Юрий Абрамович ЛЕВИН родился в 1917 году в белорусской деревне Поречье. В армии с 1938 года. В войну - корреспондент армейских и фронтовых газет. Служил в Группе советских войск в Германии, в Уральском военном округе. Полковник в отставке. Награжден пятью боевыми орденами, многими медалями. Автор ряда книг. Член Союза российских писателей.

Это рассказы об уважаемых мною военных с высокими званиями. О генералах речь - комдивах, командармах, словом, командующих крупными соединениями, округами. Их я встречал, наблюдал, слушал.

Обычно, когда пишут о таких людях, речь ведут в первую очередь об их полководческих талантах. Я о другом поведаю. О житейском, порой о необычном поведении, о душевности и доступности, и даже о чудачествах, короче, о том, что характеризует генерала как человека смертного. Как мне кажется, читателю будет любопытно увидеть именитых военных, хотя и в мундирах, но расслабленными, обладающими не только командирским голосом, но способными на шутку и благородный житейский поступок.

ГЕНЕРАЛИАДА

1

Впервые я увидел генерала Чуйкова, командующего 62-й сталинградской армией, близко-близко у самого берега Волги, когда над рекой бушевал огонь. Фашистские стервятники бомбили и пускали пулеметные очереди по нашим катерам, лодкам и всяким иным плавсредствам. Генерал беспокоился, не стоял на месте - шагал, изредка останавливался и на мгновение замирал, вглядываясь в небо.

И вдруг - о, удача! - немецкий самолет, объятый пламенем, рухнул в Волгу.

- Ну молодцы! - одобрил чьи-то меткие выстрелы командарм. - Кто же стрелял?

- Кажется, с... "Гасителя", - ответил командарму адъютант.

Поясню: "Гаситель" - пароход, постоянно находившийся на воде, тушил пожары на Волге. Но у него, кроме брандспойтов и иных противопожарных средств, было и боевое оружие, которое экипаж применял во время появления над рекой вражеских самолетов.

И вот "Гаситель" причалил к берегу. Командарм повторил вопрос.

- Мы, товарищ генерал, - ответил капитан "Гасителя".

- Всей командой? Залпом?

- Никак нет... Генка-шустрик... Из пулемета.

- Кто, кто?

- Генка! - во весь голос крикнул капитан. - Ко мне! Из какого-то закутка "Гасителя" вынырнул щуплый мальчишка.

- Доложи генералу: как сбил самолет. Мальчик испуганно посмотрел на командарма и, кажется, растерялся: не знал, что сказать. Генерал Чуйков подошел поближе, положил руку на плечо малышу и с удовлетворением в голосе сказал:

- Ты же герой, Гена... А ну-ка скажи нам всем, как это ты его, стервятника, сумел укротить? Потеплел взгляд мальчишки.

- Из пулемета я в него пульнул. Он и упал. Сам упал, - по-детски ответил Гена.

- Мо-ло-дец! - протяжно произнес командарм. - Хвалю! - Генерал прижал к себе малыша. - Чем же мне тебя отблагодарить? Орден нужен... Орден!..

Командарм повернулся к стоящему позади себя штабному подполковнику, увидел на его груди "Красную

стр. 40

Звезду" и попросил отвинтить орден. "Вам я потом верну, а парнишке нужен сейчас". Офицер мгновенно исполнил просьбу командарма.

- Лет-то сколько тебе? - спросил генерал, прикрепляя орден к гимнастерке малыша.

- Тринадцать.

- Расти большой, кавалер ордена Красной Звезды... Это награждение навсегда запечатлелось в моей памяти еще и потому, что я тогда увидел Василия Ивановича Чуйкова каким-то домашним, по-отцовски сердечным. А ведь поговаривали о суровости командарма, чему было оправдание: уж больно тяжелой сложилась ситуация у берега Волги.

Образ мальчишки Гены возник еще при одной встрече уже с маршалом Чуйковым. Произошло это в год тридцатилетия Сталинградской битвы. Я поднялся на сцену Волгоградского Дома офицеров, где находился Василий Иванович, чтобы поприветствовать его от имени свердловчан - защитников Сталинграда и вручить памятный подарок. А подарок был отменный. Его изготовили на ювелирной фабрике при активнейшем содействии одного из участников сражения на Волге Гения Куманова, бывшего наводчика "Катюши" из 79-го гвардейского минометного полка. Маршал взял в свои руки уральский сувенир - камень из яшмы и обсидиана - и поднял высоко над головой. Весь ветеранский зал поднялся и громом аплодисментов встретил дар уральцев. Маршал пожал мне руку, поблагодарил и вдруг сказал:

- А я вас помню...

- У берега Волги, - сорвалось с моих уст. - Вы орден Красной Звезды вручали мальчику за сбитый немецкий самолет.

- Верно... Было такое, - повернувшись лицом к залу, подтвердил маршал и минуты три рассказывал о запомнившемся ему мальчишке с "Гасителя".

- Может быть, найдете его? - спросил маршал. - Вы же, корреспонденты, умеете искать...

И на этот раз я увидел Василия Ивановича добродушным. Таким же маршал был и на приеме, который он устроил нам вечером. Подходил к каждому со ста граммами в солдатской кружке и желал здравия. По сей день слышу его слова: "Живите долго, однополчане мои - сталинградцы!"

2

Остров Людникова... Не ищите его на географической карте. Не найдете. Он рукотворный. Точнее сказать, Сталинградское сражение сотворило этот необыкновенный остров. Завод "Баррикады" у Волги, на который рвался враг, обороняла 138-я стрелковая дивизия. Фашисты с трех сторон прижали дивизию к реке. Так и образовался остров-пятачок, на котором насмерть стояли людниковцы.

Моя встреча с комдивом Людниковым произошла осенним днем сорок второго года. С трудом пробрался на его КП. Даже сам комдив удивился. Но раз надо было, пришлось рисковать, проталкиваясь по узкому проходу-щели, пробитому в высоком волжском берегу.

Комдива увидел усталым, с воспаленными от бессонницы глазами. По его лицу видно было, с какими усилиями приходится дивизии сдерживать неимоверный натиск противника, до которого рукой подать. Выйдешь из блиндажа комдива, прислушаешься - слышна немецкая речь.

- Окружены стаей... Волчьей... Разъяренной стаей, - в сердцах произнес Иван Ильич.

Командир был рад моему приходу. Сказал, что корреспондентов давно не видел. Без устали задавал вопросы про обстановку на Большой земле. Так он называл территорию за пределами своей дивизии, т. е. рубеж, удерживаемый остальными частями 62-й армии. Затем он угостил меня. Этому угощению я удивился. Положил передо мной большую плитку шоколада. Да-да, настоящего шоколада.

- Шоколад - наше спасение, - сказал комдив и пояснил, что склад со сладостями достался дивизии от эвакуированного завода "Баррикады". Этим и поддерживает себя личный состав, ибо другого продовольствия у дивизии почти не имеется. За Волгой продукты есть, но доставить их на остров-пятачок нет

стр. 41

никаких возможностей - немцы прямой наводкой расстреливают любые плавсредства.

Двое суток я пробыл в дивизий. Заполнил все свои корреспондентские блокноты, на каждой странице которых запечатлел героизм и стойкость людниковцев. А когда уходил, снова получил дар - шоколадную ношу.

- Угостите своих товарищей. Пускай полакомятся, - напутствовал комдив.

Угостил многих: моего напарника по корреспондентскому блиндажу старшего лейтенанта Юлия Чепурина, корреспондента "Красной звезды" писателя Василия Гроссмана и всех других, кто заглядывал к нам. Дивились: откуда такой сладкий продукт? Отвечал: дар комдива Людникова!

Больше в Сталинграде не довелось встретиться с островным комдивом. Только через много лет мы сошлись лицом к лицу. Произошло это в Москве на съезде Всесоюзного общества "Знание". Увидел я генерал-полковника Людникова в президиуме. Написал ему записку и пустил по рядам. Она быстро оказалась в его руках. Иван Ильич прочитал, улыбнулся и стал искать глазами меня - автора. Я приподнялся и взмахнул рукой. Он из президиума тоже ответил взмахом руки. А в перерыве мы встретились. Обнялись как братья. И меня поразила первая фраза, которую произнес генерал:

- Шоколадом кого угостили?

Я назвал многих, и Василия Семеновича Гроссмана в том числе. Иван Ильич, сурово нахмурив свои густые черные брови, приглушенно произнес:

- Вот его-то жаль... За правду над славным человеком измывались... Очень рано скончался... Унес с собой, наверное, немало недописанного, недосказанного...

Это он о Гроссмане, чей талантливый и честный роман "Жизнь и судьба" в рукописи был властями арестован (1961 г.) и лишь значительно позже, уже когда писателя не было в живых, опубликован.

- Вечером встретимся, - сказал мне Иван Ильич.

- Вспомним доброго человека и скажем спасибо ему за самые верные произведения о битве на Волге... Заодно и поужинаем. Только без шоколада.

Напоследок скажу вот что: всякий раз, когда мне доводится прикоснуться к шоколаду, вспоминаю сталинградский, а нынче волгоградский остров Людникова и его стойких солдат из 138-й стрелковой дивизии.

3

До Берлина оставалось километров сто. 3-я ударная армия дислоцировалась вблизи реки Одер и готовилась к предстоящему наступлению. Командарм Кузнецов Василий Иванович прибыл в 207-ю стрелковую дивизию. Там ему кто-то из дивизионного начальства доложил, что в дивизии служит его племянник - красноармеец Павел Кузнецов. Командарм отреагировал на это известие весьма спокойно и попросил устроить ему встречу с родственником. В полку, куда направился командующий для свидания, узнали о племяннике не так давно и совершенно случайно.

Как-то красноармейца Кузнецова старшина назначил в наряд на кухню. Боец чем-то не понравился повару: то ли плохо почистил картофель, то ли в другом деле провинился. Повар "отчитал" его.

- Чего кричишь на меня? - в сердцах произнес Кузнецов. - Ты полегче с племянником командующего.

Сказал и ушел с ведром к колонке за водой. Повар следом.

- Ты постой, Паша, какого командующего?

- Какого, какого! Нашего командарма как фамилия?

- Ну Кузнецов, - ответил повар.

- А мою фамилию знаешь?

- Ну... Кузнецов ты.

- Теперь уразумел, кто кому дядя, кто кому племянник?!

Повар, ничего не ответив, тихим шагом пошел к дымящей кухне.

Через час уже все в полку знали, что у них служит племянник командующего. И вот сам командарм узнал об этом.

С невеселыми мыслями явился боец на встречу.

- Товарищ генерал, красноармеец Кузнецов прибыл по вашему приказанию.

- Здравствуйте, товарищ Кузнецов, - командующий протянул руку. - А звать-то как?

- Павел Кузнецов, - доложил боец.

- Отца как зовут?

- Сергеем.

- Сергей, Сергей, - повторил командующий и, прищурив глаза, на какое-то время задумался.

Генерал, ничего не сказав, вплотную подошел к бойцу и пошел с ним вдоль улицы. Командир полка и другие офицеры остались на месте. Кто-то сказал:

- Пусть наедине поговорит дядя с племянником. Они шли рядом, плечом к плечу. Шли не спеша. Командарм силился что-то вспомнить, а боец ждал, что вот-вот командующий отчитает его за выдумку, да еще и накажет.

У командующего не было брата Сергея. Но ему не хотелось говорить об этом однофамильцу. Зачем огорчать бойца?

- Отец на фронте? - спросил командарм. Боец уловил добродушный тон генерала и, естественно, обрадовался:

- Был на фронте. Сейчас в Ташкенте в госпитале... Отец говорил, что у него было пять братьев. Двое военные. Ну, я и подумал, может быть, вы есть один из них. Извините...

Командующий остановился, посмотрел Павлу в глаза, а затем, взглянув на медаль "За отвагу", висевшую на груди бойца, сказал:

- Молодец, племянник! Вижу - бережешь честь Кузнецовых.

Эти слова слышали уже все: и командир полка, и другие офицеры. А он, красноармеец Павел Кузнецов, по-уставному повернувшись кругом, четко печатал шаг в направлении своей роты. Он шел и думал: теперь-то я признанный племянник, ну а насчет чести фамилии, то будьте спокойны, товарищ генерал...

Фронтовая судьба вскорости снова свела Кузнецовых - генерала и бойца. Теперь уже встреча состоялась в Берлине. Случилось так, что Павел Кузнецов, выполняя боевую задачу, на самом берегу Шпрее, в районе улицы Луизенштрассе заметил автомобиль "Мерседес-бенц". Машина стояла у подъезда большого

стр. 42

дома. За рулем никого не было. Боец, укрывшись за углом дома, стал наблюдать. Не прошло и десяти минут, как из подъезда дома вышел человек в штатском с большим чемоданом и направился к автомобилю.

- Хальт! - крикнул Кузнецов.

Человек, метнув взор в сторону русского, быстро вскочил в машину. Кузнецов пустил очередь из автомата по скатам автомобиля и подбежал к машине. Немец поднял руки вверх.

Задержанного Кузнецов доставил в роту, а оттуда ему велели сопроводить немца в штаб полка. Пленный оказался важной птицей: ответственным сотрудником ведомства пропаганды, одним из сподвижников Геббельса.

Павлу Кузнецову пришлось конвоировать гитлеровца на окраину Берлину в разведотдел армии. О пленном и о чемодане с документами доложили командарму. Когда генерал поинтересовался, где и как был взят немец, ему сообщили о красноармейце Кузнецове.

- Не племянник ли из 207-й?

И они снова встретились. На этот раз генерал лично прикрепил к гимнастерке Павла Кузнецова, рядом с медалью "За отвагу", орден Славы III степени...

Как-то совсем недавно я рассказал о "племяннике" моему знакомому офицеру, а он, не долго думая, отрезал: я бы наказал, всучил бы нарядов на полную катушку. А я ему шутя: нет, брат, ты в командармы не годишься! Генерал Кузнецов был мудрее: он, как человек интеллигентный, не только не сконфузил бойца, а преподал ему урок добропорядочности и, кто знает, может, вдохновил его на тот самый поступок, который Павел Кузнецов совершил на берлинской Луизенштрассе...

4

В начале семидесятых годов в Средне-Уральском книжном издательстве возникла идея создать серию книг "Подвиг обретает имя". Я взялся быть составителем. И когда свердловскими журналистами было написано более двух десятков очерков, возник вопрос о вступительной статье для серии. Решено было обратиться к известному военачальнику. Наш выбор пал на председателя Советского комитета ветеранов войны, дважды Героя Советского Союза генерала армии Батова Павла Ивановича. Чтобы исполнить задумку, я поехал в Москву.

Батов принял весьма любезно. Внимательно выслушав меня, одобрил нашу идею и согласился быть автором вступительной статьи. Тут же он попросил почитать один из очерков. Я стал читать свой очерк о герое Сталинградской битвы механике-водителе танка старшине Николае Ермиловиче Макурине, жителе райцентра Шаля.

Читаю, а генерал, откинувшись на спинку кресла, внимательно слушает. И вдруг, когда прочитал предложение о том, как перед самым Мамаевым курганом на дороге, по которой двигался танк Макурина, возникла группа фрицев с поднятыми руками, генерал остановил меня.

- Возражаю против слова "фрицы", - произнес Павел Иванович.

Я недоуменно взглянул на него: не понял, почему не понравилось ему слово "фрицы".

- Не рекомендую употреблять... Я ведь тоже Фриц...

Вот-те на, наш генерал и вдруг Фриц?!

- Разве вы немец? - вырвалось у меня изумленного.

Рассмеялся Павел Иванович.

- Молодой человек, вам-то надо знать про испанские события тридцатых годов. Там сражались и наши добровольцы. В их числе был и я. Фриц Пабло - звали меня...

Как же я опростоволосился! Знал ведь про Испанию, помнил те годы. Кое-что знал и про Фрица Пабло - воина 12-й интербригады под командованием венгерского писателя Мате Залки - генерала Лукача. Но в ту минуту мне и в голову не приходила мысль, что передо мною сидит именно Фриц Пабло, боровшийся за свободу республиканской Испании под этим псевдонимом.

- Да, был я Фрицем Пабло, был. И я с почтением отношусь к этому имени... Найдите, если, конечно, вы желаете, иное слово, чтобы обозвать наших тогдашних врагов.

Дочитал я до конца. Больше в очерке "фрицев" не было, и мы на несколько дней расстались. За это время генерал познакомился и с другими очерками и написал вступление к серии.

Мы снова встретились. На этот раз у разговорчивого Павла Ивановича родилась новая тема для беседы. В одном из очерков он "наткнулся" на наркомовские сто грамм.

- Знаете, молодой человек, а я ведь за всю войну ни разу не прикоснулся, вернее, не пригубил их, - сообщил он. - И ближайшим товарищам не советовал употреблять...

- Кому-то отдавали? Ведь полагалось...

- Просто не получал это зелье... Правда, был один случай...

- Все-таки был, не устояли.

- То особый случай... Сталин с рюмкой подошел ко мне... На приеме, после Парада Победы... Мы чокнулись - хрусталь зазвенел. Иосиф Виссарионович в упор смотрит на меня и ждет, когда я выпью. От его взгляда - мороз по коже... Тут-то я понял: не выкрутиться! Ну и опрокинул зелье это вовнутрь. Сталин улыбнулся и шагнул к моему соседу. А мне сразу, скажу я вам, муторно стало... И тогда дал я себе зарок: больше ни-ни... Ни капли!

5

Нежданно-негаданно судьба сблизила меня с генералом Лелюшенко Дмитрием Даниловичем - командующим войсками Уральского военного округа. Произошло это в пятьдесят девятом году. А началось сближение с распоряжения редактора окружной газеты: "Вас вызывает командующий. В 12.00 вы должны быть у него..." И ровно в назначенное время я вошел в просторный кабинет. Вошел и, как положено, произнес уставную фразу: "Товарищ командующий, по вашему приказанию..."

Нет, не совсем уставную фразу я произнес: по

стр. 43

уставу полагалось начинать доклад со слов "товарищ генерал", а не "товарищ командующий", но я знал, что Лелюшенко однажды публично повелел называть его только командующим. Он сказал: генералов много, а командующий один, вот и извольте впредь это иметь в виду! Так я и поступил.

Командующий вышел из-за своего массивного стола и, подойдя ко мне, протянул руку, и мы поздоровались. Пригласил сесть за стол для совещаний, стоявший вдоль всего кабинета.

- В войсках служили? - был его первый вопрос. Я ответил: срочную - три года в 49-й легко-танковой бригаде - командир танка,

- О, выходит, мы - братья по оружию, - оживился генерал.

- Выходит, так, - подтвердил я.

- А что знаете про меня? - хитровато прищурив глаза, спросил командующий.

Тут я постарался показать свою осведомленность, ибо подготовился к встрече: прочитал кое-какую литературу о Лелюшенко, да и наслышан был про его доблесть в годы войны. Заметил, как он обрадованно-внимательно слушал, когда я вспоминал о рейде 4-й гвардейской танковой армии под его командованием в Прагу. Шутка ли, танковая армада в ночь на 9 мая сорок пятого совершила 80-километровый бросок и на рассвете с ходу ворвалась в столицу Чехословакии. Недаром же чехи после войны по достоинству оценили подвиг советского генерала-освободителя, присвоив ему звание Героя ЧССР.

- А вы кого на своем танке освобождали? - вдруг спросил командующий.

-Бессарабию...

- Во как! Еще до войны воякой были. Так, так... - И генерал решил меня проэкзаменовать, до чего он был очень охоч, и опять же с хитрецой спросил: - А сколько весит у танка клиренс?

Ну, товарищ командующий, покупка-то с бородой, но коль вы купить меня хотите, есть подходящий ответ:

- Столько, сколько весит пустота...

Хохот с хрипотцой наполнил кабинет. Командующий, видно, был доволен своим вопросом-покупкой и рад тем, что я не купился. Кажется, признал меня "своим" - родственником по оружию, коль не промахнулся на клиренсе. А клиренс, между прочим, никакая не деталь танка, а просто так именуется расстояние от днища машины до грунта.

Зачем же командующий все-таки вызвал меня? Я догадывался; надо что-то, видимо, писать. Так оно и было. Дмитрий Данилович после словесной разминки прямо сказал: задумал мемуары сочинить. Самому трудновато, да и времени, чтобы приковаться к столу, нет, значит, нужен помощник. Он и вычислил меня.

- Хочу, товарищ корреспондент-писатель (так он меня вдруг назвал), чтоб моя книга была как у Шолохова...

Ну и замах: как у Шолохова?! Командующий уловил мой изумленный взгляд.

- Так точно! Мы с Шолоховым дончаки-казаки. Он родом из станицы Вешенской, я - из хутора Новокузнецкий. Следовательно, не имею права подкачать. В "Тихом Доне" превосходно поданы сцены боевых баталий. Это ли не пример для пишущих о войне!

Короче, стал я литрабом, что означало литературным работником, у генерала- мемуариста. Из уютно-строгого кабинета командующего я переместился в его комфортный вагон, и мы покатили до станции Кунгур, где причалили в тихом и безлюдном тупике.

- Тут-то мы и поработаем... Никто нам мешать не будет, - сказал командующий, войдя в мое купе.

Не стану рассказывать о том, как мы работали, ибо процесс этот весьма прост: генерал вспоминал, я слушал, делал пометки, потом, уединившись, садился за письменный стол. А затем через день и через два мы вместе читали написанное мною и правили. Дмитрий Данилович очень скрупулезно впивался в каждое слово. Сначала просил меня читать ему текст, и он слушал с закрытыми глазами, потом брал в руки лист и читал про себя.

Меня поразила его память. В устных рассказах генерала зримо оживали первые дни войны. Он запросто извлекал из своих закоулков памяти населенные пункты, командиров и даже бойцов, служивших в его 21-м мехкорпусе. Такой цепкой памяти я искренне завидовал.

Нашему творческому содружеству суждено было быстро оборваться: генерал Лелюшенко покинул Уральский военный округ и отправился к месту нового назначения - в Москву. Позвонил мне, поблагодарил за помощь и увез с собой первую главу рукописи будущих записок командарма.

Десять дней... Не те, конечно, десять дней, потрясшие Джона Рида и весь мир, а мои десять вагонных дней на станции Кунгур назвал я про себя "днями рая". А когда Дмитрий Данилович меня спросил: как мне живется в вагоне, я ответил: в коммунизме проживаю, товарищ командующий! Ох уж похохотал генерал. Ну чем не коммунизм: не надо было ходить в магазин, стоять в очередях, пища доставлялась прямо в вагон из дивизии, дислоцировавшейся здесь. Газеты приносили пачками. Телефон, радио работали исправно. Вода из кранов текла чистейшая. Тепло и просторно: весь вагон на четверых. И еще примечательными были те дни тем, что я, близко общаясь с Дмитрием Даниловичем, увидел не только генерала, но и обыкновенного, простого смертного, порой чудаковатого и озорного человека.

Командующий часто рано-раненько отправлялся в дивизию. Я, оставшись в вагоне, работал над рукописью, читал газеты. Генерал, явившись вечером, интересовался: что нового в газетах? Я рассказывал о прочитанном. Так вот, в один из дней изложил ему содержание статьи в "Правде" о Суэцком канале. Генерал внимательно выслушал и попросил повторить чтение тех мест статьи, где приводились конкретные цифровые данные о длине, ширине, глубине канала. Я исполнил его просьбу, а он тут же передал адъютанту распоряжение: вызвать в вагон комдива и его заместителей. Те вскорости явились. И командующий вдруг ни с того ни с сего спрашивает их: где находится Суэцкий канал? Полковники оторопело переглянулись. Кто-то из них наверняка подумал: а не собираются ли перебросить туда дивизию. Начальник политотдела точно ответил о местонахождении канала. Но командующий продолжал экзамен:

стр. 44

- Теперь доложите мне тактико-технические данные канала? - такой формулировкой из оружейного наставления звучал его очередной вопрос, на который никто из вызванных в вагон ответить не смог. Командующий сам назвал все цифры. (Ну и память!) Завершая экзамен, укоризненно сказал: - Газеты надо читать, товарищи полковники. - Газеты!..

И еще одну забаву-причуду Дмитрия Даниловича довелось мне видеть: волейбольную страсть. Он сам увлекался им, для чего из штабных офицеров лично сформировал команду и рекомендовал всем командирам частей поступать подобным образом. И вот в воскресный день его волейболисты прибыли в Кунгур, и командующий в ранге капитана вывел их на площадку. Начался матч с дивизионной командой, которую возглавил солидной комплекции комдив. Игра проходила на любительском уровне. Победили гости, и это послужило поводом для генерала Лелюшенко подтрунить над комдивом: животик надо убирать, а иначе победы не видать! Что ж, прав генерал: военному человеку увесистый животик не только в спорте помеха, но и в службе, значит, в волейбольной причуде командующего был резон: офицер должен всегда быть подтянутым, стройным, мобильным. Тому был пример сам Лелюшенко.

Дмитрий Данилович был очень неравнодушен к чужой беде. Он близко к сердцу воспринимал чью-то неустроенность, не терпел черствость командира к подчиненному. Однажды я увидел его весьма расстроенным. Произошло это оттого, что он встретил в дивизии старшину-ветерана войны, живущего с семьей в 12-метровой комнате тещи.

- Представляете, - говорил он в сердцах мне, - у старшины на троих одна кровать... Спят попеременно... Это же кошмар!

Командующий немедленно принял меры, и ситуация в одночасье изменилась: нашлась в дивизии отдельная комната для семьи старшины.

В тот же вечер я рассказал Дмитрию Даниловичу о своем давнем знакомом, бывшем именитом снайпере Южного фронта, живущем с семьей в сыром подвальном помещении.

- Как фамилия? Где проживает?

- Жадяев Андрей Ильич, - ответил я. - В поселке Кедровка, под Свердловском.

Генерал примолк, ушел в свое купе, но вскорости снова подошел ко мне.

- А нельзя ли пригласить вашего приятеля-снайпера на наше стрельбище? - спросил он.

Когда мы возвратились в Свердловск, Жадяев уже был в приемной командующего, и они познакомились. Дмитрию Даниловичу не понравился болезненный вид ветерана: худой, впалые щеки, бледное лицо.

- Болеете?

Андрей Ильич рассказал о своих болячках.

- А глаза как?

- Не жалуюсь.

- Сумеете показать молодым солдатам, как надо метко стрелять?

- А чего ж не показать...

И произошло как задумал командующий. Жадяев не подвел: ни одной пули мимо цели!

После стрельбища дорога Андрея Ильича легла прямо в госпиталь - на лечение. И с квартирой уладилось: двухкомнатную получил бывалый солдат.

Последняя встреча с дважды Героем Советского Союза генералом армии Лелюшенко произошла на площади Павших борцов в Волгограде. Он на трибуне, я - в первом ряду перед трибуной. Генерал меня заметил. Спустился вниз, со словами "прошу, корреспондент-писатель, следовать со мной" повел меня на трибуну и поставил рядом с собой. Ничуть не изменился Дмитрий Данилович: молодцеватая выправка и ни единой морщинки на лице.

После митинга пригласил в свой гостиничный номер, где рассказал о своем московском житье-бытье, ностальгически вспоминал годы службы на Урале и танкистов-добровольцев, которых называл храбрейшими солдатами. Он-то знал им цену, ибо под его командой они освобождали Прагу. Угостил обедом, без спиртного, но с русским квасом, по его выражению "самым пользительным напитком".

ТИМОША И ДОДИК

Уже трое суток отделение сержанта Сергея Ульянова держало трехэтажный сталинградский дом в своих руках. Нелегко он дался: лишились двух бойцов. Ваню Приходько вражина прошил насквозь автоматной очередью, он моментально скончался. А боец Клинов жил с полчаса, умирал тяжело, стонал и в бреду кого-то звал, с кем-то ругался, напоследок прокричал: "Эх, Волга- матушка..." - и умолк. Похоронили обоих у самого дома. Еле вырыли могилку: немцы строчили без удержу по дому, но Ашот Галстян со своим пулеметом прикрыл бойцов-землекопов -Зажигина и Нечаева. Своими лопатками они с трудом одолели тяжелый грунт и уложили рядышком Приходько и Клинова, засыпали их и на фанере написали имена павших. Не было музыки, но зато стрельбы было под завязку.

Впятером остались на такой большой дом. Но не в том суть, что дом громадный, надо было поудобнее определиться в нем, занять такой угол, который больше всего подходил бы для удержания позиции. А она, позиция это, очень выгодна: отсюда, из дома, противник хорошо просматривался, и любые его попытки продвинуться к Волге своевременно пресекались. Ульянов сразу определил, что занимать надо западный торец дома - первый подъезд. Так и сделал... И вот уже три дня немцы ни на метр не могут продвинуться, хотя много раз -Ульянов со счету сбился - атаковали. Противник не жалел огня: все окна повыбивал, несколько пробоин в стене из орудия сделал, но гарнизон держался. Помогла сноровка: Ульянов принял кочующую тактику, то они встречали неприятеля огнем с третьего этажа, то опускались на первый или второй. Такие действия запутывали немцев и конечно же помогали нашим уцелеть.

Дом выступом врубился в позицию неприятеля и доставлял ему немало хлопот. Немцы стервенели, искали способ подавить его, однажды пытались взрывчатку подложить, но не смогли осуществить замысел - пулемет Галстяна навсегда пригвоздил подрывников к земле.

стр. 45

На исходе третьего дня, когда пальба улеглась, бойцы Клим Десюкевич и Захар Нечаев спустились в подвал и в дальнем закутке, за дощатой стеной, услышали голоса - негромкие, осторожные. Постояли, прислушались - голоса стихли. Клим поднялся наверх и сообщил Ульянову. Командир тут же сам спустился в подвал.

- Кто здесь? - спросил Захара.

- Наверно, население. Слышал плач ребенка. Толкнули дверь - не поддается. Услышали шепот, вроде женский.

- Откройте! - произнес Ульянов.

Кто-то, мягко ступая, подошел к двери и спросил:

- Кто такие?

- Свои. Русские.

- Открывай, Анисья, наша речь, - произнес за дверью старческий голос. Дверь распахнулась. Ульянов скользнул фонариком по узенькой комнатке, вдоль стены которой на полатях, прижатые друг к другу, лежали люди - взрослые и дети. Полати зашевелились, кое-кто приподнялся, а старый человек с рыжей бородкой встал и зажег лампу. Скачущий на фитиле огонек блекло осветил закопченные стены,

- Закурить не буде? - спросил дед. Нечаев вынул кисет и подал деду.

- Тепереча бачу, што свои, - дед расплылся в улыбке.

- Правда, вы наши? - затораторила молодуха с длинными распущенными волосами. - Советские?

- Не сумневайтесь, - ответил Нечаев. - Мы - Красная Армия.

- Ура! - выкрикнул писклявый голос.

- Не надо так громко, - сказал Ульянов. - Немцы услышат.

- Проклятое отродье, - сплюнул дед. - Вишь, куды нас нехристы затолкали. На волю не вылазим. Чахнем тута.

Ульянов поинтересовался: кто где жил.

- Я из ентого дому, - ответил дед. - Кое-хто из суседних, порушенных. А вон тот малец, чернявый который, издалеча.

Ульянов подошел к полатям, где лежал кудрявенький мальчик лет пяти и испуганно смотрел своими большими глазами на незнакомого дядю. Он жался к моложавой женщине.

- Не бойся, Додик, - успокаивала мальчика женщина. - Дядя добрый.

- Ты, черныш, наверно, цыганенок?

- Яврейчик ен, - встрял дед. - Мы его от германца прячем. Вишь, уберегли.

Стало тихо. Ульянов погладил Додика по головке. Дед, погасив самокрутку, обратился к женщине:

- Марья, расскажи красноармейцам про свово Тимошу и про то, як ен Додика от германца-разбойника спас. Ну, давай...

- Слушайте, коль есть у вас время. Перед самой войной, в мае прошлого года то было, в Сталинград из Витебска приехала еврейская семья - к родным погостить. Их было трое: мать, взрослая дочь и вот этот мальчуган - сынок Додик. Нравилось им гостить в нашем городе. Но прошел месяц и мать сказала детям: в воскресенье поедем домой. А то воскресенье как раз выпало на 22 июня. Война преградила им путь в Белоруссию. Что ж, переждем - решила

эта семья. Но беда и до Сталинграда докатилась, а однажды поутру к дому, где гостили Додик с мамой и сестрой, подкатил немецкий фургон - началась облава. Выгнали из дома всех жителей и стали кой-кого заталкивать в фургон. Мама схватила Додика на руки и, обливаясь слезами, молила о пощаде. Но душегубы ноль внимания, вырвали у женщины ребенка и кинули его в открытую дверь фургона. Но Додик не попал в нее, а упал наземь у самого автомобильного колеса.

Марья умолкла: запершило в горле, она попросила воды. Ей подали. И она заплакала.

- Ты, Марья, не плачь, - успокаивал дед. - Кажи, як далее было.

- Далее, дед Кузьма, Бог послал моего Тимошу. Он шел мимо и увидел лежачего мальчугана. Немцы в это время заталкивали в фургон сопротивлявшихся женщин. Тимоша подскочил к машине и, схватив мальчика, умчался. Немцы не заметили Тимошу. Слава Богу, что так получилось. Прибежал Тимоша в дом и говорит мне: прячь его, мама, я его у фрицев выхватил... Вот так, мои дорогие, я и заимела Додика. Но душе моей нет покоя: за что повели на смерть его маму и сестренку? Была семья - и вмиг не стало ее. Страшно жить...

- А Тимоша, ваш сын, где?

- К нашим бойцам ушел. Воюет, - смахнула слезу Марья. - Вот она жизнь какая: пятнадцатилетний мальчонка взял в руки ружье.

Ульянов порылся в карманах и, ничего там путного не обнаружив, кроме перочинного ножика, в сердцах произнес:

- Беда какая, нечем мальца угостить... А ну, Захар, сбегай наверх и принеси кое- чего. Сам знаешь.

Нечаев мигом вернулся. Принес полбуханки хлеба и несколько комков сахара. Ульянов подал сахар Додику и другим ребятишкам, а хлеб положил на стол.

- Чем богаты, - сказал Ульянов и спросил у деда:

- Вы, случаем, не из белорусских краев?

- Едрено корень, як пазнав?

- По говору.

- А ты, служивый, не земляк ли?

- Воевал в Белоруссии.

- Ну, выходит, што земляк... За сустречу не мешало б по чарочке, да нема... Другим разом...

Дед рассказал, как уехал из Белоруссии и оказался на Волге. Потом подошел к столу, взял нож и принялся разрезать хлеб на мелкие дольки, чтоб всем досталось. Ульянов увидел впервые, как дети да взрослые с жадностью ели хлеб, а Марья лишь нюхала его. Она отламывала от краюшки маленькие кусочки и давала их Додику.

- Ну что ж, прощайте. Мы пошли, - сказал Ульянов и решительно повернулся.

Старая женщина, молча лежавшая в самом углу, заголосила:

- Не оставляйте нас, сыночки! Прогоните иродов!

- Успокойтесь, мамаша. Дом этот теперь наш. Скоро и весь Сталинград очистим, - уверенно произнес Ульянов и вместе с Нечаевым покинул подвальную обитель.