Через неделю после начала войны сирены воздушной тревоги раздавались над горняцким поселком Кукисвумчорр - уже в центре Кольского полуострова - по четыре-пять раз в сутки. А по областному радио объявили приказ: тому, кто не имел пропуска члена местной противовоздушной обороны (иначе - МПВО), после ее звучания запрещалось выходить из дома. Николаю Ивановичу Кожевникову, имевшему его, вменялось в обязанность при каждом налете вражеской авиации бежать с рудника в школу N 4, взбираться на крышу и там тушить зажигательные бомбы в бочках или сбрасывать их на землю.

28 июня он посадил семью - двадцатидевятилетнюю жену Александру Васильевну с четырьмя детьми в возрасте от двух до десяти лет и сопровождавшую их свою старшую сестру Евдокию Ивановну Коробейшикову - на поезд, который увез их в направлении Кандалакши.

Александра Васильевна была на шестом, месяце беременности, что еще больше усиливало тревогу Николая Ивановича за судьбу семьи.

Он вспомнил, как собирал ее в дорогу. Денег как назло не было ни копейки. Видимо, в таком положении оказались не только они - власти Мурманской области разрешили временно - на три-шесть месяцев - сдавать в банки облигации Государственного займа. За каждую сторублевую сдатчику платили только тридцать рублей. Позже владельцы могли их выкупить вновь, но опять же за сотню.

Однако выбора не было. Получив 300 рублей за проданные облигации, Николай Иванович все деньги отдал жене. Сам же остался без гроша в кармане. Продавать что-то из оставленных дома пожиток было бесполезно - некому. Люди сами бросали нажитую многими годами домашнюю утварь на произвол судьбы, не ведая, куда и на какое время их увозят. Может, навсегда.

На каждого эвакуированного, независимо от его возраста, в дорогу разрешалось брать не более десяти килограммов самого необходимого груза - продуктов, одежды, обуви.

30 июня Николай Иванович проводил на Большую Землю и своих родителей - Ивана Ефимовича, Марию Ивановну - с младшими детьми Леонидом и Марьюшкой, семью старшего брата - фронтовика Владимира -жену Евгению Ивановну с сыном Анатолем.

За несколько дней поселок Кукисвумчорр почти опустел. Николай Иванович остался один, как бобыль, не только в квартире, но и во всем восьмиквартирном доме.

Теперь он спал там, где работал. Изредка забегал домой, чтобы узнать - нет ли каких вестей. Но их долго не было.

Первым пришло письмо от жены. Александра Васильевна сообщала, что в Белом море их пароход несколько раз бомбили и обстреливали немецкие самолеты. В Котласе для пересадки пассажиров с парохода на баржу был проложен трап. Женщины сначала перенесли и перевели на баржу детей и лишь потом - вещи.

Трап переломился в тот момент, когда среди других пассажиров на нем оказались Александра Васильевна, Евдокия Ивановна и их уральская односельчанка Мазанкова.

Коробейщикова шла первой. Когда раздался треск, она сделала резкий прыжок вперед, упала грудью на край баржи и, цепко держась за него, повисла. Ее схватили за руки и вытащили из воды.

Мазанкова шла с вещами позади ее. В трагический момент она оказалась на середине трапа и сразу же исчезла в морской пучине. Лишь волны качали вещи - и не только ее. На барже раздались громкие детские крики, плач:

- Ма - а - ма - а!

Кожевникова шла позади. Бросив поклажу, она вовремя успела ухватиться за доску трапа и, даже уйдя с головой в воду, не выпустила ее из рук. К ней на помощь поспешили матросы и вернули на палубу парохода.

Напрасно моряки ныряли в воду в поисках Мазанковой. Когда биржа пришвартовалась к пристани, двух ее малолетних детей передали в милицейский участок.

Александра Васильевна также сообщала, что из-за переохлаждения и волнений ее тело покрылось язвами. Не желая оставлять ребятишек без присмотра, она отказалась лечь в котласскую больницу.

В конце письма Александра Васильевна просила мужа разыскать Мазанкова и сообщить ему о постигшем его семью несчастье...

Николай Иванович сунул письмо в карман и заспешил на работу. Дорогой увидел Мазанкова. Тот шел навстречу. За его спиной виднелся вещевой мешок.

- Здравствуй, Николай. Ты из дома? Тот утвердительно качнул головой.

- От Шуры что-нибудь есть? От моих нет ни весточки. Не ответив на его вопрос, Николай задал свой:

- Ты куда это с вещмешком?

- В военкомат. В полном боевом - с ложкой и кружкой. На фронт, Коля. еду. На защиту Родины! Паспорт получил - снова вольным через одиннадцать лет стал. Радоваться бы надо, а на душе горько. Где семья? Что с ней? Уеду и знать не буду, куда письма им посылать. Поговаривают, будто немцы в Белом море наши суда бомбят. Добрались ли до Котласа? Не знаешь?

- Добрались... Шура из него весточку прислала ...с плохой новостью.

Николай Иванович низко опустил голову, чтобы спрятать от земляка побледневшее лицо. Мазанков почувствовал в его голосе неладное, заволновался:

- Что о моих пишет?!

- Весть и для тебя есть, только не знаю, как о ней сказать. И не сказать нельзя.

- Так говори скорее, а то я в военкомат опаздываю! Николай Иванович молча протянул ему конверт и отошел в сторону.

Когда Мазанков прочитал письмо, лицо его осунулось, постарело. Он зашатался и наверно упал бы, но Николай Иванович вовремя поддержал его, посадил на ближайший камень. Не обращая внимания на прохожих, Мазанков зарыдал, горько и громко.

Николай Иванович почувствовал, как и у него сжалось сердце, по щекам потекли слезы. Он подсел к земляку, положил ему на колено руку и попытался успокоить. А тот и о военкомате забыл.

- Пропала моя семья, Коля. Куда я без нее? Только и остается накинуть веревку на шею.

Кожевников рассердился:

- Ты что! Тебе надо ехать в Котлас - найти и определить в приют детей, поискать и похоронить жену!

- Но у меня повестка на фронт! - вспомнил Мазанков.

- Возьми Шурино письмо и сейчас же иди в военкомат, попроси на неделю отсрочку. Скажи, что как только устроишь детей, похоронишь жену, сразу вернешься - тогда пусть и на фронт отправляют.

Мазанков так и сделал. Он получил в Кировске разрешение от районного военного комиссара на поездку в Котлас.

Позже Николай Иванович узнал, что по прибытии в город, Мазанков пришел к начальнику порта и сообщил ему, что такого-то числа, при пересадке с парохода на баржу, утонула женщина, объяснил:

- Я ее муж. Через неделю ухожу на фронт.

- Да, был такой случай. Помню. Ее тогда искали, но не нашли. И до сих пор ее тело не всплыло и не прибило к берегу.

Мазанков нанял водолаза и тот утонувшую нашел. Ее одежда зацепилась за проволоку, торчащую из подводной части причала.

Похоронив жену, он снова наведался к начальнику пристани:

- Может, скажете, где я могу найти и детей?

Тот написал на бумажке несколько слов и протянул ее посетителю:

- Спросите о них по этому адресу, - и пожал на прощание руку... Вернувшись в Кукисвумчорр, Мазанков разыскал Николая Ивановича и сердечно поблагодарил за помощь.

- Теперь, - сказал он, - уеду на фронт более спокойным: жену похоронил, детей пристроил. Есть куда им письма писать.

Мужчины крепко обнялись, расстались и больше никогда не виделись...

Все деньги, вырученные от продажи облигаций, были издержаны в дороге. Александра Васильевна с Евдокией попытались найти в Котласе временную работу. Но город был переполнен эвакуированными, испытывающими ту же нужду. Их пожалел председатель одного из соседних с Котласом колхозов. Однако предупредил:

- Мне своим колхозникам трудодни оплачивать нечем, не то что эвакуированным. Если у вас есть куда и к кому ехать - не теряйте времени!

- Нам ехать-то есть куда - в Челябинскую область, да не на что.

- Одно могу посоветовать, вернитесь в Котлас и поговорите с начальником железнодорожной станции. Вдруг поможет, а я. простите..., -и развел руки в стороны.

Поразительно!

Совет председателя колхоза оказался действенным: начальник станции внимательно выслушал женщин и вскоре пассажирский поезд довез их (причем - бесплатно!) до южноуральского города Магнитогорска. До родного дома, из которого они. раскулаченные, были высланы в 1929 году, оставалось сто километров! Их преодолели на попутных подводах.