Дима родился в обычной семье. Достатка не было. Ютились всем семейством в крохотной двухкомнатной квартире, доставшейся маме по наследству. Старый шкаф-стенка, железные кровати, скрипучий деревянный пол и пропитанные временем настенные ковры — типичная обстановка для детства в начале девяностых.

Мальчик был единственным ребенком, но ему все равно отчаянно не хватало внимания. Мама работала в больнице и двенадцатичасовые дежурства, чередуясь то днем, то ночью, начисто стирали понятие выходных. Отец-прораб переносил профессиональную жесткость и властность на семью. Мальчика иногда баловали, но так редко, что он не помнил, когда это случалось в последний раз.

Дима рос молчаливым и замкнутым. Часто, оставаясь один на один с собой в пустой квартире, он развлекал себя разговорами с игрушками. Пока однажды не услышал:

— Привет. Можно с тобой поиграть?

Дима вздрогнул. У входа в спальню стоял мальчишка лет десяти. Рыжие волосы, светлый взгляд не вызывали страха. За ним была видна входная дверь. Заперта. Некоторое время мальчики смотрели друг на друга. Квартира вновь заполнилась тягучей тишиной, и только дедушкины старые часы с маятником, будто метроном, отсчитывали тревожные секунды.

— Ты как тут очутился? — раздраженно спросил Дима, пытаясь показать, кто здесь хозяин.

— Я пришел к тебе. Поиграть. Меня зовут Лёша, — улыбнулся мальчик.

Дима почему-то знал, как зовут гостя, но списал это на собственную проницательность. У него ведь когда-то действительно был друг Лёша — сосед по этажу, который года два назад переехал с родителями в другой город. Новый приятель казался очень на него похож, хоть и не был точной копией.

Еще раз недоверчиво покосившись на запертую дверь, Дима кивнул:

— Я Дима. Давай в солдатиков.

Мальчики сдружились. Лёша приходил когда Дима оставался один. Понимая настороженность друга, Дима тоже помалкивал и не рассказывал родителям о своем приятеле. Так в тайных играх пролетали недели и месяцы.

Четвертого апреля Дима был сам не свой от волнения. Шутка ли, день рождения! Он отчаянно надеялся получить подарок, о котором грезил уже полгода, — электронную игру «Тетрис». Точно такую же, как у Светки, соседки по парте. С какой же завистью Дима смотрел на серый кирпичик, когда девчонка принесла его в школу хвастаться. Мама тогда уклончиво пообещала: «Я подумаю». А это значило, что шанс был.

Но праздника не получилось. Отец вернулся со стройки раньше обычного, чернее тучи. Он не проронил ни слова, лишь мерил квартиру тяжелыми шагами, от которых дрожали стекла. Когда в дверях появилась мама с полными сумками продуктов для праздничного ужина, отец метнулся в коридор.

Дима услышал хлесткий звук пощечины. Пакеты с шорохом выскользнули из маминых рук. Продукты с грохотом покатились по полу. Мальчик забился в угол и зажал уши ладонями, но сквозь пальцы все равно прорывался яростный отцовский крик. Тот орал что-то про какого-то хирурга Мишу, измену и не скупился на ругательства. Мама так и осталась лежать на линолеуме, беззащитно прикрывая голову руками.

Эти двадцать минут показались Диме вечностью. Напоследок отец с силой пнул разлетевшуюся по коридору еду и выскочил из квартиры, в гневе захлопнув дверь.

Мама заперлась в ванной. Должно быть, не хотела, чтобы сын видел ее сломанный нос и наливавшийся под левым глазом багровый синяк.

Дима, стараясь не наступать на раздавленные отцом продукты, уполз на кухню. Он забился в узкую щель между столом и стеной, укрывшись плотной оконной шторой. Мальчик потерял счет времени. Когда он наконец решился пошевелиться, за окном стояла глубокая ночь, а квартиру затопила темнота. Из глубины коридора доносился монотонный, глухой звук. Где-то журчала вода.

На цыпочках, затаив дыхание, Дима пошел на этот шум. Звук вел к ванной. Сквозь щели старой рассохшейся двери пробивался свет, очерчивая ее ярким контуром.

— Мама?.. Мама? — позвал Дима едва слышным шепотом. Ответом ему был лишь ровный гул струи, бьющей по водной глади.

— Не иди туда.

Дима вздрогнул и резко обернулся. Позади него стоял Лёша. В глазах бледного друга застыл дикий, первобытный ужас.

— Там мама! Ей плохо! — взмолился Дима.

— Не надо. Не иди туда, — мертвым голосом повторил Лёша.

Но Дима уже рванул на себя дверную ручку. Заперто. Мальчик изо всех сил задёргал металлическую скобу, а затем принялся отчаянно колотить в полотно кулаками, срываясь на крик. Он замолчал, когда его босых пальцев коснулся холод. Дима опустил голову. Из-под запертой двери, лениво переваливая через порожек, вытекала алая лужа. Мальчик коротко вскрикнул. В глазах мгновенно потемнело, и он рухнул в спасительную черную бездну.

Дима пришел в себя в залитой резким светом комнате. Размытые силуэты предметов не сразу, но все же обрели четкость. Прямо у койки стоял Лёша. Он выглядел измождённым: лицо побледнело и осунулось, а вокруг глаз залегли глубокие темные тени.

— Я помогу тебе, — вяло улыбнулся он.

Скрипнула дверь, и в палату вошёл мужчина средних лет. Легкая небритость, белый халат и стетоскоп на шее не оставляли сомнений — Дима в больнице. Не замечая Лёшу, доктор подошёл к койке с другой стороны. Он посветил Диме в зрачки крошечным фонариком, а затем заглянул в медицинскую карту.

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, — сонно пробормотал Дима.

— Что-нибудь помнишь? Знаешь, где находишься?

— В больнице, — мальчик приподнялся, опираясь спиной о холодный металлический прут кровати. — А больше… ничего не помню.

— Ты пока побудешь у нас, — мягко произнес мужчина, делая финальные пометки в карте. — Нам нужно убедиться, что с твоим здоровьем все в порядке. Хорошо?

Дима послушно кивнул и покосился на бледного приятеля.

— А Лёше можно будет остаться со мной?

— Твой друг? — доктор добродушно улыбнулся. — Конечно. Как придет в больницу, пускай заглядывает навестить.

Врач направился к выходу. Сквозь стеклянное окошко в палате Дима увидел, как доктора перехватила женщина в таком же белом халате. Когда дверь на мгновение приоткрылась, до ушей мальчика долетел их приглушенный разговор:

— ...соседи снизу вызвали милицию на потоп... Мальчик ничего не помнит... Побудет у нас в отделении, пока оформляют документы.

— А из родных совсем никого? — тихо спросила женщина.

— Отец... в ту же ночь... ДТП... алкогольное опьянение... наглухо, — эхом донеслись обрывки фраз, прежде чем тяжелая дверь палаты окончательно захлопнулась.

Память к Диме так и не вернулась. Он помнил свое имя, школу, заветный «Тетрис», но слова «мама», «папа» и «дом» превратились для него в пустой звук, не вызывая абсолютно никаких эмоций.

Вскоре мальчика определили в приемную семью. Новые родители оказались добрыми, заботливыми людьми. На первый совместный день рождения они подарили Диме новенький «Геймбой» с цветным экраном — немыслимая, космическая роскошь для конца девяностых.

Лёша со временем стал приходить все реже. Его вид внушал тоску: кожа окончательно побелела, глаза глубоко запали и потеряли блеск, нос стал острым как нож. Он казался бледной тенью самого себя.

Все изменилось, когда начался период подростковой влюбленности. Лёша снова стал частым гостем. Первые серьезные отношения Димы сопровождались бурными драмами. Когда от очередного скандала с девушкой голова Димы раскалывалась на части, из темноты бесшумно появлялся Лёша. Он просто дружески хлопал Диму по плечу и вся боль мгновенно улетучивалась. Накатывало невероятное, почти противоестественное спокойствие. Брошенные девчонки недоумевали, как Дима умудряется так легко переносить разрывы. Еще вчера они со слезами расставались навсегда, а сегодня он уже вовсю веселился с друзьями, словно у него вместо сердца был кусок льда.

Подобная легкость не прошла бесследно. Полная эмоциональная сухость привела к тому, что к сорока годам Дима так и не обзавелся семьей. Серая рабочая рутина, глухое одиночество и тщетные попытки отыскать свое место в жизни подтачивали изнутри, лишая последних сил. Но Лёша неизменно оставался рядом. Изможденный, высохший до состояния мумии, он едва держался на ногах, но все так же самоотверженно служил Диме плечом поддержки.

— Как ты? Ты совсем плохо выглядишь, — с тревогой спросил Дима, подхватив внезапно споткнувшегося друга. Тот казался невесомым.

— Справлюсь. Главное, что у тебя всё в порядке, — прошелестел Лёша и бессильно ввалился в кресло.

— Тебе нужно отдохнуть.

— Но тогда тебе станет плохо, — тихо, но упрямо возразил Лёша, заглядывая Диме в глаза своими провалившимися глазницами. — А я не могу этого допустить.

В очередной раз Лёша пришел, когда Диме стало совсем паршиво после тяжелой стычки с руководством. Лучший друг едва держался на ногах. Дима рванулся, чтобы подхватить его, но не удержал равновесия, и они оба рухнули на пол.

— Прости... прости меня, — бормотал Лёша, слабея на руках у Димы. — Я так хотел, чтобы ты был счастлив. Чтобы тебя больше ничего и никогда не беспокоило. Но я не справился... Я облажался.

— Все будет хорошо, тебе просто нужен перерыв, — упрямо твердил Дима, растерянно сжимая его исхудавшую, почти невесомую ладонь.

— Я хотел забрать всю твою боль. Чтобы ты не оставался с ней один. Но я ошибся... Так ошибся... Прости меня.

Лёша судорожно запрокинул голову и, сделав последний, прерывистый вдох, замер. Его тело обмякло и, обратившись в холодный густой туман, растеклось по полу.

Дима растерянно смотрел на свои ладони, пытаясь понять происходящее. Мир вокруг него начал сжиматься и искрить. Туман резко взмыл вверх, ударив в лицо удушливым запахом старых настенных ковров, бумажных обоев и липкого линолеума. С каждым вдохом в голове всплывали воспоминания. Неудачи, потери, взрослые и подростковые обиды. Картинка за картинкой они перекатывались назад, затягивая вглубь, как болотная трясина. Спираль прошлого тугой удавкой обхватила шею, лишая воздуха.

Вспышка. Дима снова маленький мальчик у запертой двери ванной. Алая жидкость добралась до босых стоп и поползла вверх по ногам. Она тянула свои щупальца к голове, к самому мозгу. Дима просто стоял и смотрел. Добравшись до лица, липкая влага хлынула в нос, уши и рот.

И он вспомнил. Абсолютно всё.

Жидкость заполнила всю голову, разрывая изнутри капилляры. Напряжение стало невыносимым. Вспышка боли оборвала поток прошлого, провоцируя обширное, смертельное кровоизлияние мозга.

Инсульт уже не редкость в таком возрасте.