ГЛАВНОЕ
МЕНЮ ВОСПОМИНАНИЯ АРТИЛЛЕРИСТОВ
THE
RUSSIAN BATTLEFIELD 
|
ГЛАВНОЕ
МЕНЮ ВОСПОМИНАНИЯ АРТИЛЛЕРИСТОВ
THE
RUSSIAN BATTLEFIELD |
Силезия - огромный промышленный район в центре Европы, расположенный в трех
государствах. В Германии она так и называется Верхней и Нижней Силезией, в Польше
это - Шленск, в Чехии - Витковицкий промышленный район. Здесь имеются залежи
железной руды и каменного угля, сильно развита промышленность и густое население.
Города и промышленные предприятия тянутся на десятки километров и связаны железнодорожными
и трамвайными путями. Моравская Острава и находится в Витковицком промышленном
районе.
Дело было в конце войны, когда наши войска выбили фашистов из Остравы. Мы едем
со своими боеприпасами по мощенным брусчаткой мостовым крупного города. Остановились
недалеко от площади, и я вижу подходящий вроде двор за железными воротами, где
нам было бы удобно развернуть склад боеприпасов. Кованые двери не заперты, я
захожу во двор, вижу хороший навес и командую отворять ворота и въезжать автомобилям.
Вдруг слышу из окна голос женщины: "Родненькие наши, наконец-то вас дождались".
Русская речь посреди чужого города - как-то неожиданно. Из подъезда благоустроенного
европейского дома выбегает женщина средних лет, обнимает и целует воинов, вся
задыхается от радости. Плачет. Думаю, какая-то беглянка из фашистской неволи.
Нет, сама приехала. Совсем непонятно. Зовет к себе в квартиру. Но некогда: разгружаемся
с машин, грузим боеприпасы на повозки и везем на батареи и в роты.
Вечером иду к удивительной хозяйке. Оказывается, она дочь священника из города
Ирбита на Урале, где стояли чехословацкие части, поднявшие известный мятеж.
Ее оттуда и увез унтер-офицер Зденек Колачек к себе на родину. Ксения Капитоновна,
как ее звали, сильно скучала по России, никогда не слышала здесь родной речи
и вся сияла, оказавшись среди своих. Непрерывно щебеча, стала скорей ставить
угощение. Заметно было, что речь ее правильна, но как-то несовременна, вроде
я говорю с человеком из пьес Островского или Чехова. И никакого акцента. Ксения
Капитоновна окончила гимназию в Ирбите. Она непрерывно расспрашивала о России,
но мы и сами там давно не были. Узнав, что я учился в Ленинграде, говорит, что
мечтала там побывать когда-то, но не пришлось. Квартира большая, хорошо обставленная,
в углу православные иконы и лампады.
 |
| Зина Колачек. Недавно нашел фотографию Зины и вспомнил эту историю. А вот другая фотография, где она еще красивее, где-то пропала. Вспоминаю эмоциональную, хлопотливую, поминутно всплескивающую руками неудавшуюся тещу, а вот каков был сам Зденек, не припомню. |
Неожиданно приходит очень красивая девушка лет двадцати. Она прекрасно одета,
что как-то не вяжется с войной. Застенчивой ее не назовешь, все движения ладные,
смелые, быстрые. "Это моя дочь Зиновия, она в балетной труппе Чешского
театра и учится в балетной школе". Старший сын Иван в войсках генерала
Свободы, а муж Зденек, мастер литейного цеха, на работе. На столе появляется
ром, бисквит. Чудеса какие-то. Я стесняюсь своей промасленной шинели, плохо
выбритой бороды, нечищеных кирзачей.
Но во дворе наши что-то кричат, надо идти. Одеваю шинельку, иду. Вдруг в коридоре
Зина догоняет меня и целует. Вот те раз! Отчего-то кружится голова, выпил вроде
мало.
Капитан посылает меня с двумя повозками мин на батареи минометчиков в ночь.
"Может быть, ночь будет темная, проскочите проклятую лощину на лошадях,
иначе придется таскать ящики на плечах". Знаю, что батареи за оврагом,
а по нему нет-нет, да и прочертят смерть трассирующие пули. Говорю: " Прорываемся
самостоятельно, как только луну закроет облако". И вижу, другая повозка,
где ездовой был посмелее, загрохотала. А мой Пилипенко, мужик, годящийся мне
в отцы, трусит. "Да в мине ж дiти". "Это приказ, застрелю на
месте". Не помогает. Бью пистолетом по голове и стреляю в воздух. Течет
кровь, и это его отрезвляет. Вижу, трассы переносятся на нас и бьют два пулемета.
Лошади бешено рвут вперед - и вот мы уже за холмом, в безопасности. Радостные
минометчики моментально разгружают повозки, и мы едем обратно. И никому уже
не страшно, хотя трассы по-прежнему чертят смерть.
Еду и мечтаю о Зине, какая она красивая, бойкая, подвижная. Но почему это она
вдруг при первом знакомстве, поговоривши всего с полчаса, первая целует меня?
Гм! Какой уж я кавалер.
Приехали. Докладываю капитану: "Задание выполнено, потерь нет". "Молодец!
А теперь я вот что скажу: почему это вокруг тебя такую суету подняли Колачеки?
Ксения все меня расспрашивает про тебя. Как ты успел за один день всех их взбаламутить?
Никогда я не замечал за тобой такой прыти". "Да ничего еще и не было,
просто некогда, ведь мы все на виду". "Гм!" С тем я и завалился
уже под утро в сено на повозку.
Слышу вдруг стук, запрягают лошадей, совсем светло, не поспал, а надо вставать.
Неожиданно подбегает Зина, обнимает при всех и зовет домой. Гм! И тут у меня
почему-то поднимается дух противления. Как это получается, что вся инициатива
принадлежит им? Дома меня встречают как генерала, Ксения Капитоновна бросается
снимать шинельку, в которой только недавно перевелись вши, и она пахнет лошадьми.
На столе закуски и коньяк. Удивляюсь. Никому из нашего артснабжения, даже капитану,
нет таких почестей. Но вот заходит и он. Подкрепляемся, и он берет меня за руку
и уводит. "Здесь что-то нечисто, они хотят охомутать тебя. С чего бы это?
Ты же не давал повода". "Конечно!" Капитан, вижу, держит меня
постоянно на прицеле и отправляет с машинами в армейские тылы за патронами.
Так у нас с Зиновией ничего и не сладилось. Мы куда-то передислоцировались,
через неделю была объявлена Великая Победа, которая своим восторгом и значением
затмила все и для всех. Мы с Зиной обменялись фотографиями и адресами, но писем
не писали: настоящего чувства между нами не возникло. Думаю, что переусердствовала
ирбитская поповна, а то быть бы мне мужем красавицы балерины из Моравской Остравы.
Было бы это счастьем? Не знаю.
***
Настоящая военная музыка - великая сила. Меня в восторг и трепет снова и снова
приводят звуки "Колонного марша" и "Егерского марша". Их
непрерывно играли духовые оркестры в дни нашей Победы. Говорили, что их исполняли
еще в Отечественную войну 1812 года. Но так ли это?
Зато знаменитый марш "Прощание славянки" связан у меня с чувством
беды, потери. Мы под его звуки хоронили в Дрогобыче генерала Васильева. В его
"виллис" было прямое попадание вражеского снаряда.
Когда мы перешли из Словакии в Чехию, меня сразу как-то поразило различие в
языке. Словацкий язык красивый, певучий, во многом похож на украинский. Провоевав
полтора года на Украине, нам не составляло труда сразу же общаться со словаками.
Чешский же язык показался нам каким-то грохочущим, рубленым и грубым, в нем
часто встречаются сочетания из согласных звуков, что делает для нас их речь
непонятной.
Но это только поначалу. Вскоре мы поняли, что большая часть чешских слов имеет
общие славянские корни, и если прислушаться со вниманием, то разговор с чехами
вести можно, тем более, что они еще лучше понимают русский язык, чем мы -чешский.
Затем удивила гражданственность чехов: на второй день после освобождения их
дома уже были украшены национальными трехцветными флагами. Когда это они успели?
Ведь при немцах за хранение национальных символов СС запросто расстреливало.
И чем дальше продвигались мы в Чехию, тем больше усиливалось наше удивление
и восхищение страной и народом.
Они - прежде всего граждане. На окраине городка Надражи-Богумина еще продолжается
стрельба, наши солдаты добивают последние очаги сопротивления фашистов. Во многих
домах выбиты стекла, пробита черепица крыш. А на улице, где посредине дороги
развернулся танк и образовалась яма, уже появилась женщина с четырьмя подростками,
которые на тачке подвозят щебень, засыпают яму и трамбуют засыпку.
Чехи радостно приветствуют своих освободителей. В Новом Йичине у нашей машины
с боеприпасами лопнул баллон. Измученный шофер с фронтовыми проклятьями лезет
под машину, отвязывает прикрученную проволокой трубу - замену домкрата, и мы,
подложив ящики, начинаем вывешивать колесо. Ящики крошатся, так как машина груженая,
и мы понимаем, что без ее разгрузки не обойтись. Вдруг видим, подходят несколько
молодых людей и мальчиков и предлагают свою помощь. Приносят откуда-то длинную
вагу и ловко поднимают весь перед автомобиля. Хватились шофера, а он уже спит
на траве, изнуренный бессонными ночами. Тем временем к нам подходит симпатичная
девушка и приглашает к себе в дом.
Здесь ее родители угощают нас какой-то вкусной едой, а девушка протягивает альбом
и просит советского офицера оставить свой автограф. Старшие улыбаются, кланяются
и говорят: "Это составит нам честь". Поставив запаску, едем дальше.
Как-то ночевали мы недалеко от Оломоуца, а утром приехали наши товарищи с бочкой
пива, угостили нас. Мы, естественно, хотим иметь свою бочку. Они объяснили,
где пивзавод, и вот мы уже там. Хозяин завода немец ушел с семьей, а на заводе
теперь распоряжается наша братва. В подвалах в огромных деревянных цистернах
вызревает вожделенный напиток, кругом разные трубы, краны и насосы, а где зрелое
пиво - не поймешь. Мы дегустируем просто: подошел к цистерне - бах из пистолета,
и пробуем струю. Несколько цистерн прострелено, струи хлещут кругом, на бетонном
полу пива уже по щиколотку, а все не то. Хмель действует, в голове шум. Неожиданно
приходят рабочие чехи с деревянными пробочками, быстро забивают наши пробоины
в баках. Мы им торжественно объясняем, что буржуев немцев мы прогнали и теперь
они, рабочие, хозяева завода. В общем, несем обычную хмельную чушь. Чехи вежливо
кивают, улыбаются и ведут на склад выбрать бочку. Моментально налив бочку зрелого
пива, они ловко закатывают ее в кузов, но у нас в глазах уже мутно. Только к
вечеру привезли мы свой трофей в расположение.
Равнинная часть Чехии занята ровными прямоугольниками полей, которые обсажены
черешней, грецким орехом, грушей. Дороги в идеальном состоянии, только кое-где
попорчены. Откосы и канавы вымощены камнем на века. Видно, что все здесь ведется
солидно из поколения в поколение.
Вот мы в Литомышле. На карте это маленький кружочек, а на деле чистый, благоустроенный
и вовсе не маленький город, жители которого гордятся тем, что здесь жил и творил
великий Бедржих Сметана и нынешний министр Зденек Неедлы. Через улицу протянут
лозунг: "Братская Чехия приветствует освободителей". В окнах первых
этажей домов выставлены фотографии Сталина и Бенеша, беседующих за столом. Город
цел, улицы полны народа, нарядно одетого, приветливого. Нам странно видеть,
как почтенные паны снимают шляпы и раскланиваются друг с другом, блестя лысинами.
Хотя город старый, улицы вовсе не кривые и узкие, как в Риге или древних немецких
городах.
Но наше расположение в Дольнем Уезде, невдалеке от Литомышля. Это село, преимущественно
сельскохозяйственное, тоже цело, и тут мы останавливаемся на несколько дней.
Как живет здесь народ, нам показалось удивительным. Семья имеет 4-6 коров и
пару лошадей, или трактор. Этот трактор, кажется "урсус", имеет одноцилиндровый
мотор с калильной головкой и может работать на керосине, нефти и даже мазуте.
Он используется и для обработки почвы, и как транспортное средство. Все семьи
имеют наделы земли, некоторые ее арендуют. Многие жители деревни, помимо сельского
хозяйства, имеют приработки. Один ремонтирует велосипеды и прочую технику, другой
чинит обувь, кто-то имеет маленькую лавочку, есть свой пекарь, часовщик. В результате,
в своей деревне имеется набор бытовых услуг, а многие семьи обеспечены приработками.
Нас удивило, что какого-то классового расслоения, зависти, борьбы и конкуренции
у этих странных чехов не заметно. Есть в деревне довольно большой универсальный
магазин, принадлежащий какому-то Кампеличке, но о хозяине магазина люди с усмешкой
как-то умалчивают. Мы подумали, что это скрывшийся немец.
Я поселился у Йозефа Кисилки, мясника и колбасника. Он был, по-нашему, прасолом:
покупал коров и свиней, забивал их, силами своей семьи делал колбасы и окорока,
торговал мясом. Йозеф мне говорил, что при взаимных расчетах между односельчанами
и просто знакомыми людьми все держится на слове: никаких квитанций, расписок.
У него много должников за мясо, колбасы и т.д., но они отдадут деньги в свое
время, это его не беспокоит.
Наш командир - капитан жил у человека побогаче. Его хозяин покупал яйца, паковал
их в плоские ящики и отвозил куда-то на своем автомобиле. Прибегает ко мне как-то
вечером служанка яичника, вся дрожит и плачет: "Пан капитан, пан капитан".
Прихожу, вижу, что наш капитан, изрядно пьяный, буйствует в подвале, где пан
хранит яйца. Много ящиков разбито, а пан, схватившись за голову, бегает и причитает:
"Неужели вы, пан капитан, хотите, чтобы я подумал, что вы не есть хороший
человек?". Насилу удалось успокоить нашего капитана, который объяснял потом
свое поведение элементарной завистью: "Вот они как живут, а мы, настрадавшиеся
на войне, когда этого достигнем?" Потом всем было стыдно и пришлось как-то
улаживать дело с паном: мы ему, кажется, отдали бочку ружейной смазки, которую
все использовали в качестве автола.
Мой хозяин Кисилка был все время занят по хозяйству (он в семье один мужчина):
то разрубает мясо, то промывает коровий рубец. Зато я подружился с его соседом
помоложе, Яном Чижеком, деревенским переплетчиком и фотографом. Ян мне рассказывал
про жизнь и нравы чехов, подарил порядочно фотографий.
Чехи - патриоты, в чем мы убедились, наблюдая как в Дольнем Уезде проходил "День
славности", то есть 51-летие президента Бенеша. Деревня все-таки. Утром
начинается шествие: оркестр из трубы, скрипки и барабана, на которых старики
играют национальные мелодии, затем идет пожарная команда тоже из стариков в
начищенных медных касках, потом шествуют школьники по классам со своими учительницами.
Они несут флажки, чешские и советские. На площади перед костелом расставлены
столы, здесь улыбающиеся девушки угощают пивом освободителей. Поначалу были
и кнедлички, которых, впрочем, всем не хватило, зато хватило пива.
Конечно, такое необыкновенное дружественное, радостное отношение народа к советским
воинам вызывало и в наших славянских сердцах соответствующий отклик. Солдаты
катают детей верхом на лошадях, вечером на улице работает кинопередвижка, мы
усиленно ухаживаем за девушками. Не слышно о воровстве или грубости со стороны
русских, всякие посягательства иных распущенных воинов пресекались в солдатской
же среде. В Польше и Германии были нередки случаи жалоб жителей на солдат: у
нас было много пополнения, прибывшего по схеме: тюрьма - штрафная рота - к нам.
Сами же солдаты здесь предотвращают попытки иных длинноруких товарищей хозяйничать
в освобожденных местах. А это надежнее расстрельных приказов о мародерстве.
У меня сложилось представление о Чехии как о наиболее благоустроенной, стабильной
и прекрасной земле. Народ дружелюбный, честный, здоровый и красивый. В каждом
селе костел, школа, "соколовна" - вроде нашего клуба, лавочки, пожарная
команда и другие общественные учреждения. Но не заметно почему-то назойливой
власти. Нам как-то непривычно было видеть стойки для велосипедов около "соколовны"
и магазинов. Значит, пока пан отдыхает за кружкой пива, велосипед его терпеливо
ждет около заведения. Кто же сторожит его? (В довоенные годы у нас, по крайней
мере в Калининской области, велосипед составлял большую редкость, и оставить
его на улице было нельзя). По утрам хозяйка, подоивши своих коров, ставила бидоны
с молоком около дома, специальная развозка собирала бидоны, везла их на молокозавод
и вечером, чистые и прошпаренные, ставила обратно. Тогда это было для нас странно,
но в 60-80 годы такой обычай появился и у нас в колхозах.
В моих записных книжках сохранились некоторые записи о национальном характере
чехов. Быть может, это самонадеянные суждения юного философа, но тем не менее.
"Чехи чрезвычайно деловиты, трудолюбивы, трезвы и рассудительны. Зато нет
у них широкого размаха русской души, русской беззаветности и простодушия. Чех
всегда поможет другому, но всегда с рассудком, чувством меры, бережливостью
и не всегда от чистого сердца. Благородного кипения сердца и высоких, хотя бы
внешне бескорыстных порывов души, как у нас, у чехов нет. Зато удивительная
трезвость во всем, твердая воля, упорство в труде с чрезвычайной мягкостью и
вежливостью в обращении. Их честность и добросовестность, верность слову достойны
удивления. Дружелюбие также их черта, ни разу мы не заметили натянутых отношений,
жалоб, недовольства и ругани". Далее идут сравнения, конечно, чисто субъективные,
чехов с немцами и поляками.
Уезжая из Чехословакии после войны, мы думали, что здесь-то наши народы наиболее
дружны, сердечно расположены друг к другу, наше единство истинно. Но вот в 1968
году команда наших "мудрых героев-старцев" все враз испортила, насильно
посадив во главе прекрасной страны презренного коллаборациониста Гусака, привезенного
на танках. Теперь, просматривая старые фотографии, только вздыхаешь.
Не претендуя на абсолютную достоверность, я хочу изложить свои впечатления
о некоторых исторических событиях, свидетелем которых мне довелось быть. Именно
свидетелем, а не участником.
В 1939 году после известных мюнхенских уступок демократических стран Гитлеру,
фашисты захватили Судетскую область Чехословакии. Затем установили "дистрикт
Богемии и Моравии", фактически оккупировав всю Чехию. Тогда Словакия выделилась
в самостоятельное государство. Во главе его стал президент Йозеф Тисо, членами
кабинета были Ян Голый, Глинка и другие. Помню портрет Тисо. Это был католический
монах, обрюзгший, с тонзурой на голове, в сутане, с тяжелым взглядом. Гербом
Словакии был шестиконечный крест, установленный посредине трех гор: Татра, Матра
и Патра. Гимн: "На Татрах са блиска…". И вот, после вероломного нападения
Германии на СССР, Словакия объявляет войну Советскому Союзу. Видимо, при этом
было оговорено, что в Словакии не будет немецких войск, а будут лишь дипломатические
представители в Братиславе. Как нам объясняли политработники, Словакия была
государством фашистского типа. В чем это выражалось, мне не понятно до сих пор.
Словакия объявила СССР войну, а солдат-то Гитлеру не дала. В большом количестве
из нее в Германию шли поставки вина, сигарет и еще кое-каких второстепенных
товаров. Как известно, немцы несли тяжелые потери на восточном фронте. После
Сталинграда, Курской дуги, Ясского сражения и других наших побед, их положение
стало катастрофическим, требовалось все больше "пушечного мяса". Гитлер
стремился выжать из своих союзников максимум солдат. Итальянцы, испанцы, власовцы,
бандеровцы, румыны - все летели в мясорубку. В самой Германии была осуществлена
мобилизация в фольксштурм, куда согнали мужчин чуть ли не с 15 до 60 лет. Так
ли это, надо бы проверить по другим источникам. А вот Тисо не дал Гитлеру ни
одного солдата, несмотря на отчаянные усилия германской дипломатии. А война
приближалась уже к границам Словакии, и вскоре мы вступили на ее территорию.
Логично было бы ожидать здесь сражений, диверсий, убийств, ведь Словакия находилась
в состоянии войны с СССР. Но не было произведено ни единого выстрела, ни одного
человека не было убито.
И вот мы вступаем в земной рай, благословенную долину реки Лаборец. Бардеев,
Травиште, Медзилаборце, потом Кошице, здесь народ живет мирной жизнью. И это
когда вокруг Словакии в Греции, Югославии, Румынии, других странах и по всей
Европе - огонь боев, партизанское движение, бомбежки, сожженные города, трубы
на месте жилищ в деревнях, бесконечные беженцы - мирные жители, всеобщее разорение.
В Словакии же народ спокойно трудится, живет своей жизнью и не думает ни о каких
угрозах. С удивлением вижу я множество маленьких домиков (вроде наших "на
6 сотках"), где живут цыгане, и курчавые цыганята с перьями из подушек
в волосах уже пришли к нам. Нас угощают мутным свежим вином, дарят "паляницы",
круглые белые хлебы, копченое сало с чесноком. Все рады, дружелюбны. Какой-то
крестьянин привел продавать корову за 700 крон (моя месячная зарплата). Конечно,
это длилось только первое время, но было потрясающе, удивительно.
По дорогам навстречу нам идут рота за ротой красивые, здоровые солдаты словацкой
армии, поют незнакомые песни, все в новеньком светло-зеленом обмундировании.
Их сразу же направляют на пополнение корпуса (потом армии) генерала Людвига
Свободы. А мы измученные, в старых шинелях, ботинках с обмотками, перевязанные,
идем на запад. Оказывается, были проведены предварительные переговоры между
нашим командованием и командованием Словацкой армии о ее добровольном переходе
к нам, во избежание потерь. И все произошло без единого выстрела. Когда советские
войска вступили в Братиславу, никто из правительства Словакии не бежал. Наши
НКВДешники арестовали всех их, судили и повесили как врагов словацкого народа.
Мне сейчас думается, что монах Йозеф чувствовал при этом удовлетворение: ценой
жизни ему удалось спасти свой народ. В последующие годы нам объяснили, что Словацкое
национальное восстание организовала и провела коммунистическая партия Словакии
во главе о Густавом Гусаком. Не исключено, что Гусак в чине рядового или ефрейтора
и был в ту пору в армии. Но невероятно, что коллаборационист, вонючий трус (его
и в должности президента-то охраняли советские КГБешники) Гусак был способен
на это.
На самом деле, решающую роль сыграло здесь славянское единство. Болгары, сербы,
словаки, черногорцы, чехи и другие славянские народы (кроме поляков) всегда
надеялись на великую Россию, и среди них до последнего времени были различные
союзы, братства по изучению русского языка, русской культуры. Например, кружок
православного священника Наумовича. Зная настроение своего народа и опираясь
на него, Тисо и спас свой народ. Словаки еще и повоевали против древних своих
врагов - немцев и австрийцев.
В начале 80-х годов я прочел в "Литературной газете", что специальная
комиссия по канонизации святых при Папе Римском работает над вопросом причисления
Йозефа Тисо к лику святых католической церкви. Там же ряд советских писателей
во главе с Марковым и Чаковским выразили свое возмущение этим.
Я люблю Василя Быкова, очень уж он пронзительно писал о войне. Но и у него
есть свое упущение - он почти ничего не писал о малых фронтовых радостях: вечеринках,
забавах, ухаживаниях, мимолетных утехах, выпивках, самодеятельных хорах. А ведь
все это было.
Огромные массы людей, находящихся в расцвете сил, смешивались, страдали морально
(страх) и физически (все прочее). При этом, как и везде, судьба каждого складывалась
по-разному. Более слабым доставалось больше. К более слабым прежде всего здесь
я отношу женщин. У них своя психика, своя физиология, более осложненный быт.
И вот на фронт прибывают девушки, как правило, робкие, невинные, только что
от мамы. Они все горячие патриотки, дома учились стрелять из пулемета, изучали
медицину, топографию, радиосвязь и другие нужные на войне науки. А высадившись
из эшелона, растерянно оглядываются вокруг. И благо, если сразу же попадают
на работу, например, в медсанбат, да еще к строгому пожилому главврачу. Другие,
тоже благо, оказываются в БАО (батальоне аэродромного обслуживания) или роте
связи, где все женщины.
Много хуже, если они рассеиваются по одной. Красивые и боевые нередко становятся
ППЖ (полевая походная жена) у разного рода начальников, тогда у них есть мощных
покровитель. Иные ходят по рукам, меняя поклонников, чаще всего не по своей
воле, этим судьба хуже всех. Но ведь никуда не денешься, массы здоровых, сексуально
озабоченных мужчин обращают свои взоры на вновь прибывшую. А у нее естественные
потребности. И раздаются крики:" Воздух" и "Га-га-га". Многие
быстро опошляются, адаптируясь к условиям, и ничего уже не боятся, другие же
- бедняги - испытывают непрестанное угнетение своим положением. Но это фронт,
где все моментально меняется, и вот уже страх и смерть смотрят в глаза, и голод,
и бегство, и мучения.
Здесь возникают самые удивительные истории, которые в мирной жизни просто исключены.
Впрочем у женщин, в отличие от мужчин, на фронте почти всегда есть безопасный
выход - забеременеть.
И вот ты опять у мамы, а вместо страшной войны, да и всего мира, у тебя весь
мир в Ванечке, который срыгнул, у него плохо заживает пупочек, и надо каждый
день греть воду для его купания.
Здесь я привожу некоторые истории из своих встреч с женщинами на фронте.
 |
| Капитан Влас Парфенович Ерофеев |
Когда наши войска освободили Сватово, к нам в полк пришла местная девушка Шурочка
и попросилась взять её добровольцем. Её мать убили фашисты, маленький братец
умер от голоду, дом сожгли партизаны, выполняя известный приказ, а отца взяли
в Красную Армию ещё до войны, и связи с ним не было. Шурочка была комсомолкой,
рвалась на фронт, ненавидела фашистов, и её после соответствующих проверок привели
к нам в артснабжение. Командир полка, учитывая большое уважение, которое было
у всех к нашему начальнику капитану Ерофееву, и его немолодой возраст, прислал
Шурочку писарем.
Шурочка девушка была скромная, маленького роста, тихая и невзрачная. У неё был
слабый, но приятный голос, она любила петь и развлекала нас украинскими и русскими
песнями и модными в то время романсами. Принесла она с собой маленькую, но очень
звучную гитару, и по вечерам к ней присоединялись все мы, отводя душу за "Сулико",
"Дан приказ ему на запад", "Посiяла огирочки", "Утомленное
солнце" и т.д. Пока мы стояли в обороне, и работы было мало, она обжилась
в отдельном углу палатки, потом за занавеской в комнате разбитого дома и старательно
изучала по наставлениям матчасть и уставы. При первом же налете немецкой авиации
показала себя трусихой и противно визжала от страха. В наступлении, когда ночь
смешивалась с днем, напряжение достигало предела: батареи непрерывно требовали
боеприпасов, минометчики врывались с криком : "Мины на исходе", все
время происходила путаница с расположением подразделений и прерывался подвоз
боеприпасов из тыла, мы все изматывались до полусмерти, засыпали где попало.
И здесь наш писарь все перепутал и потерял секретные документы. Но война, как
известно, всё списывает. Продвинулись мы мало и опять встали в обороне. Шура
почти не выходила из своей "комнаты" за печкой в хате.
Однажды ночью меня будит старшина Петр Суханов, очень смелый и ловкий, находчивый
человек, уже обстрелянный солдат и весь перепуганный говорит шепотом :"
Техник, Шурочка умерла, ничего не говорите капитану". Ночь спокойная, только
справа вдалеке разговаривает артиллерия большой мощности. Забираюсь в закуток
к Шурочке, щупаю пульс - жива, но без чувств. "Воды!" Бледная, вялая
Шурочка постепенно приходит в себя. Что произошло - непонятно.
Вскоре великолепные товарищи, близкие друзья, Петр Суханов и Миша Бездетко начинают
враждовать открыто, ненавидят друг друга. Но некогда разбираться в отношениях,
немцы прорвались недалеко от нас, захватили соседнюю деревню, и нам приходится
выковыривать их оттуда.
Опять тащим боеприпасы на повозках и на плечах, и вот уже нашего товарища -
сержанта Кольчака ранило.
Шурочке уже надоело, ей страшно, она хочет обратно в Сватово. Все говорят, что
из-за неё происходит вражда между нашими лучшими двумя старшинами. И мудрый
капитан передает Шуру по команде в армейские прачечные. Говорят, она быстро
забеременела, и была отправлена в тыл.
Одни хлопоты с этой женщиной : слабоволие, растерянность и, главное , вражда
между товарищами. Напоследок Шура оставила Мише свою гитару и пролила море слез
при расставании.
Маруся была очень красивая девушка. Невысокого роста, очень проворная, старшина
медицинской службы как-то сразу к себе всех располагала. Постоянно улыбающаяся,
шутливая, разговорчивая хохлушка. Маруся постоянно была в центре внимания солдат
и офицеров. Но избрала она лишь одного - лейтенанта Смагу, командира пулеметной
роты, и поселилась в его палатке. Недолго было счастье: Смагу убило, и Маруся
осталась фронтовой вдовой. Что она испытывала : горе, отчаяние, ненависть к
врагу, знала лишь она.
Опять к ней многие подбивали клинья, но Маруся рвалась на передовую, под огонь,
показывая удивительное мужество и отвагу. Вытаскивая раненых из-под огня, делая
перевязки под обстрелом, она много спасла жизней. Её многократно награждали,
и даже шел разговор, что по количеству вытащенных раненых её можно бы представить
к званию Героя, но не хватает вытащенного оружия. Дело в том, что московские
паркетные генералы разработали специальную шкалу для награждения санинструкторов
:"За столько-то вынесенных из боя человек с оружием - орден Красной Звезды,
за столько-то - орден Боевого Красного Знамени и т.д. вплоть до Героя ".
Маруся людей-то спасала, а оружие не тащила.
Но вот и Маруся попала под залп шестиствольного немецкого миномета "ишака",
как его мы звали. "Ишак" действительно при стрельбе как-то прерывисто
отвратительно выл. Маруcю тяжело контузило, её вытащили из окопа и увезли в
тыл.
Месяца через два она опять вернулась к нам, у неё плохо поворачивался язык,
но её веселый, общительный нрав не изменился, даже стал еще активнее, чем до
ранения. Вот она говорит: "Жажигалка не жажигается"- и мы все хохочем.
Так и прозвали её Жажигалкой. Уже после 9-го мая, когда наши войска боролись
с армией несдавшегося фашистского генерала, Марусю ранило снова, и её опять
увезли в тыл.
Вскоре после Победы началась демобилизация старших возрастов и ограниченно годных,
а также солдат, имеющих нужные тылу специальности. Нашу часть расформировали.
Я попал сначала в офицерский резерв, потом в дивизию, расквартированную во Львове.
И вот однажды на рынке, в толпе, чувствую, что меня кто-то дергает за рукав.
Да это же наша Жажигалка! "Техник, увидела тебя, обрадовалась. Где и как
наши? Я вышла замуж, пойдем, познакомлю со своим майором, дербалызнем за встречу".
Вижу, речь у неё исправилась и вид радостный, цветущий. Но мне надо было через
час расставлять караулы у хранилищ боеприпасов. Так мы больше и не виделись.
ПФС означает продовольственно-фуражное снабжение, которое должно кормить солдат
и лошадей. Так вот в нашем ПФС писарем была очень разбитная женщина, которая
бравировала своей удалью в области секса и примитивной похабщиной. У неё на
устах всегда были двусмысленности, сальные анекдоты, она постоянно меняла поклонников.
Про бедняг - отставных мы узнавали разные интимные подробности, а ей все было
мало. Через ПФС к нам шли и знаменитые "фронтовые 100 граммов", и
поэтому при стоянии в обороне дама эта стала устраивать коллективные вакханалии
преимущественно со старшинами рот и батарей. Эта в сущности неглупая (к сожалению)
женщина находила удовольствие в разных нелепых свадьбах, когда её "брали
замуж" подряд несколько человек, постепенно совершенствуясь в извращениях.
В нашем ПФС развивались нравы современной Англии. Начальник ПФС, безвольный
пьяница, обычно все эти безобразия проводил во сне, и нашим продовольствием
заведовала везде успевающая писарь. Но нашлась и на эту даму управа - гонорея,
которую она успешно распространяла и которая наконец проняла и её. Однако, полечившись
в армейском госпитале, наша писарь снова вернулась к нам, без неё никак не мог
прокормить солдат и офицеров почтеннейший начальник ПФС. Дело кончилось тем,
что наша героиня наконец приобрела сифилис, и её окончательно списали.
Что касается венерических заболеваний, так они поначалу были мало распространены
в армии, кроме лобковых вшей. В России народ был исконно, в основном, чистый.
В Германии чистота поддерживалась гитлеровской строгостью и немецкой аккуратностью.
Но по мере того, как в войну вступали союзники немцев итальянцы, румыны и испанцы,
ситуация стала меняться. Эти вояки, наверное, больший ущерб наносили нам, заражая
мирных жителей европейскими прелестями, чем в ходе боевых действий. Эти разнообразные
прелести доставались все же привилегированным воинам - старшинам и офицерам.
Простые солдаты и сержанты больше страдали от вшей, грязи, плохого питания,
простуды и, конечно, ранений.
Красавец мужчина старшина Вася Бондаренко имел радость дважды лечиться от гонореи.
Первый раз его вылечили таблетками сульфидина. Но сульфидин по мере продвижения
нас на запад становился все более дефицитным. И вот Вася попался снова. На этот
раз, как он рассказывал, лечили варварским способом. Сначала сделали внутривенное
вливание коровьего молока, от которого поднялась температура выше 41 градуса,
затем его положили на стол, 4 солдата держали, а санинструктор сдирал слизистую
оболочку мочеиспускательного канала зондом. Он, конечно, орал и брыкался (ведь
без анестезии), но ребята сильные, а санинструктор приговаривал: "Твоим
товарищам, получившим честные ранения, не хватает лекарств, а мы тебя полечим
так". Но самое страшное наступало, когда надо было помочиться. Зато выздоровление
пошло очень быстро, и урок хороший. Я всех этих радостей не испытывал и веду
тему по рассказам товарищей.
Майор Золотченко командовал минометным батальном. Это был боевой, опытный офицер,
пользовавшийся всеобщим уважением, человек лет около сорока. Он имел за боевые
дела несколько орденов, которые мы тогда высоко ценили (не то, что сейчас).
И как у многих других старших офицеров, у него была ППЖ (полевая походная жена),
какая-то молоденькая связистка.
Дело было в Польше в Бельско-Бяло, городе, известном своими суконными заводами.
Вдруг слышим, что к Золотченко приехала жена. Как она его разыскала и как ринулась
на фронт - непонятно. Только связистки и след простыл. А жена майора оказалась
дамой исключительно ходовой и нахальной, всем указывала, тащила без конца тюки
сукна, заставляла и солдат из минбата обслуживать себя, и ее визгливый пронзительный
голос был слышен в самых неожиданных местах.
Конечно, мы ее все дружно возненавидели. А она, пользуясь авторитетом Золотченко,
приходила даже на оперативные совещания. Наверное, командир нашего полка, человек
уравновешенный и деликатный, намекал майору о неуместности этой дамы. Но наглая
женщина таскала трофеи и никого не слушала.
И вот однажды у штаба полка стоял часовой - обстрелянный солдат. Жена майора
смело идет в штаб. Солдат ее не пускает. Она говорит: " Я жена майора Золотченко,
мне можно". Солдат ей и говорит: "Мы все знаем и уважаем майора Золотченко,
а вы, гражданка, здесь не при чем. Кругом!" И, обругав ее как следует,
он уставил штык ей в грудь, так как она все равно лезла. Та в слезы, пошла жаловаться,
что солдат ее оскорбил и чуть не убил. Только на другой же день жена майора
Золотченко поехала в тыл на двух повозках, нагруженных сукном. Часовой, выполняя
свой долг, ее урезонил.
К нам на пополнение пришла капитан медицинской службы врач Вера. Ей было порядочно
за тридцать лет, и по всем показателям она выглядела более зрело, чем мы, 18-25-летние
мальчишки. Она рассказала, что замужем, муж тоже где-то на войне, а детей нет.
До нас она воевала во 2-й Ударной Армии, близко видела Власова и говорила, что
его и там не любили за строгость и жестокость. Вскоре к ней стали приставать,
как обычно, то один, то другой ухажеры. Но Вера неизменно всех их отгоняла и
умело ставила на место. Как-то сразу чувствовалось превосходство этого человека
над нами по уму, жизненному опыту и возрасту.
Свои обязанности врача Вера выполняла безукоризненно, и никто не мог похвалиться,
что погладил ее по спине или подержал за руку. Пожалуй, Вера была суховата,
не участвовала в разных самодельных развлечениях и вечеринках. Ее многие невзлюбили,
прозвали мрачной старухой, недотрогой. Наверно, у нее были причины для такого
поведения, но друзей ни среди мужчин, ни среди женщин из того же медсанбата
она не нашла.
Другая Вера, рвущаяся в бой по велению комсомольского сердца, только что достигшая
фронта, была убита на походе пулеметной очередью с "мессершмидта".
Бутон, не успев развернуться, завял. Никто даже не успел с нею познакомиться.
 |
| Михаил Бездетко и Петр Суханов, 15 декабря 1943 г. с.Бабенцы Киевской обл. |
Однажды осенью нам достался тяжелый денек где-то в Польше. Вечером сидим в
сарае вокруг самодельной печки, сушим шинели и портянки, давим вшей. Воздух
густой. Вдруг к нам заходит незнакомая женщина - солдат в промокшей шинели,
видно, сильно изнуренная. "Ребята, пустите ночевать. Зовут меня Лена, я
ищу свою часть". "Давай, поужинай с нами и ложимся спать, очень устали".
Утром просыпаемся, Лены нет. Странно как-то. Но некогда, запрягаем повозки,
грузим боеприпасы, доставляем их артиллеристам на прямой наводке, благо туман
и дождь, авиация врага нас не видит. Вечером расспрашиваю своих товарищей: "Куда
делась Лена?". Никто не знает. Митька Бутузов, ухмыляясь, говорит: "Спросите
Суханова". А тот и говорит: "Я ее ночью прогнал". "За что?".
"А я к ней было полез, а она в неисправном состоянии. Так что же мне мучиться
из-за этого всю ночь? Пришлось ее выставить". Конечно, он выразил все это
попроще.
Каково же было бедной Лене и куда она пошла? А ведь Петька Суханов вовсе не
подлец и, подумав, его можно считать разве что эгоистом. Конечно, Лена могла
бы поднять визг. Но гордость!
У нас в санчасти работала медсестрой пожилая женщина лет пятидесяти, вся какая-то
жилистая, давно уже находящаяся на фронте. Она имела хриплый голос, непрерывно,
даже говорят во время операций, курила, выпивала, густо сквернословила и все
объясняла очень уж по простонародному. Но дело свое вела четко и жестко. На
передовую ее обычно не пускали, жалели все-таки.
Однажды у меня на пальце образовался панариций. Пустяк вроде, но кто испытывал
- ценит. Ни сна, ни отдыха. Пришел к курилке. "Садись. Сразу предупреждаю,
что будет очень больно. Кричи, ругайся сколько угодно, но не толкни меня, сразу
вышибу, и сказала адрес. Лекарств нет, терпи". Взяла палец, обработала,
ланцетом разрезала и стала его давить. Выдавила какие-то зеленые сопли. О переживаниях
умолчим. Но вскоре стало легче, и все прошло. Что было в прошлом у этой женщины?
Летом то ли дело, всегда легко помыться. Зато зимой часто одно мученье. И вот
помню зимой то ли 1943, то ли 1944 года мы не были в бане с осени. А вши, грязь,
чирьи. Вошебойки ведь только портили пуговицы, комплект насекомых восстанавливался
уже к вечеру. Нас послали в тыл на двух полуторках за боеприпасами. Пока мы
стояли в очереди автомобилей, прибегает наш сержант и говорит на ушко: "Техник,
за углом в землянке баня истоплена, только там наши девки, может не прогонят".
Мы приготовились к внезапному штурму: размотали обмотки, расстегнули, где можно,
пуговицы и, бросив шинели, вскочили в землянку. Наши славянки, кое-как загораживаясь
тазами, подняли визг: " Нахалы, вон!". Но, увидев наши костлявые телеса
и поняв наше состояние, когда нам даже разглядывать их не хотелось, дали таз
с кипятком на двоих. Помню, как я бросил в кипяток синюю майку, и она сразу
покраснела. Вши, как и раки, вареные краснеют. Кое-как ополоснувшись и поблагодарив
добрых девчат, мы как раз успели к погрузке.
Тогда нам было не до девушек, да и им, видимо, не до нас. Этично ли ставить
вопрос: война и половые потребности, не знаю. Большинство писателей эту тему
обходят. Но ведь было же. Свою роль сыграли эти потребности и на войне. Тогда
говорили, что у немцев были организованы специальные отряды женщин, обслуживающих
воинов. Но так ли это, не знаю. Потом нигде читать об этом не приходилось. У
нас таким предохранительным клапаном являлись местные женщины, которые тоже
подолгу не видели своих мужчин, а на нас, освободителей, смотрели как на героев.
Во всех странах местные женщины и подкармливали нас, и обстирывали, чаще всего
бескорыстно.
Война перевернула жизнь всех ее участников, резко изменила характеры и всю
дальнейшую судьбу. Взять хотя бы меня. До войны я был робким ленивым увальнем,
все три курса Лесотехнической академии имел одни тройки, редко четыре. Пришел
же с войны другим человеком, учился уже только на пять. Конечно, это сравнение
формализовано, да и возраст сыграл свою роль. Но все же страшное горнило войны
перековало всех оставшихся в живых. Так подходим и к вопросу о фронтовых подругах.
Мы как-то не спешили жениться на них, повидав их на фронте. Оттуда пришли смелые,
самостоятельные, пробивные женщины с закаленным характером, энергичные и настойчивые.
Конечно, это не закон, но статистически достаточно достоверно. Счастливые семьи
сложились на фронте, когда они не растеряли друг друга. Но это было редко.
А после войны, встречаясь с совсем незнакомыми фронтовыми подругами, например
в поезде или совместной экспедиции, больнице и т.д., как-то быстро переходишь
на ты, без салонных ужимок и лишних стеснений. Чувствуешь, что это товарищ,
с которым ты делал когда-то невероятно страшное, трудное, но необходимое дело.
Во все времена и во всех войнах трофеи являлись неизбежным составляющим этих
народных бед. Прежде всего нужно определиться. По-настоящему трофеями следует
считать вражеское оружие, боеприпасы, военную технику и прочее оборудование
для ведения войны. В нашем же сознании трофеями числится все то, что удастся
увезти или унести победителю. Ну а побежденному остается только бросить свое
имущество и бежать, чтобы не попасть в плен или не быть убитым. Поскольку вся
кампания состоит из отдельных побед и поражений, трофеи тоже достаются то одной,
то другой стороне. В Отечественную войну советская и фашистская армии находились
в этом смысле в совершенно разном положении.
У фашистов, имевших опыт победоносных войн в Европе, была специальная служба,
которая с немецкой добросовестностью доставляла по указанному адресу валенки,
самовар, шаль или зеркало, отобранные гитлеровцами у нашего населения. Конечно,
при взятии городов, когда им доставались общественные ценности, например музеи
или дворцы, немецкие тыловики организовывали для их вывоза специальные службы.
А личных богатств у советского народа было не густо. Промышленное оборудование
наше тоже было более отсталым по сравнению с немецким, поэтому фашисты активно
вывозили нашу технику как черный и цветной металл в виде лома.
Красная Армия была с самого начала ориентирована на защиту Родины, а не завоевание
чужих стран или богатств. Поэтому, когда мы вышли за рубежи нашего Отечества,
стали применяться весьма жесткие приказы о мародерстве с показательными расстрелами
перед строем.
Но ведь советские солдаты столько пота, крови пролили, столько перетерпели боли
и страха, что возвращаться домой только с орденами и медалями за все это было
несправедливо. Тем более, когда мы увидели уровень жизни в других странах, пощупали
предметы быта немцев, чехов, мадьяр. А у советского солдата был за плечами всего
лишь вещмешок со сменой белья, индивидуальным пакетом, махоркой и письмами из
дома. Основной груз составлял автомат с запасными дисками или карабин с подсумками
и скатка шинели. А транспорт - собственные ноги. Только к концу войны, когда
грудь стала наполняться ощущением победы, солдат стали возить на "студебеккерах"
и "виллисах".
Мы были в артснабжении, у нас были повозки и ездовые, и в этом отношении мы
были в гораздо лучшем положении. Но и здесь ведь не будешь выбрасывать ЗИПы
к оружию ради своих бебехов (барахла) или отказываться подвезти раненых.
Да и капитан наш был строг и справедлив, а главное, понятия о чести и Родине
в нашем сознании выковывались в жарком и страшном огне. Но у нас были ездовые,
большей частью люди за 40 лет, которые получали от своих семей тягостные письма
о невыносимой жизни в тылу, где все было для фронта, все для победы. Поэтому
у нас в повозках нередко оказывались какие-то скатерти, рулоны материи, одежда
непонятного покроя. Все это капитан, да и я безжалостно выбрасывали в реку или
подстилали под буксующие автомобили. "Старики" только кряхтели и охали.
Однажды на дне повозки, под инструментом, замками к "максиму", дисками
и прицелами обнаружился мешок мака. Мы на походе, бросать жалко. К счастью мешок
вскоре протерся, и мак оказался посеянным на много километров польских дорог.
Капитан разрешил хранить трофеи в пределах своего вещмешка, и поэтому солдаты
искали малые ценные предметы: часы, портсигары. Конечно, хорошо бы добыть золото
или серебро. Однако до благородных металлов добрались раньше нас Шикльгрубер
со своей командой, которые вычистили у населения все и в своей Германии, и тем
более в захваченных странах. Аналогично ведь поступил и его коллега Джугашвили,
отобравший у своего народа все золото и серебро путем прямого грабежа и через
систему Торгсина. В "нищей и убогой" царской России основной золотой
запас нации находился в руках населения. Рабочий, плотник или машинист могли
получить в месяц свои три кружочка золотом, а инженер, учитель или врач - 10-15
кружочков.
"Бумажки" разных стран попадались нам в изобилии, как и алюминиевые
и железные монеты, просверленные оккупантами. Но мы не прекращали поисков, в
богатых домах и замках простукивали стены, зондировали землю рыцарскими шпагами.
Находили то зарытые сундуки с посудой и какими-то статуэтками, то бутылки с
французским шампанским, выдержанными винами, какие-то тюки белья. Однажды нашли
сейф. Не сумели вскрыть, расстреляли его из 45 мм пушки подкалиберным снарядом,
но там оказались какие-то непонятные бумаги, которые с досады сожгли. Только
раз один наш "старик" нашел золотой талер прошлого века с профилем
Франца-Иосифа, да другой ездовой нашел охотничье ружье Зауэр "Три кольца".
Однажды ребята принесли блестящую цепочку со свастикой и надписью "Deuetches
Mutter", которая показалась подозрительно легкой. Показали специалисту,
писарю на аэродроме, который с досадой сказал "пхе" и плюнул.
Зато часов попадалось много. Ведь у советских людей карманных, а тем более наручных
часов было мало. Они ценились у нас, особенно, помню, "Кировские",
грубоватые по дизайну, но прочные и точные. А тут и швейцарские, французские
и бельгийские прекрасные часы, и немецкая штамповка в изобилии. У меня, например,
одно время было 6 штук часов. Но их истребляла наша забава: "Махнем?"
И махали по-разному: "не глядя", "ход на ход", реже с осмотром
механизма. Ценились марки "Омега", "Шаффхаузен", "Докса".
Почему-то после мены у меня оказывались худшие часы. Да жалко ли их было, не
заработанных? Последние трофейные часы, какие-то особо точного хода, у меня
вытащили в трамвае уже в Ленинграде после демобилизации.
В ротах встречались специалисты по выламыванию дверей без инструмента. Разбежится
такой молодец и, ловко повернувшись задом, ягодицами бьет в дверь. А если ему
еще помогают двое товарищей, упираясь в его плечи, то редко какая дверь устоит.
Не нынешние это времена, когда развивается не только техника, но и мораль -
и надо ставить стальные двери. Что же надо было нашему победителю? Люстры, картины,
ковры, машинки для нарезания хлеба - к чему? Любопытно было посмотреть, как
живут буржуи, вытереть кирзачи о шкуру леопарда, вывалить из шкафов фраки и
цилиндры. Полезным оказывалось шелковое белье, на котором не могли размножаться
наши постоянные спутники - вши.
Как правило, семьи немцев в Польше и Чехословакии при наступлении советских
войск бежали в Германию, побросав свое имущество. Однажды где-то в Чехословакии
мы везли боеприпасы на батареи и остановились у реки перед взорванным мостом.
Подходит пожилая женщина и приглашает выпить пива. Мы у нее узнаем, что она
служила у немецкого врача, который вчера уехал с семьей. Врач имел собственную
клинику в небольшом двухэтажном доме, где были специализированные кабинеты и
служили местные медсестры. Нам интересно. Женщ