Каждое утро одного маленького Муравья начиналось одинаково. Солнце едва касалось верхушек травы, а он уже тащил сухую сосновую иголку. Иголка была в три раза больше него, но он не жаловался. Муравей был образцовым работником. Вокруг суетились тысячи его братьев. Все они двигались по строгим невидимым дорожкам. Принести, положить, вернуться. Так устроен муравейник. Так проходила жизнь.

В полдень, когда Муравей нёс тяжёлый кусочек коры, на его пути упал сочный спелый лист. Он остановился, чтобы обойти его, и случайно поднял голову — чего раньше никогда не делал. Трава всегда закрывала обзор, но сейчас он стоял на небольшом пригорке. Прямо над ним раскинулась гигантская крона старого дуба. А сквозь её зелёные листья светилось бесконечное, пронзительно-голубое небо. У Муравья перехватило дыхание от этого простора.

В этот миг высоко в ветвях что-то заиграло на солнце. Сверху, плавно кружась в тёплом воздухе, начали спускаться крошечные блёстки. Они были похожи на маленькие падающие звёзды. Искрясь в солнечных лучах, волшебная пыль опустилась прямо на Муравья. Его лапки, спинка и усики засияли золотым светом. Блёстки не исчезли, они стали частью его самого. Муравей стоял неподвижно, заворожённый этой красотой. Затем он снова взвалил свою ношу на спину и послушно потащил её домой.

На следующее утро прозвучал привычный сигнал к работе. Муравей открыл глаза. Его тело всё ещё едва заметно мерцало вчерашним светом. Он вышел наружу, но ноги не несли его к привычной тропе. Ему впервые в жизни не захотелось работать. Муравей отошёл к краю площадки и стал наблюдать за муравейником со стороны. Мимо бежали братья, согнувшись под тяжестью ноши. Они смотрели только себе под ноги. Муравей глядел на них, и в его маленьком сердце росло странное чувство: «Как они могут так жить? Всю жизнь видеть только землю и работу, когда совсем рядом, стоит лишь поднять голову, существует целое небо?»

Муравей сделал шаг навстречу бегущему потоку. Он преградил дорогу крупному рабочему муравью, который тащил длинный сосновый сучок.

— Постой! Замри хоть на миг! — воскликнул Муравей, указывая усиками вверх. — Посмотри туда!

Рабочий муравей остановился. От неожиданности он чуть не выронил ношу. Он посмотрел на Муравья, но его взгляд выражал лишь глубокое недоумение. В глазах брата не было ни любопытства, ни удивления — только усталость и строгий план работы. Не произнося ни слова, он поправил сучок на спине, обошёл Муравья по дуге и упрямо потащил свою веточку дальше по протоптанному пути.

Муравей не сдавался. Он бросался от одного рабочего к другому. Он пытался остановить заготовителей, строителей, нянек.

— Посмотрите наверх! Там чудо! Там небо! — умолял он.

Но никто его не слушал. Его братья даже не замедляли шаг. Они вежливо, но равнодушно огибали сияющего безумца, словно он был внезапно упавшим на тропу камнем. Каждый из них просто делал своё дело. Для них существовали только груз, дорога и благополучие общего дома.

Муравей остался стоять один посреди бурлящего, бесконечного потока. Блёстки на солнце вспыхнули ярче от обиды и волнения. Он отвернулся от суеты и снова посмотрел вверх. Чистое, бескрайнее небо манило его своей невероятной высотой и глубиной. Оно казалось таким мирным и свободным по сравнению с тесным муравейником. Муравей расправил спину, задрал голову к могучему стволу старого дуба и тихо, но твёрдо произнёс:

— Ну и ползайте здесь. А я полезу вверх.

И он сделал свой первый шаг в сторону корней дерева, оставляя позади привычный земной мир.

Пробраться к самому стволу дуба оказалось непросто. Ему пришлось ползти сквозь переплетённые, как гигантские змеи, корни и густые заросли папоротника. Здесь, у самой земли, царил вечный полумрак. Солнечные лучи едва пробивались сквозь плотный зелёный навес.

Вскоре лапки Муравья увязли в густом, влажном мху. В этой прохладной сырости он заметил странное шевеление. Из-за круглого замшелого камня медленно показалась Улитка, таща на себе тяжёлый витой домик. Муравей остановился и с удивлением посмотрел на неё.

— Что ты тут делаешь? — спросил он, пошевелив усиками. — Здесь же так сыро и темно. Даже днём не видно солнца!

Улитка неторопливо повела рожками-глазами и спокойно ответила:

— Меня всё устраивает. Я на своём месте. Здесь сочно, прохладно и тихо. Меня никто не тревожит.

Муравей, чьё тело всё ещё хранило искорки небесного света, горячо воскликнул:

— Ползём со мной вверх! Там, над кроной — настоящий свет и бескрайнее синее небо!

Улитка слегка втянула голову в раковину и покачала рожками:

— Нет. Наверху дуют злые ветры и летают хищные птицы. Стоит мне выползти на открытый ствол, и меня сразу съедят. А здесь, внизу, безопасно. И еды мне вполне достаточно. Зачем рисковать?

Муравей посмотрел на её серый домик, затем перевёл взгляд на уходящую ввысь стену дубовой коры.

— Ну и ползай тут, — твёрдо сказал Муравей. — А я достоин большего. Я чувствую, что мне нужно наверх, и я добьюсь этого!

Он решительно повернулся спиной к сырому мху и уверенно перешагнул границу, где заканчивались корни и начинался вертикальный, манящий подъём к небу.

Муравей полз всё выше. Кора старого дуба вблизи оказалась похожа на огромные, изрезанные глубокими ущельями скалы. Лапкам было тяжело цепляться за сухую древесину, а лёгкий ветерок на высоте уже пытался оторвать маленького путешественника от ствола.

В одной из таких глубоких деревянных расщелин Муравей увидел толстую зелёную Гусеницу. Она неторопливо жевала молодой побег, растущий прямо из трещины в коре. Муравей, запыхавшись от крутого подъёма, замер рядом с ней и спросил:

— Что ты делаешь здесь, на полпути? Почему не ползёшь на самую вершину, к небу?

Гусеница перестала жевать и посмотрела на него своими маленькими глазками. Муравей горячо продолжил:

— Пойдём со мной! Наверху свобода и свет! Нельзя всю жизнь провести, прячась в складках коры!

Однако Гусеница не испугалась, как Улитка, и не проявила равнодушия, как муравьи. Она лишь мягко покачала головой:

— Я ещё не готова подниматься так высоко. Сейчас моё время — копить силы и ждать. Мне нужно подготовиться.

— К чему? — удивился Муравей, чьи блёстки нетерпеливо замерцали на солнце.

— Мне нужно преобразиться, — таинственно ответила она. — Наступит день, я усну, а проснусь совсем другой. И тогда я поднимусь так высоко, насколько смогу. Гораздо выше этого дерева. Я буду летать. А пока — мой путь здесь.

Муравей на секунду задумался. Слова Гусеницы о полёте и преображении звучали как магия. Но внутри него горел свой собственный, неудержимый огонь. Он не мог ждать, ему нужно было действовать прямо сейчас.

— Что ж, — тихо сказал Муравей, уважительно кивнув ей усиками. — Твой путь — это ожидание. А мой путь — это подъём.

Он оставил Гусеницу в её тихой расщелине и с новыми силами устремился вверх по стволу. Цель была уже ближе, а крона дерева манила его своими зелёными объятиями.

Ствол разделился, и Муравей пополз по одной из толстых могучих ветвей, пробираясь сквозь густую зелень. Солнце здесь светило гораздо ярче, а ветер гудел сильнее, раскачивая листья.

Вдруг дорогу ему преградила тонкая, почти невидимая сеть. В самом центре этой паутины, покачиваясь на ветру, сидел крупный восьминогий Паук. Муравей аккуратно обошёл липкие нити и обратился к нему:

— Почему ты остановился здесь, среди ветвей? Пойдём со мной выше, к самой верхушке! Там совсем близко до чистого неба!

Паук шевельнул длинными лапами и посмотрел на Муравья множеством своих блестящих глаз:

— Нет, — сухо ответил Паук. — Выше лезть глупо. Там дует слишком сильный ветер. Он порвёт мою паутину в клочья, и я останусь ни с чем. А здесь, в гуще ветвей, самое удачное место. Здесь летает больше всего жирных мух. Это мой дом, и он приносит мне сытость.

Муравей почувствовал, как внутри него закипает упрямое несогласие. Мысли Паука о мухах и безопасности казались ему слишком мелкими теперь, когда над головой раскинулась синева.

— Нет, я должен лезть выше, — твёрдо ответил Муравей, и волшебные блёстки на его теле вспыхнули гордым огнём. — Мне нужно быть выше всех! Меня не пугает ветер, мне нужно само небо!

Он уверенно обогнул паутину и устремился по тонкой веточке, которая вела к самой высокой точке старого дуба. Его лапки уже едва касались дерева, а впереди оставался только последний, самый верхний лист.

И вот Муравей стоял на самом крайнем, самом верхнем листе старого дуба. Выше ползти было некуда. Ветер яростно качал тонкую веточку, но Муравей крепко держался лапками.

Он посмотрел вниз. Отсюда, с огромной высоты, весь его прошлый мир был как на ладони. Он видел крошечный, похожий на горсть песка муравейник, где его братья продолжали бесконечный бег. Он видел влажные корни, где в темноте укрывалась Улитка. Видел расщелину в коре с замершей Гусеницей и стройную сеть Паука, качающуюся между ветвей. Все они остались там, внизу, занятые своей земной суетой, расчётами и страхами.

А затем Муравей поднял взгляд вверх. Прямо над ним, не прикрытое ни единым листиком, пылало огромное, чистое солнце. Настоящий, ослепительный свет заливал всё его существо.

«Вот оно, счастье, — подумал Муравей, и эта мысль наполнила его абсолютным покоем. — Вот чего я хотел. Действительно хотел».

Муравей замер, навсегда фиксируя этот миг триумфа. Его лапки намертво обхватили край листа. Он уже не чувствовал, как прочная оболочка его маленького тела натянулась. Он не ощутил, как острый росток гриба прорвал его хитин на затылке.

Над головой Муравья, прямо под лучами солнца, распустился прекрасный, жуткий и величественный цветок гриба. Он замер на секунду, а затем с тихим, едва слышным вздохом распылил свои споры в воздухе. Мелкие, искрящиеся на солнце блёстки золотым облаком оторвались от вершины дуба. Повинуясь порыву ветра, они плавно, кружась в тёплых потоках воздуха, полетели вниз — прямо на родной муравейник, где следующий маленький муравей как раз собирался поднять голову...