ВОЕННОЕ ДЕЛО (последнее)
АРМЕЙСКИЙ ПЕРВОГОДОК
Актуальные публикации по вопросам военного дела. Воспоминания очевидцев военных конфликтов. История войн. Современное оружие.
Отпраздновать День Победы собрались ветераны. О грустном не говорили. Вспоминали молодость и разные смешные случаи из военного быта, желторотых солдатиков, попавших на войну в ее последний год.
Да простит мне читатель пересказ этих историй от первого лица - я был участником только двух.
...В первый день службы, после бани, уже в гимнастерках с погонами на плечах и в обмотках ожидали мы команды на построение.
Заботливый старшина хорошо подсуетился и после подгонки обмундирования каждому вручил пачку махорки. Я не курил и от нее отказался. Выйдя из бани, из круга курильщиков самого разного возраста, услышал реплику на мой отказ от табака, о желторотиках, не знающих цену махорке.
Когда тебе семнадцать, все шутки, даже брошенные в пространство, воспринимаются с обидой. До армии я работал на заводе токарем и полагал себя достаточно взрослым и вдруг - желторотик! Тут же я сказал, что вообще-то курю, но решил на некоторое время воздержаться. Посыпались остроты на этот счет, большинство склонялось к пользе табака, особенно на войне. Из клочка газеты с махоркой быстро свернули самокрутку, перегнули ее под углом и эту, как ее тогда называли, козью ножку, вручили мне. Отказаться было невозможно - речь шла о моей взрослости.
Какими же мы бываем глупыми в эти юные годы, как легко попадаем на крючок шутников-заводил-балагуров, становимся мишенью для шуточек и насмешек!
Мне объяснили, что табак отменный - лучше не бывает,- знаменитая махорка из Моршанска. Я вспомнил, что родился в этом городе, но никогда там не жил, он остался для меня географическим понятием, упоминаемым в различных документах.
Но крепкая и духовитая моршанская махорка пахнула чем-то родным и близким, подумалось, авось не подведет, когда придется сделать глубокую затяжку, а то не поверят, что умею курить. Уж очень хотелось мне выглядеть опытным и постарше. Солидно раскуривал я огромное дымовое устройство: медленно тлела махорка, при долгих затяжках от жара вспыхивали края газетной бумаги. Страшное зловоние загонял я в собственные легкие вместо чистого воздуха, и невольно вспомнил о медицинском осмотре на заводе, когда у меня обнаружили затемнения в легких и перевели на восьмичасовой рабочий день вместо двенадцатичасового, по которому все мы трудились в первый год войны. Вспомнил и о том, как мама выменяла последнюю приличную одежду на чудодейственное сало и вылечила меня. После голодных военных лет, прозрачных манных супов в заводской столовой с сырым непропеченным хлебом, редкого усиленного дополнительного питания, У. Д. П., которое в шутку называли - "умрешь днем позже", жировых прослоек в моем организме не было.
Напрасными оказались мои старания выглядеть солидным курильщиком, они закончились после нескольких затяжек. Конца не было сраму, громкий смех балагуров сопровождал мое разоблачение: мощная порция моршанской махорки совершила свое черное дело: до потери сознания закружилась голова, я упал со скамейки и, с чьей-то помощью отойдя в сторону, расстался со съеденным завтраком. Смех утих, меня жалели и корили заводилу- балагура, свернувшего мне ядовитую цыгарку, разница в возрасте исчезла, мы все были военными товарищами, и я, как ни странно, не чувствовал уже ни злости, ни обиды.
Спасибо родному Моршанску и его махорке. На всю жизнь отшибло меня от табака, никогда больше не курил и не старался выпендриваться.
В первые месяцы службы после голодной гражданской жизни мы не могли наесться досыта. Наряд на кухонные работы из наказания превратился в поощрение. Нелегкий труд подсобного рабочего пищеблока окупался едой до отвала.
Однажды после такого дежурства на кухне, плотно поев, я улегся спать. На мою беду через несколько часов объявили подъем по тревоге - мы бегом бросились в эшелон на железнодорожную станцию, погрузились в товарные вагоны, в которых комфортом и не пахнет. Поезд тронулся, колеса застучали на стыках и на стрелках, вагон закачался и стал подпрыгивать на давно не ремонтированных путях. Раньше я бы и не заметил этого, но после обильного ужина меня то в жар, то в холод кидало, каждый толчок вагона отзывался во всем теле. Боясь неизбежных шуток и смеха, я терпел молча, стиснув зубы, а поезд шел и шел.
Наконец, долгожданная остановка, команда выгружаться. Ни лестницы, ни стремянки - все прыгали из вагона на очень, как мне казалось, далекую землю. Попытался спускаться медленно, но кто-то крикнул: "Не мешай". И я прыгнул...
Пришлось от всех отстать. К счастью, оказался в безлюдном месте, рядом с водонапорной башней и краном для заправки паровозов водой. Разделся, и под мощной струей промыл белье. Хотел его выбросить, но вспомнил, что при выдаче чистого старшина без замены не даст, и засунул в вещевой мешок.
Мокрый, в сапогах на босу ногу, не застегнувшись, догнал своих. Когда размещались на ночлег в какой-то избе, опекавший меня командир отделения, сержант, позвал лечь рядом. Вещевой мешок с недостиранным бельем, брошенный вместо подушки, оказался в головах у моего командира. Он долго ругался, что не может заснуть, что в избе нечем дышать, и поминал при этом, по русскому обычаю, матушку с многочисленной родней. Я затаился, а потом быстро заснул, отодвинув свой вещмешок подальше.
Утром, умываясь в речке, выстирал белье с мылом, а сушил его на себе. Вопросов не было - многие стирали, избавляясь от вшей.
Этот комический случай с молодым неопытным солдатом быстро забылся на фоне других событий военной жизни. Много лет спустя о нем вспомнил мой сержант. Встретил я его в Ленинграде, уже в чине майора. Зашли к нему домой. За чаркой вспоминали все пережитое вместе, вспоминали однополчан. И вдруг мой сержант-майор весело заговорил о запомнившемся ему ночлеге: с чего это он тогда не смог уснуть? Под громкий его смех я рассказал всю правду...
После окончания сержантской школы получил я назначение младшим радистом в транспортную авиацию. Радиостанция обслуживала полеты за линию фронта. Ее начальник, старшина по званию, оказался толковым специалистом. Многому я у него научился, стал почти незаменимым. Когда по службе меня куда-либо надолго командировали, старшина всегда держал вакантным место работы до моего возвращения.
В экипаже одного транспортного самолета вышел из строя стрелок-радист. Искали замену в наземной службе, и выбор пал на меня. Бортовая радиостанция оказалась знакомой, а с крупнокалиберным пулеметом мне помог разобраться бортмеханик.
Война шла к концу, немецкие "мессершмитты" уже не охотились за отдельными самолетами, а по молодости пострелять из пулемета мне очень хотелось. Мы получили задание доставить груз югославским партизанам. Вылетели в ночь. В заданном месте на условленные огни сбросили груз и на рассвете без приключений вернулись на базу.
Боевой перелет через линию фронта для меня был первым. Летчики продумали ритуал моего боевого крещения, конечно, с полагающимися после такого дела ста граммами водки.
Завтраком нас кормила красивая и статная Груня. Ей не было и сорока, но мне она казалась очень пожилой - может быть, из-за войны и переживаний за сына, который у нее где-то воевал. Она поставила у каждого прибора стакан с водкой. Прежде я никогда не пил, только пригублял - не нравился горький вкус - и попросил вместо водки стакан молока, чем вызвал дружный хохот всего экипажа. Они смеялись над моей просьбой и над тем, что срывается задуманный ритуал посвящения. Груня, заступаясь за меня, стала хлестать насмешников полотенцем. Стараясь его перехватить, те хохотали пуще прежнего. Полет прошел благополучно, все живы и здоровы, хорошо исполнили непростое боевое задание - почему не похохотать?
И громкий гогот молодых голосов перекрывал доносившийся шум авиационных моторов, когда в столовую вошли командир полка и командир эскадрильи.
"По какому поводу шум?" За всех ответила Груня: мол, мальчик попросил вместо водки молока, а его подняли на смех, вот она и заступается. "Разве их полотенцем проймешь,- пошутил командир полка,- пришлю хороший ремень для этой цели",- и подошел ко мне. Я встал, представился по должности и фамилии. "Не нравится водка или никогда не пил?" Тихо ответил, что не пил.
"А лет тебе сколько?" - "Семнадцать,- и после небольшой паузы,- нет, семнадцать с половиной".
"Ну если с половиной, то уже хорошо. А зовут-то как?" - "Львом".
"М-да, на льва, как ты сам понимаешь, еще не тянешь".
Худой и длинный, ростом выше пришедших командиров, я оробел и залился краской, когда на очередной вопрос ответил, что мама зовет меня Левушкой.
"А как со службой, Левушка?" - И командир посмотрел в сторону экипажа.
"Дело знает и радист классный",- ответил штурман.
Командиры сели рядом со мной завтракать, попросили Груню послать кого-либо из дежурных по кухне за начальником продовольственного снабжения полка.
Разговор о водке завершился заявлением, что выливать ее негоже, и просьбой разрешить выпить остальным за мое боевое крещение. Я закивал головой.
Пришедшему начпроду был отдан приказ: ставить на стол молодому стрелку-радисту вместо водки стакан молока, а где его добывать, сообрази сам.
Покидая столовую, командир полка попросил меня ни на кого зла не держать - всем нам предстоит еще много боевой работы, "а львом ты станешь быстро, Левушка".
Все ушли, я остался, чтобы помочь Груне убрать со столов. Она подошла ко мне, обняла и прижала к себе мою голову. Все пережитое вырвалось слезами, плакал и вслух корил себя за то, что затеял: "Уж проглотил бы эту гадкую водку и никого бы не обидел". Груня тоже плакала и приговаривала, чтобы я не пил водку никогда.
Начпрод выполнил приказ командира, и даже без боевых вылетов стакан молока всегда для меня находился, и никто не шутил по этому поводу.
Как же быстро мы взрослели в годы войны, осваивали технику и воинское мастерство, оставаясь, по сути дела, молодыми, совсем юными парнями, которым бы еще расти да взрослеть под материнским крылом, если бы не война...
Да простит мне читатель пересказ этих историй от первого лица - я был участником только двух.
...В первый день службы, после бани, уже в гимнастерках с погонами на плечах и в обмотках ожидали мы команды на построение.
Заботливый старшина хорошо подсуетился и после подгонки обмундирования каждому вручил пачку махорки. Я не курил и от нее отказался. Выйдя из бани, из круга курильщиков самого разного возраста, услышал реплику на мой отказ от табака, о желторотиках, не знающих цену махорке.
Когда тебе семнадцать, все шутки, даже брошенные в пространство, воспринимаются с обидой. До армии я работал на заводе токарем и полагал себя достаточно взрослым и вдруг - желторотик! Тут же я сказал, что вообще-то курю, но решил на некоторое время воздержаться. Посыпались остроты на этот счет, большинство склонялось к пользе табака, особенно на войне. Из клочка газеты с махоркой быстро свернули самокрутку, перегнули ее под углом и эту, как ее тогда называли, козью ножку, вручили мне. Отказаться было невозможно - речь шла о моей взрослости.
Какими же мы бываем глупыми в эти юные годы, как легко попадаем на крючок шутников-заводил-балагуров, становимся мишенью для шуточек и насмешек!
Мне объяснили, что табак отменный - лучше не бывает,- знаменитая махорка из Моршанска. Я вспомнил, что родился в этом городе, но никогда там не жил, он остался для меня географическим понятием, упоминаемым в различных документах.
Но крепкая и духовитая моршанская махорка пахнула чем-то родным и близким, подумалось, авось не подведет, когда придется сделать глубокую затяжку, а то не поверят, что умею курить. Уж очень хотелось мне выглядеть опытным и постарше. Солидно раскуривал я огромное дымовое устройство: медленно тлела махорка, при долгих затяжках от жара вспыхивали края газетной бумаги. Страшное зловоние загонял я в собственные легкие вместо чистого воздуха, и невольно вспомнил о медицинском осмотре на заводе, когда у меня обнаружили затемнения в легких и перевели на восьмичасовой рабочий день вместо двенадцатичасового, по которому все мы трудились в первый год войны. Вспомнил и о том, как мама выменяла последнюю приличную одежду на чудодейственное сало и вылечила меня. После голодных военных лет, прозрачных манных супов в заводской столовой с сырым непропеченным хлебом, редкого усиленного дополнительного питания, У. Д. П., которое в шутку называли - "умрешь днем позже", жировых прослоек в моем организме не было.
Напрасными оказались мои старания выглядеть солидным курильщиком, они закончились после нескольких затяжек. Конца не было сраму, громкий смех балагуров сопровождал мое разоблачение: мощная порция моршанской махорки совершила свое черное дело: до потери сознания закружилась голова, я упал со скамейки и, с чьей-то помощью отойдя в сторону, расстался со съеденным завтраком. Смех утих, меня жалели и корили заводилу- балагура, свернувшего мне ядовитую цыгарку, разница в возрасте исчезла, мы все были военными товарищами, и я, как ни странно, не чувствовал уже ни злости, ни обиды.
Спасибо родному Моршанску и его махорке. На всю жизнь отшибло меня от табака, никогда больше не курил и не старался выпендриваться.
В первые месяцы службы после голодной гражданской жизни мы не могли наесться досыта. Наряд на кухонные работы из наказания превратился в поощрение. Нелегкий труд подсобного рабочего пищеблока окупался едой до отвала.
Однажды после такого дежурства на кухне, плотно поев, я улегся спать. На мою беду через несколько часов объявили подъем по тревоге - мы бегом бросились в эшелон на железнодорожную станцию, погрузились в товарные вагоны, в которых комфортом и не пахнет. Поезд тронулся, колеса застучали на стыках и на стрелках, вагон закачался и стал подпрыгивать на давно не ремонтированных путях. Раньше я бы и не заметил этого, но после обильного ужина меня то в жар, то в холод кидало, каждый толчок вагона отзывался во всем теле. Боясь неизбежных шуток и смеха, я терпел молча, стиснув зубы, а поезд шел и шел.
Наконец, долгожданная остановка, команда выгружаться. Ни лестницы, ни стремянки - все прыгали из вагона на очень, как мне казалось, далекую землю. Попытался спускаться медленно, но кто-то крикнул: "Не мешай". И я прыгнул...
Пришлось от всех отстать. К счастью, оказался в безлюдном месте, рядом с водонапорной башней и краном для заправки паровозов водой. Разделся, и под мощной струей промыл белье. Хотел его выбросить, но вспомнил, что при выдаче чистого старшина без замены не даст, и засунул в вещевой мешок.
Мокрый, в сапогах на босу ногу, не застегнувшись, догнал своих. Когда размещались на ночлег в какой-то избе, опекавший меня командир отделения, сержант, позвал лечь рядом. Вещевой мешок с недостиранным бельем, брошенный вместо подушки, оказался в головах у моего командира. Он долго ругался, что не может заснуть, что в избе нечем дышать, и поминал при этом, по русскому обычаю, матушку с многочисленной родней. Я затаился, а потом быстро заснул, отодвинув свой вещмешок подальше.
Утром, умываясь в речке, выстирал белье с мылом, а сушил его на себе. Вопросов не было - многие стирали, избавляясь от вшей.
Этот комический случай с молодым неопытным солдатом быстро забылся на фоне других событий военной жизни. Много лет спустя о нем вспомнил мой сержант. Встретил я его в Ленинграде, уже в чине майора. Зашли к нему домой. За чаркой вспоминали все пережитое вместе, вспоминали однополчан. И вдруг мой сержант-майор весело заговорил о запомнившемся ему ночлеге: с чего это он тогда не смог уснуть? Под громкий его смех я рассказал всю правду...
После окончания сержантской школы получил я назначение младшим радистом в транспортную авиацию. Радиостанция обслуживала полеты за линию фронта. Ее начальник, старшина по званию, оказался толковым специалистом. Многому я у него научился, стал почти незаменимым. Когда по службе меня куда-либо надолго командировали, старшина всегда держал вакантным место работы до моего возвращения.
В экипаже одного транспортного самолета вышел из строя стрелок-радист. Искали замену в наземной службе, и выбор пал на меня. Бортовая радиостанция оказалась знакомой, а с крупнокалиберным пулеметом мне помог разобраться бортмеханик.
Война шла к концу, немецкие "мессершмитты" уже не охотились за отдельными самолетами, а по молодости пострелять из пулемета мне очень хотелось. Мы получили задание доставить груз югославским партизанам. Вылетели в ночь. В заданном месте на условленные огни сбросили груз и на рассвете без приключений вернулись на базу.
Боевой перелет через линию фронта для меня был первым. Летчики продумали ритуал моего боевого крещения, конечно, с полагающимися после такого дела ста граммами водки.
Завтраком нас кормила красивая и статная Груня. Ей не было и сорока, но мне она казалась очень пожилой - может быть, из-за войны и переживаний за сына, который у нее где-то воевал. Она поставила у каждого прибора стакан с водкой. Прежде я никогда не пил, только пригублял - не нравился горький вкус - и попросил вместо водки стакан молока, чем вызвал дружный хохот всего экипажа. Они смеялись над моей просьбой и над тем, что срывается задуманный ритуал посвящения. Груня, заступаясь за меня, стала хлестать насмешников полотенцем. Стараясь его перехватить, те хохотали пуще прежнего. Полет прошел благополучно, все живы и здоровы, хорошо исполнили непростое боевое задание - почему не похохотать?
И громкий гогот молодых голосов перекрывал доносившийся шум авиационных моторов, когда в столовую вошли командир полка и командир эскадрильи.
"По какому поводу шум?" За всех ответила Груня: мол, мальчик попросил вместо водки молока, а его подняли на смех, вот она и заступается. "Разве их полотенцем проймешь,- пошутил командир полка,- пришлю хороший ремень для этой цели",- и подошел ко мне. Я встал, представился по должности и фамилии. "Не нравится водка или никогда не пил?" Тихо ответил, что не пил.
"А лет тебе сколько?" - "Семнадцать,- и после небольшой паузы,- нет, семнадцать с половиной".
"Ну если с половиной, то уже хорошо. А зовут-то как?" - "Львом".
"М-да, на льва, как ты сам понимаешь, еще не тянешь".
Худой и длинный, ростом выше пришедших командиров, я оробел и залился краской, когда на очередной вопрос ответил, что мама зовет меня Левушкой.
"А как со службой, Левушка?" - И командир посмотрел в сторону экипажа.
"Дело знает и радист классный",- ответил штурман.
Командиры сели рядом со мной завтракать, попросили Груню послать кого-либо из дежурных по кухне за начальником продовольственного снабжения полка.
Разговор о водке завершился заявлением, что выливать ее негоже, и просьбой разрешить выпить остальным за мое боевое крещение. Я закивал головой.
Пришедшему начпроду был отдан приказ: ставить на стол молодому стрелку-радисту вместо водки стакан молока, а где его добывать, сообрази сам.
Покидая столовую, командир полка попросил меня ни на кого зла не держать - всем нам предстоит еще много боевой работы, "а львом ты станешь быстро, Левушка".
Все ушли, я остался, чтобы помочь Груне убрать со столов. Она подошла ко мне, обняла и прижала к себе мою голову. Все пережитое вырвалось слезами, плакал и вслух корил себя за то, что затеял: "Уж проглотил бы эту гадкую водку и никого бы не обидел". Груня тоже плакала и приговаривала, чтобы я не пил водку никогда.
Начпрод выполнил приказ командира, и даже без боевых вылетов стакан молока всегда для меня находился, и никто не шутил по этому поводу.
Как же быстро мы взрослели в годы войны, осваивали технику и воинское мастерство, оставаясь, по сути дела, молодыми, совсем юными парнями, которым бы еще расти да взрослеть под материнским крылом, если бы не война...
Опубликовано 23 марта 2014 года
Новые статьи на library.by:
ВОЕННОЕ ДЕЛО:
Комментируем публикацию: АРМЕЙСКИЙ ПЕРВОГОДОК
подняться наверх ↑
ССЫЛКИ ДЛЯ СПИСКА ЛИТЕРАТУРЫ
По стандарту ВАК Республики Беларусь
Стандарт используется в белорусских учебных заведениях различного типа.
По ГОСТу Российской Федерации
Для образовательных и научно-исследовательских учреждений РФ
Прямой URL на данную страницу для блога или сайта
Предполагаемый источник
Полностью готовые для научного цитирования ссылки. Вставьте их в статью, исследование, реферат, курсой или дипломный проект, чтобы сослаться на данную публикацию №1395571569 в базе LIBRARY.BY.
подняться наверх ↑
ПАРТНЁРЫ БИБЛИОТЕКИ рекомендуем!
подняться наверх ↑
ОБРАТНО В РУБРИКУ?
Уважаемый читатель! Подписывайтесь на LIBRARY.BY в VKновости, VKтрансляция и Одноклассниках, чтобы быстро узнавать о событиях онлайн библиотеки.
Добавить статью
Обнародовать свои произведения
Редактировать работы
Для действующих авторов
Зарегистрироваться
Доступ к модулю публикаций