А. Я. ГУРЕВИЧ. Индивид и социум на средневековом Западе

М. РОССПЭН. 2005. 424 с.

Возвращение А. Я. Гуревича к истории индивида в последней его книге ¹ привнесло новые, по сравнению с его трудом "Категории средневековой культуры", акценты в видение данной проблемы и, как подчеркивал сам автор, прежде всего, в последовательной реализации историко-антропологического подхода. В исторической антропологии, отмечал Гуревич, "изучение личности" до сих пор остается слабо разработанным сюжетом (с. 34 - 35). В данной книге особо подчеркивается "снятие" дихотомии индивид-социум в рамках историко-антропологического подхода: "Человек, - пишет он, - всегда и неизменно - общественное существо, и принадлежность его к социуму означает его погруженность в присущую этому социуму культуру. Историческая антропология снимает привычную для историографии метафизическую противоположность культурного и социального. Человеческий индивид, неизбежно включаясь в общество, тем самым приобщается к культуре, пронизывающей всю толщу социальных отношений. Этот процесс социализации, освоения индивидом языка и общественных ценностей, верований и способов поведения есть вместе с тем и процесс становления личности" (с. 23). Автором особо акцентируется отличие историко-антропологического взгляда на проблему от доминировавшего в историографии на протяжении многих десятилетий подхода к ней в русле "истории идей" (Ideengeschichte), "со свойственным ей представлением о культуре как о результате деятельности интеллектуальной элиты" (с. 33)².

Главным в своем новом обращении к истории индивида Гуревич считает более последовательный отказ от "традиционного эволюционизма". В написанных в конце 1960-х годов, "Категориях средневековой культуры", замечает он, "личность средневекового человека еще не стала предметом специального анализа, и самый этот сюжет отчасти развивался мною в традиционном эволюционистском ключе" (с. 21). Теперь вместо взгляда на средневековую личность "свысока", с позиций современности, автор предлагает "попытаться всмотреться в нее и увидеть ее конститутивные особенности" (с. 7). Именно такое видение обусловлено всем опытом историографии XX в., пришедшей к отказу от эволюционизма и признанию самоценности каждой из эпох человеческой истории: "Культуры и цивилизации не выстроены во времени по единому ранжиру, ибо каждая из них самоценна и являет исторически конкретное состояние индивида и общества. О каждой культуре надлежит судить, исходя из внутренне свойственных ей условий и параметров" (с. 21)³.

Прогрессистская модель исторического развития личности подвергается Гуревичем решительной критике. "...Идея постепенного формирования автономной личности в период Новой истории в качестве уникального и беспрецедентного процесса, с которым впервые столкнулось человечество, есть не что иное, - пишет он, - как порождение гиперболизированного самосознания интеллектуалов, свысока взирающих на своих отдаленных предшественников. Это своего рода снобизм, облаченный в исторические одеяния. Историки или философы, придерживающиеся подобной концепции, проецируют в прошлое свое собственное Я и превращают историю в зеркало, которое отражает их собственные черты. Человеческой личности с иной структурой они не знают и не признают" (с. 21). И в другом месте: "Человек Нового времени вряд ли может претендовать на то, чтобы выполнять роль единственного эталона для оценки всемирно-исторического процесса" (с. 392)⁴.

Принципиальная позиция автора и его важнейшая задача-подчеркивание инакости средневековой личности, ее отличий от личности новоевропейской, а также характерных черт, обусловленных своеобразием общества и культуры западноевропейского Средневековья (с. 22 и др.). Впрочем отказ от доминирующей в историографии прогрессистско-эволюционистской модели не является радикальным и не доводится "до конца" (что, добавим, вполне понятно для историка, предметом интереса которого по определению является человек и общество во времени). И вопреки категорическим заявлениям о несопоставимости средневековой личности с новоевропейской, неприятии эволюционизма и прогрессизма, автор не обходится без выстраивания собственной историософской картины развития личности, правда, постоянно подчеркивая противоречивость тенденций этого развития, его прерывистость и разнообразие типов личности, приходящих на смену один другому: "Можно предполагать, что более благоприятные условия для конституирования личности сложились на стадии "осевого времени", когда возникали новые формы религиозного миросозерцания -религии, обожествлявшие индивидуальное человеческое существо. То был, несомненно, мощный прорыв к личности, пониманию ее значимости в структуре мироздания. В дальнейшей истории рода человеческого обнаруживаются противоположные тенденции в подходе к личности: согласно одной, инициатива и индивидуаль-

стр. 165

ность совместимы с жизненными нормами, не встречают противодействия и пользуются одобрением, тогда как другая установка не поощряет индивидуальных проявлений. Вновь подчеркну: у историков нет оснований выстраивать непрерывный эволюционный ряд - картину поступательного развития личности. Задача несравнимо более сложна, она заключается в том, чтобы вскрыть условия и возможности для формирования и обнаружения личности, какие существуют в той или иной социальной и культурной общности" (с. 22 - 23).

Оригинальность общей картины истории европейского индивида, созданной А. Я. Гуревичем, состоит во включении в нее особого, "незамеченного" другими исследователями раннего северогерманского элемента как отдельного этапа ("более раннюю стадию") становления европейского индивидуализма, предшествовавшего по времени "типизирующему классическому Средневековью" и отмеченного большей свободой в формах выражения индивидуального начала. Автор обнаруживает свидетельства существования этой "стадии" в "Старшей Эдде" и других древнескандинавских источниках и определяет соответствующий ей вид индивидуализма как "архаический" (с. 9, 50,137 и др.). Говоря об этом своем открытии, автор стремится быть осторожным и всячески подчеркивает гипотетичность собственных построений, зачастую формулируя их в виде вопросов ("не предшествовала ли корпоративному и типизирующему классическому Средневековью эпоха, отмеченная иным личностным самосознанием, которое находило меньше стеснений для своего выражения?") (с. 45). Однако в итоге его выводы все же оказываются достаточно категоричными. Гуревич настаивает на существовании "укорененного в германо-скандинавском обществе архаического индивидуализма": "...ни в имущественном, ни в социальном, ни в психологическом отношении человек не растворялся в роде или ином коллективе. Он представлял собой относительно суверенную единицу, эгоистически преследовавшую собственные интересы" (с. 52 - 53).

По мнению автора, обнаруженный им северогерманский тип индивидуализма является веским аргументом в его критике эволюционистского взгляда на проблему, поскольку показывает "значительную произвольность и необоснованность учения о "рождении" личности на Западе в период высокого и позднего Средневековья и о том, что этот процесс протекал якобы последовательно эволюционно, из века в век, набирая силу по мере приближения к Ренессансу" (с. 137). Подводя итоги своего исследования, А. Я. Гуревич снова возвращается к этой критике. Рассмотрение в работе материала преимущественно в хронологической последовательности, говорит он, "никак не подтверждает традиционного тезиса, будто с течением времени признаки биографизма и индивидуализма все более "сгущаются". Напротив. Наиболее впечатляющее и глубокое проникновение в недра собственного Я мы наблюдаем в период перехода от Античности к Средневековью, ибо "Исповедь" Аврелия Августина воплощает такую степень личностного самоуглубления, какой, пожалуй, не достигали другие создатели автобиографий и исповедей на протяжении многих последующих столетий". И добавляет: "Вся перспектива истории средневековой личности как бы выворачивается наизнанку. Типологически раннесредневековый исландец предшествует индивиду христианской Европы" (с. 364)⁵.

Оригинальность идеи "архаического индивидуализма" и резкая критика эволюционизма сочетаются в исследовании со вполне традиционными общетеоретическими подходами к проблеме истории индивида. Как и Я. Буркхардт, Гуревич исходит из мнения, что личность существовала всегда, то есть онтологически присутствует в истории. Он говорит, что разделяет гипотезу об извечном существовании "сущности человека", предполагающей наличие некоего "личностного начала, ядра, вокруг которого формируется все его виденье мира..." (с. 25). Хотя, как уже говорилось, в отличие от Буркхардта, он отрицает ее долгий "сон под покрывалом", а затем одномоментное "открытие" в эпоху Ренессанса (или, по версии медиевистов второй половины XX в., в период высокого Средневековья).

Другая особенность исследования Гуревича, также характерная для традиционного историописания - холистский взгляд на проблему. Когда в нем говорится о европейской личности в Средние века, то подразумевается некий абстрактный человек, живший в V-XV вв. в границах современной Западной Европы. В этом отношении исследование демонстрирует тот же подход, что и предыдущие работы автора: о "культуре средневековой Западной Европы" и "средневековой личности" говорится как о некоем едином целом⁶. Свою задачу он видит в том, чтобы нарисовать "общую картину", будучи, очевидно, уверен, что такая задача разрешима. Реализуя эту свою задачу в заключительной части книги, Гуревич очерчивает два "типа" средневековой европейской личности - "северного язычника" и "человека христианского Средневековья"⁷ и делает общий вывод: история средневековой личности, "в той ограниченной мере, в какой ее вообще удается воссоздать", является прерывистой, "рваной", полной возвратов и движений в противоположных направлениях (с. 367)⁸.

стр. 166

Еще одной отличительной чертой исследования истории средневекового индивида Гуревичем является неопределенность понятийного аппарата и непосредственно связанная с этой неопределенностью расплывчатость формулировок. Сам предмет исследования в итоге ускользает от читателя, становясь безгранично широким. Что это - индивид? личность? индивидуальность? человек? Я? Автор употребляет все эти понятия как синонимы. Правда, в начале рецензируемой книги он пытается дать некоторые терминологические разъяснения. "Сюжет предлагаемой читателю книги, - говорится в ее начале, - человеческая личность Средневековья" (с. 7). И дальше дается определение того, что имеется в виду: "Личность - это человеческий индивид, включенный, в конфетные социально-исторические условия" (с. 41 - 42). Однако такое общее определение мало что проясняет. В то же время, поскольку эмпирически "личность" неочевидна, всякое употребление этого слова в качестве исследовательского инструмента историка настоятельно требует внесения более конкретных разъяснений. Впрочем, автор считает, что вносить ничего особенно не надо: "Признаюсь, я не очень озабочен тем, чтобы четко и непротиворечиво обособить понятия "личность" и "индивидуальность"" (с. 24)⁹. Он вообще утверждает, что не претендует на сугубую ясность и определенность, и признает, что его исследование имеет предварительный характер - "современное состояние медиевистики" просто не позволяет большего (с. 43).

Примечания

1. Как свидетельствовал сам Гуревич, инициатива написания книги для популярной серии "Строить Европу" принадлежала Ж. Ле-Гоффу. Она сначала вышла на немецком языке, затем последовали ее переводы на английский, французский, испанский. Русский ее вариант является значительно переработанным: "По сравнению с первоначальным вариантом, - отмечает Гуревич, - книга не только значительно выросла в объеме, но и усложнилась структурно, в нее введены новые главы и ряд экскурсов историографического и исследовательского характера. Существенно отразилось на содержании книги то, что ныне она адресуется отечественному читателю. Все основания утверждать, что теперь это - новая книга" (ГУРЕВИЧ А. Я. История историка. М. 2004, с. 15).

2. См.: ГУРЕВИЧ А. Я. История в человеческом измерении. - Новое литературное обозрение. 2005. N 5.

3. Разъясняя свою позицию в отношении эволюционистского подхода к проблеме, автор продолжает полемику с Л. М. Баткиным (с. 403).

4. Названия книги А. Я. Гуревича о средневековой личное™ в переводах на европейские языки, вопреки ясно обозначенной позиции автора, не различают понятия "индивид", "индивидуализм" и "личность" и настраивают читателя на традиционное эволюционистское видение проблемы ("рождение индивида", "происхождение индивидуализма"): (англ. пер.: The Origins of European Individualism. Oxford. 1995; итал. пер.: La nascita dell' individuo nell' Europa medievale. Roma. 1996; исп. пер.: Los origins del individualismo europeo. Barcelona, 1997; франц.: La naissance de l'individu dans I'Europe medievale. P. 1997).

5. В другом месте он пишет о средневековом индивиде: "этапы его эволюции, если она вообще имела место, остаются туманными" (с. 368).

6. Такая широкая абстракция во многом противоречит подходам современных антропологов, на которые любит ссылаться автор - никто из них не говорит о "первобытных"/"примитивных"/"коренных" народах вообще, наоборот, они всячески подчеркивают отличия разных культур и их обособленность, "закрытость".

7. "Если попытаться самым предварительным образом обобщить представленный в книге разнородный материал, то начать пришлось бы с выделения по меньшей мере двух условных типов личности. Первый - тип северного язычника, постепенно и с явным запозданием, по сравнению с большей частью остальной Европы, переходившего к христианству. Для его описания нами было введено понятие "архаического индивидуализма". Другой тип личности, признаки коего мы так или иначе констатируем для эпохи европейского Средневековья, был обусловлен взаимосвязанными процессами христианизации и феодализации, равно как и урбанизации, процессами, которые с разной степенью интенсивности охватили весь континент. Если первый из названных типов отличался относительной автохтонностью, то личность человека христианского Средневековья складывалась в процессе взаимодействия многообразных влияний, включая в том числе и античные традиции" (с. 365).

8. Автор снова подчеркивает, что "проблема эволюции человеческой личности на протяжении Средневековья" является спорной и вызывает противоречивые мнения даже у историков одного направления. В качестве примера он приводит различия между концепцией, развиваемой Ле Гоффом, и его собственной, суть которых коренится в различном отношении к идее прогресса в истории (с. 367).

9. Заметим, что дальше, противореча этой своей позиции, Гуревич утверждает, что разработка понятийного аппарата проблемы, которой посвящено его исследование - насущная задача современной историографии (с. 33).