Глава 1 Уведомление

Вадим вошел в квартиру, не зажигая света. Сумерки, густые и серые, как придорожная пыль, привычно облизывали стены, скрадывая углы и превращая мебель в бесформенные тени. В руке он сжимал казенный конверт – уведомление о смерти матери.

Они не общались двадцать лет. Последний разговор, если это можно было назвать разговором, закончился привычным финалом: взаимными обвинениями, которые за годы превратились в зазубренные лезвия. Вадим винил её в своем исковерканном детстве, она его – в своей несостоявшейся судьбе.

Она жила в глухой деревушке, в доме, который достался им от бабушки. Вадим годами старался вытравить его из своей памяти. Об отце он не знал ничего – эта тема была в их доме под строжайшим запретом. Любое упоминание о нем вызывало у матери не просто гнев, а пугающую, почти звериную истерику с битьем посуды и воем, от которого у маленького Вадима леденели кончики пальцев.

Вадим распечатал конверт. Сухие канцелярские строчки известили: инфаркт. Весь нехитрый скарб и старый дом теперь принадлежали ему – единственному наследнику. Из конверта на ладонь что-то выпало. Вадим вздрогнул. Это был новенький, пахнущий машинным маслом ключ. Металл холодил кожу, а слой смазки оставил на подушечках пальцев жирный, почти липкий след. Ключ выглядел странно – слишком ухоженным и блестящим для места, где время давно остановилось и подернулось паутиной.

В памяти, как из мутной воды, всплыли обрывки детства. Вечное, звенящее одиночество. Мать, одержимая попытками устроить личную жизнь, пропадала на несколько дней, оставляя его одного в пустом доме. А когда возвращалась – приводила очередного «дядю», чей образ стирался из памяти раньше, чем гость успевал протрезветь. Вадим был для неё помехой, живым укором, напоминанием о какой-то роковой ошибке. Его учеба, его тихие просьбы, его само существование вызывали у неё лишь глухое раздражение.

К сорока годам она окончательно сдалась. Вадим помнил её последний образ: лицо-маска, густо замазанное дешевой косметикой, и ярко-синие тени на веках. Она отчаянно пыталась убедить зеркало, что всё еще привлекательна, но выглядела лишь жалко. В ту последнюю ссору она снова бросила ему в лицо: «Это всё из-за тебя!».

Вадим сжал ключ в кулаке так сильно, что грани впились в ладонь. Ехать не хотелось. Но какое-то вязкое, тягучее чувство – не то долга, не то желания лично убедиться, что старая ведьма больше не сможет его винить – подтолкнуло его к шкафу за дорожной сумкой. К тому же в череде событий его скучной одинокой жизни это было хоть каким-то разнообразием.

– В последний раз, – вслух произнес он в пустоту прихожей. – Просто съезжу и поставлю точку.

Глава 2 Дом у тополя

Осень выдалась сухой и безветренной. Тяжелое, свинцовое небо нависло над деревней, словно готовое в любой момент придавить её к земле. Вадим вылез из такси, и звук захлопнувшейся дверцы прозвучал в застывшем воздухе как выстрел. Машина развернулась и, подняв клубы рыжей пыли, быстро умчалась по гравийной дороге, оставляя его один на один с тишиной.

Вадим огляделся. Деревня казалась не просто безлюдной, а вымершей. Заколоченные окна соседних домов смотрели на него с нескрываемой угрозой, словно пустые глазницы черепов. Ни лая собак, ни далекого крика петуха – абсолютный, вакуумный покой, нарушаемый лишь шуршанием сухой, мертвой травы под его ботинками.

Вадим направился к дому мимо высокого тополя, росшего у дороги. Огромный и ветвистый он сбросил всю листву и напоминал гигантский облезлый веник, воткнутый ручкой в серую землю. У самой калитки Вадим остановился.

Покосившийся деревянный забор, местами подернутый сизым мхом, едва сдерживал напор бурьяна. Сквозь иссохшие заросли к веранде вела узкая, едва различимая тропинка. Дому явно не хватало хозяйской руки – он осел, потемнел от дождей и выглядел как старик, доживающий свои дни в полном забвении. Со скрипом, похожим на стон, Вадим отворил калитку и шагнул во двор.

Здесь всё было и знакомым, и чужим одновременно. Время не пощадило ничего: старая скамья сгнила, яблоня засохла, скрючив ветви в немой мольбе. Вадим поднялся на веранду. Входная дверь не была заперта – роль замка выполняла длинная сухая палка, приставленная по диагонали в проеме. Древний деревенский знак: «хозяев нет дома».

Он отставил палку в сторону и потянул за ручку. Дверь распахнулась с тяжелым вздохом. Вадима обдал густой, застоявшийся запах: смесь старой древесины, сырого мха, вековой пыли и самого времени. Он шагнул внутрь.

Дверь, ведущая непосредственно в жилые комнаты, была закрыта. На ней красовались массивные стальные «уши», наспех прикрученные новенькими, еще поблескивающими саморезами. Массивный навесной замок сверкал в полумраке веранды. Он выглядел здесь чужеродно, как хирургический инструмент в гнилом сарае.

Вадим засунул руку в карман и достал тот самый ключ. Сердце предательски екнуло. Он вставил металл в скважину – ключ вошел как в масло. Два оборота. Дужка замка отозвалась коротким, одобрительным щелчком. Путь к прошлому был открыт.

Глава 3 Стены прошлого

Вадим переступил порог, и тяжелая дверь за его спиной, казалось, отсекла последний глоток свежего уличного воздуха. Его встретила небольшая прихожая, погруженная в серый кисель полумрака. У печи замерла тахта с проваленной серединой. Слева, у засиженного мухами окна, застыл обеденный стол, покрытый истрепавшейся клеенкой. В углу, вопреки всякой логике, мерно и натружено тарахтел старый холодильник «ЗИЛ». Этот пережиток прошлого, доставшийся еще от бабушки, гудел так, будто пытался выкачать холод из самой вечности.

Вадим прошел в большой зал. Здесь всё замерло, законсервированное в пыли и забвении. Две кровати по левой стороне были аккуратно застелены пестрыми байковыми покрывалами с бахромой. Справа, в углу, возвышался фанерный шкаф, а рядом – старый раскладной диван, лишившийся одной ножки. Вместо неё под каркас была подложена толстая, пожелтевшая от времени стопка книг. Стеллаж, швейная машинка, заменявшая стол, и массивный сервант, за стеклом которого тускло поблескивали бокалы. В глубокой хрустальной салатнице скопился культурный слой одинокой жизни: горсть разнокалиберных пуговиц, выцветшие магазинные чеки, полупустой блистер таблеток и прочая бытовая мелочь с горстью монет.

В дальнем левом углу, на столе-книжке, высился старый черно-белый телевизор «Рекорд», бережно накрытый кружевной салфеткой. А сразу за ним, прислоненное к стене и тщательно укутанное в тяжелое, пыльное покрывало, пряталось зеркало, которое переходило из поколения в поколение, но им почему-то никто не пользовался.

Вадим остановил свой взгляд на бесформенном свертке. Воспоминания из детства кольнули под рёбрами: мать категорически, до крика и пощечин, запрещала ему приближаться к этой вещи. «Не смей! Оставь его в покое!» – шипела она каждый раз, когда его детское любопытство тянулось к бронзовому краю рамы. Тогда, мальчишкой, он не понимал её страха. Теперь же, стоя в пустом доме покойницы, он почувствовал странный прилив злорадства. Мать больше не могла ему указывать. Она проиграла, а он – остался.

– Старинная вещь, – прошептал он, и его голос прозвучал в тишине сухо. – Может быть хоть что-то стоит.

Вадим с усилием отодвинул стол, освобождая место. Ухватившись за край полутораметрового прямоугольника, он вытащил его и приставил к столу. Покрывало, истлевшее за долгие десятилетия, поддалось с сухим треском. Вадим рванул ткань, и она осыпалась к его ногам серыми хлопьями, обнажая тяжелую бронзовую раму, покрытую причудливыми вензелями.

Стекло было чистым, словно его протирали вчера. Вадим глубоко вздохнул и посмотрел в отражение, ожидая увидеть свое усталое, сорокалетнее лицо.

Но из глубины зеркала, сжимая в руках маленькую красную машинку, на него пристально и серьезно смотрел маленький мальчик.

Глава 4 Отраженные

Шестилетний мальчик в зеркале не шевелился. На нем была та самая фланелевая клетчатая рубашка и выцветшие зеленые шорты с оторванной пуговицей. В маленьких кулачках он сжимал красную пластмассовую машинку.

Вадим почувствовал, как во рту пересохло. Память услужливо вытолкнула на поверхность тот день. Соседский Сережа, песочница, заветная игрушка. «Играй со своей!» – крикнул тогда Сережа, и Вадим задохнулся от жгучей, несправедливой обиды. У него не было своих машинок – только обломки чужих кукол и колеса от сломанных самосвалов, которые мать приносила от знакомых. Она считала игрушки блажью.

Мальчик в зеркале не плакал. Он медленно поднял взгляд на Вадима. В этом взгляде не было детской чистоты – только холодная, расчетливая ярость. Вадим вспомнил, как рука сама нащупала тяжелую палку у края песочницы. Удар. Глухой звук. Сережа, прижимая ладони к окровавленному затылку, убегает домой, а Вадим остается один. С машинкой. Он тогда не чувствовал раскаяния – только триумф. Хотя радость была недолгой: через час его ждала такая взбучка от матери, что сидеть он не мог еще три дня.

– Хватит… – прохрипел Вадим и с силой зажмурился.

Он тряхнул головой, пытаясь сбросить наваждение, и снова открыл глаза. Мальчик исчез.

Теперь из бронзовой рамы на него смотрел угловатый подросток лет четырнадцати. Рукав его рубашки был безнадежно вырван с мясом, брюки покрыты слоем дорожной пыли, а под левым глазом наливался сочный фиолетовый кровоподтек. Разбитый нос еще подтекал.

Вадим вспомнил этот день. Ленка. Первая любовь, которая даже не догадывалась о его существовании. Он увидел её за школой с парнем из параллельного класса. Тот что-то шептал ей на ухо, и она смеялась – так легко и открыто. Ярость вспыхнула мгновенно. Она должна была так смеяться с Вадимом. Он не помнил слов, не помнил первого удара по лицу соперника. Помнил только вкус крови во рту и то, как они катались по земле, вбивая друг друга в пыль.

«Я тебя ненавижу! Ты псих!» – крикнула Ленка, когда их растащили старшеклассники. Больше они никогда не разговаривали.

Подросток в зеркале вдруг криво, ехидно ухмыльнулся. Его губы дрогнули, и по комнате разнесся сухой, лающий смех, от которого по стенам поползли тени.

Вадим в ужасе закрыл уши руками, но ладони казались прозрачными. Смех вибрировал прямо внутри черепа, превращаясь в невыносимый звон.

– Ты не спрячешься, – тихий, вкрадчивый голос заставил смех оборваться.

В зеркале стоял Вадим десятилетней давности. Потертые джинсы, растянутый свитер. Но взгляд заставил Вадима отшатнуться. Руки отражения были темными, липкими от крови. В пальцах он держал тонкую белую полоску с двумя четкими розовыми линиями. Тест на беременность.

Тот вечер. Глупая, выжигающая нутро ревность. Жена была на втором месяце, она пыталась что-то объяснить, плакала, но он не слышал. Он кричал так, что, казалось, стены дома должны были рухнуть. Она что-то кричала ему в ответ, долго и надрывно, но вдруг замолчала, внезапно охнув, схватившись за живот. Тонкая красная струйка потекла по её ноге, впитываясь в светлый ковер. Скорая приехала быстро, но спасать было уже некого. Документы на развод она подписала прямо в больничной палате, ни разу не взглянув в его сторону.

– Ты во всем виноват, – прошипело отражение, прижимая окровавленные руки к стеклу. – Ты сам всё испортил. Это всё ты!

– Заткнись! Заткнись! – истошно закричал Вадим.

Он вложил всю свою ненависть в один удар. Кулак с хрустом врезался в стекло. Тяжелая рама поехала вдоль кромки стола и с грохотом рухнула плашмя на пол.

Вадим тяжело дышал, глядя на лежащее зеркало. Оно не разбилось. На идеально гладкой поверхности не появилось ни единой трещины. Теперь из глубины, лежа на полу, на него скалился сорокалетний Вадим – его точная копия, но с глазами, полными торжествующего безумия.

– Сам всё сделал! – гремел голос из-под стекла.

Вадим начал топтать зеркало ногами, прыгать на нем, пытаясь раздавить ненавистный лик, но стекло лишь податливо прогибалось, искажая его гримасу в чудовищном оскале.

Под аккомпанемент жуткого хохота Вадим выскочил во двор. Его трясло. Он упал на колени в высокую сухую траву возле сарая, обхватив голову руками, но смех продолжал преследовать его.

В сорняках что-то блеснуло. Старая, рыжая от ржавчины канистра. Вадим схватил её и сорвал пробку. Резкий, удушливый запах бензина ударил в нос. Через мгновение он снова был в зале и щедро поливал зеркало, диван, кровати, сервант.

– Ты думаешь, это тебе поможет? – донеслось из-под слоя бензина.

Вадим чиркнул спичкой. Огонь жадно слизнул пары топлива, и комната взорвалась оранжевым светом.

Он бежал прочь, спотыкаясь о ватные ноги, которые отказывались слушаться. Лишь один раз у края деревни он обернулся. Огромный факел горящего дома был уже выше старого тополя. Искры летели в серое небо, как стая обезумевших светлячков.

– Это всё они… это не я… – бормотал Вадим, уходя в сумерки гравийной дороги. – Я здесь ни при чем.

Глава 5 Прятки

Вадим не помнил, как добрался до города. Дорога превратилась в размытое пятно: серый асфальт, гул мотора в чьей-то попутке, бесконечный рокот в ушах. Очнулся он только в своей квартире, когда за спиной щелкнуло три оборота замка.

Здесь было тихо, но эта тишина больше не приносила покоя. Она казалась липкой, как смазка на том треклятом ключе. Вадима трясло. Едва зажегся свет в прихожей, он наткнулся взглядом на свое отражение в зеркальном шкафу. Дикий, затравленный старик с провалами вместо глаз.

– Нет... – выдохнул он, выключив свет.

Лихорадочно, срывая ногти, он начал занавешивать окна. Плотные шторы, пледы, старые простыни – квартира превращалась в темный склеп. Но этого было мало. Враг был везде. Вадим бросился к зеркалам. Гардероб он закрыл куском брезента, зеркало в ванной заклеил непрозрачным скотчем. Паранойя разрасталась, как метастазы: он видел угрозу в полированном боку микроволновки, в черном глянце выключенного телевизора, даже в стеклянной дверце духового шкафа. Все отражающие поверхности пали жертвой его страха – они были замотаны, занавешены, скрыты под слоями ткани и бумаги.

Обессиленный, он рухнул в глубокое кресло в центре комнаты. Вадим просто сидел, уставившись в невидимую точку на противоположной стене.

Время стало жидким, бесформенным. Сколько он так просидел? Час? День? Неделю? Он потерял счет суткам. Он вообще ел сегодня? Спал? Занавешенные окна не пропускали свет, и осенние дни окончательно слились в одну бесконечную хмурую вечность. Вадим проваливался в тяжелое забытье, где его снова преследовал запах гари и жуткий смех.

Резкий, пронзительный звук дверного звонка вырвал его из оцепенения. Вадим дернулся, едва не свалившись с кресла. Сердце заколотилось о ребра, как пойманная птица.

«Дзинь...» – настойчиво повторил звонок.

Вадим замер, боясь даже дышать. Кто мог прийти? Он никого не ждал.

«Дзинь, дзинь, дзинь!»

Он медленно, почти на четвереньках, подобрался к двери. Ноги были тяжелыми, словно налитыми свинцом. Прижавшись лбом к холодному металлу, он глянул в глазок.

Дрожь пробежала от затылка до пяток. С бледным, как полотно, лицом Вадим отпрянул назад. Сквозь линзу глазка, прямо напротив его двери, в тусклом свете подъезда стояла она. Тяжелая бронзовая рама с причудливыми вензелями.

Зеркало из сожженного дома.

Стекло было черным, закопченным, оно напоминало бездонную дыру, поглощающую остатки света в коридоре. Вадим прижал ладони к губам, чтобы не закричать.

«Что за шутки? Кто это притащил?» – пульсировало в голове. «Какого черта...» – уже вслух, надтреснутым шепотом произнес он.

Собрав остатки воли, он осторожно повернул замок. Дверь приоткрылась на несколько сантиметров. В подъезде было пусто. Никто не убегал по лестнице, не хлопал дверью лифта. Была лишь тишина и зеркало, прислоненное к стене.

Вадим вышел на лестничную клетку. Почти крадясь, он приблизился к бронзовой раме. Слой сажи был таким густым, что в зеркале ничего не было видно. Вадим протянул трясущуюся руку. Кончики пальцев коснулись холодного, грязного стекла.

Он резко провел ладонью по поверхности, стирая гарь.

Глава 6 Незнакомец

Вадим стер сажу. Стекло поддалось, обнажая глубину, но то, что он увидел, заставило его сердце пропустить удар. В зеркале отражались светлые стены подъезда, открытый дверной проем его квартиры и знакомая вешалка в прихожей. Не было только самого Вадима.

Он замер, всматриваясь в пустоту там, где должен был стоять человек. Помахал рукой перед самым стеклом – пустота. Качнулся в сторону – ничего. Словно он превратился в призрака, в бесплотный дух, не имеющий веса и формы. Вадим лихорадочно начал протирать стекло второй рукой, очищая всё большую площадь. Его по-прежнему не было. Зато в глубине отраженной квартиры, там, где в реальности стояло его любимое кресло, кто-то сидел.

– Кто здесь? – хрипло, едва слышно выдавил Вадим.

Тишина была ему ответом.

– Кто здесь?! – уже срываясь на крик, повторил он.

Он метнулся в прихожую, схватил тяжелую стеклянную вазу с комода и, пригнувшись, как затравленный зверь, двинулся в глубь комнаты.

В сумраке квартиры незнакомец казался лишь бесформенной тенью. Он сидел неподвижно, слегка склонив голову набок, уставившись в стену. Вадим занес вазу над головой, готовый в любой момент обрушить её на незваного гостя. Сделав еще шаг, он склонился над фигурой, чтобы рассмотреть лицо.

Ледяной ужас парализовал его.

В кресле сидел неживой человек. На него смотрело сухое, сморщенное лицо мумии. Обтянутый желтой кожей череп, ввалившиеся щеки и абсолютно белые, лишенные зрачков глаза. Тонкие, иссохшие руки были неестественно вывернуты ладонями вверх, и на них отчетливо виднелась черная, въевшаяся в поры сажа.

Мумия медленно, с сухим хрустом шейных позвонков, повернула голову к Вадиму.

– Думал избавиться от меня? – прохрипело существо. Голос напоминал шелест сухой листвы на могиле.

Вадим взвыл от ужаса и рванулся назад. Ноги заплелись, он зацепился за угол тумбы и с грохотом повалился на пол. Звон разбившейся вазы стал последним, что он услышал, прежде чем тяжелая, вязкая тьма поглотила сознание.

Когда он пришел в себя, мир изменился. Голова раскалывалась, во рту стоял привкус меди. Вадим приподнялся на локте и огляделся. Его квартира больше не имела ни окон, ни дверей. Стены были монолитными. Все предметы – стол, шкаф, само кресло – светились ровным, мертвенным ионизирующим светом, выхватывая детали из вечного полумрака.

Напротив него, в точно такой же позе, лежал незнакомец.

Вадим вскрикнул и начал пятиться назад, раздирая ладони об осколки стекла, рассыпанные по полу. Мумия повторила каждое его движение с идеальной точностью.

– Ты боишься меня? – прошептал Вадим, чувствуя, как подступают слезы.

– Ты боишься меня? – сиплым эхом отозвалось существо напротив.

Вадим поднялся на ноги. Незнакомец поднялся следом. Вадим вскинул левую руку – мумия вскинула правую. Зеркальная симметрия была безупречной. Страх вырвался наружу диким, истерическим криком. Они кричали друг на друга, открывая почерневшие рты в безмолвном пространстве, пока крик не захлебнулся в густой темноте.

Наконец Вадим замер. Он сделал осторожный шаг вперед. Мумия шагнула навстречу. Еще шаг. Еще один. Остановившись в метре друг от друга, они просто стояли и смотрели в глаза. Живой человек с окровавленными руками и мертвец, покрытый пеплом сожженного дома.

– Теперь нам никто не помешает, – произнес незнакомец, и в этом голосе Вадим наконец узнал свой собственный. – Теперь ты – это я.

Глава 7 Тихий разговор

В подъездном коридоре было шумно и душно. Обитатели пятиэтажки, привлеченные редким зрелищем, сбились в кучу у тридцать четвертой квартиры. Участковый уполномоченный, капитан милиции в помятой фуражке, хмуро наблюдал за работой слесаря.

– Ты долго еще, Михалыч? – не выдержала женщина с огненно-красными волосами, представительница коммунальной службы. – Три месяца за коммуналку не платит! Дверь не открывает, на звонки не отвечает. Что это такое? Не дай бог, помер?

– Да почти уже… – пробурчал слесарь, вытирая пот с лысины грязным рукавом. Инструменты в его руках натужно лязгали в замке. – Заело там что-то изнутри.

– Ничего, сейчас разберемся, – капитан поправил кобуру на ремне, стараясь сохранять невозмутимый вид, хотя глубокие царапины на бетонном полу коридора, ведущие в квартиру 34, уже начал вызывать у него нехорошее предчувствие.

– Всё! Открыл! – рявкнул слесарь и, кряхтя, поднялся с колен, отходя в сторону.

Одним рывком капитан дернул ручку. Из квартиры хлынул плотный, едкий поток застоявшегося воздуха. Женщины, подавляя рвотный рефлекс, бросились врассыпную, едва не сбив с ног ошалевшего рабочего. Капитан, прижав сгиб локтя к лицу, единственный перешагнул порог.

Внутри царил сумрак. Свет был выключен, окна наглухо занавешены серыми простынями. Квартиру озарял лишь тусклый прямоугольник света из подъезда, выхватывая странную картину. Прямо от входа по полу тянулась грязная дорожка – смесь сажи, копоти и сухой деревенской земли. Параллельно следам на светлом ламинате зияли глубокие, рваные царапины, такие же как в коридоре подъезда. Что-то очень тяжелое тащили в глубину комнаты долго и мучительно.

Капитан медленно пошел вдоль этих следов, стараясь не наступать на них. В большой комнате он замер.

В центре, в глубоком кресле, сидел человек. Точнее то, что от него осталось. Высохшие до состояния мумии останки были обтянуты желтой пергаментной кожей. Голова была слегка склонена набок, а белые, подернутые пленкой глаза неотрывно смотрели вперед. Прямо напротив кресла стояло массивное зеркало в тяжелой бронзовой раме. Стекло было густо заляпано сажей, но в самом центре его старательно, до блеска очистили человеческие руки.

У трупа в кресте руки тоже были черными от гари. Тонкие, иссохшие пальцы скрючились, а ладони были неестественно вывернуты вверх. Лицо покойного застыло в ужасной, нечеловеческой гримасе – рот был широко раскрыт в беззвучном крике, который, казалось, до сих пор вибрировал в затхлом воздухе.

Грязные следы вели от самой двери к креслу, а тяжелая рама оставила борозды на полу, словно покойник сам притащил её сюда, установил напротив себя и часами вглядывался в черноту стекла, пока жизнь не покинула его тело.

– Надо звонить в отдел, – глухо, не убирая руки от лица, произнес капитан.

На мгновение он остановил взгляд на отражении в зеркале, затем развернулся и быстро зашагал к выходу, стараясь не оглядываться. Входная дверь закрылась, оставив в покое собеседников, продолжающих свой тихий, бесконечный разговор во мраке.

Эпилог

Глухая ночь накрыла город плотным ватным одеялом. В старом панельном доме, где фонари давно перегорели, было темно и тихо. Эту тишину нарушал лишь странный, надрывный звук: металлическое скрежетание по бетонным ступеням и тяжелое, хриплое дыхание мужчины лет сорока, выбившегося из сил.

Человек медленно поднимался по лестнице, волоча за собой что-то громоздкое и невероятно тяжелое. Вещь была обмотана грязной рогожей, но сквозь грубую ткань проступали угловатые контуры массивной рамы. Человек не пользовался лифтом. Он упрямо тащил свою ношу вверх, ступень за ступенью, оставляя на перилах липкие, темные пятна – его ладони были стерты в кровь об острые края.

На очередном повороте лестничной клетки, где из разбитого окна дул ледяной зимний ветер, человек неловко оступился. От резкого толчка с его головы слетела фуражка. Она мягко приземлилась в пыль, обнажая лицо капитана.

Его взгляд был пустым, остекленевшим, устремленным в никуда. В этих глазах больше не было ни профессионального скепсиса, ни усталости прожитых лет – только бездонная, высасывающая душу пустота. Капитан не заметил потери фуражки. Он даже не вытер пот, заливавший глаза.

С трудом дотянув сверток до дверей своей холостяцкой квартиры, он судорожно провернул ключ. Внутри пахло сигаретами и застоявшимся кофе. Не зажигая света, он втащил вещь в центр комнаты. Дрожащими, израненными пальцами капитан начал срывать тряпье. Ткань опала, обнажая тяжелую бронзу с причудливыми вензелями.

Капитан тяжело, со стоном, ввалился в старое кресло, стоявшее напротив. Его руки, испачканные в крови и пыли, безвольно упали на подлокотники. Он, не мигая, уставился в зеркало.

В глубине темного стекла, за слоем пыли и старой сажи, что-то шевельнулось. Тихий, вкрадчивый шепот начал заполнять комнату, отражаясь от пустых стен.

– Теперь нам никто не помешает...

Капитан едва заметно улыбнулся и приготовился к долгой беседе.