваем, бросаемся к оружию. Капитан громко кричит: "Слушай мою команду!
Соловьев и Дидковский, установить пулемет Горюнова на чердаке, взять по пять
ручных гранат, не пропускать фрицев по улице! Кольчак, Меркулов и Суханов -
с автоматами у окон! Огонь открывать по моей команде! Коля (сын полка), лезь
на крышу, сообщай о движении неприятеля!"
Но фашистов отбили и без нас. Зато дрожь и озноб запомнились. Это ведь было
мое первое боевое крещение.
Летом 1943 года мы были в тылу наших войск на формировании после выхода из
окружения. Стоим в каком-то селе посредине беспредельных украинских полей. Подгоняем
оборудование, которое мне почему-то все коротко, учимся мотать обмотки.
Слышим, летит тяжелый "Юнкерс". Выскочили на улицу. Видим, по нему
стала густо лепить батарея 25 мм зенитных пушечек. Расчеты таких батарей зачастую
состояли из наших девушек, только командир батареи был какой-нибудь молоденький
лейтенант, у которого только-только начали пробиваться усы.
Вдруг видим, от хвоста самолета полетели какие-то клочки. Ай да девки! Самолет
пошел в штопор и упал где-то, как нам показалось недалеко. Бросились бежать
к месту падения. Оказалось, что это километра 1,5-2. Пока спешили, самолет взорвался
и загорелся. Подходим ближе с автоматами наготове (парашютисты не выскакивали).
И тут нас охватило облако дыма от горящего самолета. Страшный, тяжелый, удушливый
запах горелого мяса. Это горели наши враги!
Затем этот знакомый отвратительный запах войны везде преследовал нас.
После того, как был сломан хребет фашизму под Орлом и Курском, немцы начали
быстро отступать без боев на нашем участке фронта. Они-то отступали на автомобилях,
а мы преследовали их пехом. Естественно, между нами и немцами образовывался
разрыв в 2-3 дня, который изверги использовали для уничтожения городов и деревень.
На политзанятиях нам говорили, что существовал приказ Гитлера, чтобы на месте
густо населенной Украины оставить коммунистам пустыню. Здесь фюрер шел по стопам
своего друга, "вождя народов", издавшего такой же приказ еще в 1949
году.
Разница лишь в том, что сталинский приказ исполнялся в условиях паники и неразберихи,
руками партизан, и поэтому дал результат случайный. У Гитлера же приказ исполнялся
хладнокровно, специальными отрядами "зондеркоманда".
Приезжает такой отряд из 15-20 солдат в деревню, дает для острастки пару очередей
из автоматов, выгоняет всех жителей из хат на улицу и специалисты-факельщики
поджигают кровли этих домов. Обычно кровли соломенные или из очерета (тростника)
и горят быстро. План выполнен, поехали дальше.
На другой-третий день в село вступаем мы. Видим ряды дымоходов и печей, среди
которых копошатся несчастные люди, перемазанные, плачущие, рыдающие. Они и радуются
нам, и поглощены своей страшной бедой. Раскапывают горелую картошку, ищут погибший
скот.
Вот здесь-то снова все окутано ужасным запахом горелого мяса, запахом войны.
Конечно, сгоревших людей встречать не приходилось, но в хатах сгорели шубы,
подушки, валенки и прочий небогатый скарб колхозников.
И потом, из подбитых танков, сгоревших домов в городах, везде нас сопровождал
мрачный, ужасающий запах горелого мяса, запах войны.
Почти все лето 1943 года мы простояли в обороне на берегу реки Оскол, где-то
недалеко от города Изюм. Наши войска занимали левый пологий берег реки, а немцы
- правый, покрытый меловыми скалами. Конечно, наши позиции были неравноценны.
Штаб нашего полка (и артиллерийские мастерские, в которых я работал) находился
в большущем селе Загрызове в 1-2 километрах от реки. Активных боевых действий
у нас не было, немцы село не обстреливали. Только за высунувшимися нашими солдатами
днем вели охоту немецкие снайперы, а сами фашисты сидели в меловых скалах. Поэтому
на нашем участке фронта было спокойно. Мы даже по ночам иногда ловили рыбу в
реке (что было строго запрещено).
Однако мы непрерывно строили оборонительные сооружения, используя складки местности:
оборудовали огневые позиции артиллерии, пулеметные гнезда, рыли хода сообщения
и устанавливали минные поля. Мы ожидали вылазки гитлеровцев.
И вдруг однажды утром из-за скал вылез какой-то странный танк, сделал пару выстрелов,
и сразу подбил нашу пушку, а потом уполз задним ходом. Что за чудовище?
Наш штаб постоянно получал сведения о новейших вооружениях немцев из вышестоящих
штабов. Так мы узнали, что у нас появился грозный противник - штурмовое орудие
"Фердинанд". Эта самоходка имела чудовищную лобовую броню - 200 мм
и была вооружена прекрасной 88 мм пушкой, которая обладала колоссальной дальностью
прямого выстрела и потому била очень точно. Но у "Фердинанда" оказалась
"ахиллесова пята" - вовсе не было брони сверху машины, а в ходовой
части помещались электромоторы - тоже уязвимое место, недоработка Порше (за
Порше не ручаюсь).
Следующим утром монстр выполз опять, но не успел сделать выстрел, как наши молодцы-артиллеристы
залепили ему прямо в лоб два снаряда. Это вреда ему, конечно, не принесло, но
не понравилось фашистам, и черепаха уползла назад. Такая дуэль продолжалась
несколько дней с потерями с нашей стороны. То гад разорит пулеметное гнездо,
то минометную батарею, плохо замаскированную.
Но вдруг чудовище исчезло. Мы подумали, что его уже увезли.
Ночью с того берега прибежал мальчик, у которого тетка жила в Загрызове. Он
сообщил, что сгоняют жителей из деревень для строительства траншеи в скалах.
Мы сразу сообразили, что в траншее самоходка защитит ходовую часть, зато потеряет
возможность маневра.
На оперативном совещании было решено достать врага сверху навесным огнем минометов.
Пока жители долбили траншею, мы попросили на помощь у соседей 120 мм минометы.
Ночами тайно установив их батареи, мы увеличили мощь минометного огня. Но пристреливание
делать было нельзя: мы щадили мирных жителей в траншее и скрывали нашу задумку.
Через пару дней выполз наш враг - появился броневой щит и пушка, которая сделала
точный выстрел. Мы не отвечали.
На следующее утро, только взошло солнце, подлый гад высунул свою пушку. Тотчас
в небо пошла сигнальная ракета, и мы открыли беглый огонь из всех огневых средств
по врагу, все окрестности заговорили. Внезапно в траншее раздался мощный взрыв,
столб дыма и пламени поднялся над меловыми скалами. Ура! Ура! Мы уничтожили
новейшую разработку немецкой мысли и техники.
Так и стоял обгорелый остов "Фердинанда" на месте до сентября, когда
фашисты, разбитые на Курской дуге, стали спешно отступать. Мы без боев переправились
через реку и пошли на запад.
Думается, что немцы хотели испытать свою новинку в позиционной войне, но неудачно.
На Прохоровском поле "Фердинанд" пригодился бы гитлеровцам больше.
Когда мы вступили в Проскуров, то к нашему удивлению и негодованию увидели,
что многие его улицы и площади переименованы по-фашистски. Запомнились "Германгерингштрассе",
"Эсэсгассе" и другие.
Солдаты палили из автоматов по ненавистным табличкам, мы плевались на эту пакость.
А теперь есть защитники "исторического прошлого". Так, может быть,
стоило бы сохранить наименования наших мест, оставленных нам оккупантами? Это
ведь тоже история.
Летом 1944 года мы стояли в обороне в Карпатах. Я был начальником артиллерийских
мастерских стрелкового полка. Основная наша работа заключалась в обеспечении
всего полка боеприпасами. Приходилось ремонтировать артиллерию, минометы и стрелковое
вооружение и следить за их состоянием.
Прибегает как-то к нам в артснабжение солдат с артиллерийских позиций и говорит:
"Пушки при стрельбе прыгают, наводка сбивается, никак не можем заглушить
фашистских минометчиков". Сообразив в чем дело, мы со старшиной Мишей Бездетко
отправились на позиции. А незадолго до этого батарее пришлось много пострелять,
отбивая атаки немцев, да и раньше наши ЗИС-3 (завод им. Сталина) хорошо поработали,
так что у них износились сальники противооткатных устройств и вытекла часть
жидкости.
На огневые позиции пришлось пробираться через лощину, которая простреливалась
из пулемета гитлеровцами. Вдруг сопровождавший нас солдат упал со стоном, ему
пуля перебила руку. Легли на землю, перевязали его наскоро из индивидуальных
пакетов, и я приказал ему отправляться в тыл, в медсанбат. Другая пуля хлестнула
перед лицом Бездетко по кустам, и отскочившая веточка просекла ему кожу на лбу,
пошла кровь, но мы увидели, что это пустяки.
Подходя к батарее, видим, что в воздухе кружит "рама" - немецкий самолет-корректировщик.
Надо спешить, с его помощью немецкие минометчики быстро разобьют нашу батарею,
хотя они и сами начали пристреливаться, но все шли недолёты. Было жарко, и мы
бросили наши шинели на кусты. Наспех подтянули у пушек гайки сальников, подкачали
в накатники стеол. Боеприпасов довольно, пушки пошли стрелять устойчиво. Командир
батареи скомандовал: "Беглым огонь", а уж к нам совсем близко стали
залетать "лягушки", немецкие прыгающие мины. Но расчеты замечательно
слажено работали, наши 4 пушечки загрохотали дружно и почти сразу же задавили
батарею фашистов. "Рама" улетела. Ура! Радость маленькой, но нашей
победы!
Смотрим, а заряжающий одного орудия бледный, схватился за бок, он был ранен
осколком, сгоряча в бою продолжал подавал унитарные патроны, а теперь лег на
землю. Оказалось, что ранение неопасное, но он потерял много крови, которая
пропитала ему гимнастерку и шаровары. Командир батареи посмотрел на Мишу Бездетко
и говорит: "Да и ты ранен в лоб, но как еще жив?" Тут мы все рассмеялись
- у него просто засохла на лице кровь. Наш смех послужил разрядкой после горячки
боя. Все закурили, и мы со старшиной и раненым солдатом пошли обратно. Подходим
к нашим шинелям, которые мы оставили на кустах, а они сплошь посечены осколками
от поганых фашистских "лягушек".
Цисна - стремительная речка в Карпатах, глубиной по колено, с чистой, но такой
холодной водой, что при одном воспоминании о ней меня до сих пор пробирают мурашки.
За рекой - огневые позиции двух наших батарей, которые простреливают дорогу
между какими-то городишками. У них кончаются боеприпасы, и я их везу с одним
солдатом на машине. Шофер всю ночь чинил свой ЗИС и сейчас поминутно засыпает
в пути; я его шиплю и дергаю за волосы.
Подъезжаем к условленному месту, но моста нет. Шофер вываливается из кабины
и засыпает. Мы с солдатом разгружаем ящики на берегу. Подходят артиллеристы
и начинают переносить боеприпасы на плечах через речку. Первая батарея - недалеко
от берега, вторая - за бугром, подальше.
Неожиданно слышим на батарее стрельбу из автоматов. Прибегает сержант: "Напали
фашисты, все на защиту! Комбат просит ставить взрыватели "на картечь".
Батарея дала пару залпов картечью, остальных врагов отбили из автоматов. Вторая
батарея подбила бронетранспортер с немецким подкреплением и просит боеприпасов.
Мы вдвоем с солдатом переносим ящики на плечах через Цисну, в бой не рвемся.
Я имею лишь пистолет, а солдат забыл свой карабин. Вскоре мой помощник на камнях
вывихнул ногу (или притворился ?). А у меня на проклятых камушках оторвалась
подошва от сапога. Кое-как отрезал остаток и пру ящик за ящиком. Снизу - холод,
сверху - жар. Батарейцы прибегут за очередным ящиком и опять на батарею, ждут
новых атак. Принесли двух раненых, один немного постонал и умер.
Горячка, бой.
Я почти один перетаскал вся машину боеприпасов на другой берег. Наши удержали
свои позиции и продолжали держать вражескую дорогу под обстрелом.
Эх, Цисна, Цисна!
Выполняя "сталинскую стратегию маневрирования", нас непрерывно переводят
с одного участка фронта на другой. И мы идем десятки километров пешком, чаще
всего ночью. Естественно, что в конце марша валимся с ног от усталости.
Попали в целую неразбитую деревню. Захожу в хату. Хозяева приветствуют и приглашают
нас на отдых. Сами привычно забираются на печь.
Вижу, стоит бамбетль - что-то в роде самодельного деревянного дивана, внутри
набитого соломой.. С ходу бросаюсь в эту солому. Не успел заснуть, чувствую,
меня словно облили кипятком. А это - миллионы изголодавшихся блох! В отличие
от привычных вшей они кусаются больно. Бранясь почем зря, как-то отряхиваясь,
выскакиваю в сени, где и засыпаю на полу.
Стоим в Окоциме, известном пивоваренном городе, а неподалеку от нас - знаменитый
Освенцим. Туда пока не пускают. Но через два-три дня, когда оттуда вывезли последних
оставшихся в живых мучеников, мы ездили смотреть лагерь.
Огромное огороженное колючей проволокой пространство с какими-то постройками,
а посередине - громадная улица, прямой проспект, с выложенными по обеим сторонам
штабелями трупов. Голые тела педантично уложены поочередно головами и ногами
вперед, как бревна, в штабель высотой полтора метра.
Чисто, ровно, никакого запаха. И тишина.
Какая же здесь концентрация людских судеб, мыслей и чувств!
Нашим никак не удается выбить немцев из городка: фрицы на своей земле стоят
крепко. Вдруг появляются наши штурмовики ИЛ-2. Они идут стремительно, настильно,
волна за волной. Городишко - весь в дыму и проблесках разрывов реактивных снарядов.
И новые волны штурмовиков, пока не пропадает сопротивление обороняющихся.
Иваны с криками "Ура!" поднимаются с земли. Грудь наполняется радостью
победы.
Едем какой-то долиной и вдруг видим целое поле, уставленное немецкими карабинами,
воткнутыми стволами в землю. Немцы здесь сдавались в плен. Ряды - безупречные,
фрицы - аккуратный народ. А нам это видеть - такая радость.
|
|
