Выйдя из темной прихожей на улицу и еще не притворяя двери, за которой осталась Дарья Петровна, Коркунов посмотрел на свои новенькие, блестящие, только что вымытые галоши. Потом, опираясь на дверную ручку, приподнял одну ногу и другую, заглядывая на подошвы. Выпуклое клеймо фирмы с орлом было не промыто и на пальце Коркунова, когда он его потрогал, остался влажный, неприятный песок.

- Опять, - тоскливо крикнул он через дверь, - ну посмотрите, посмотрите, что это за безобразие?! Ну?

Дарья Петровна испуганно выскочила за дверь, посмотрела на поднятые ноги Коркунова, сняла ниточку с подола его пальто.

- Глашка - негодница, сто раз ей одно и то же говорила, на вот, поди же ты! - спокойно сказала она и посмотрела на сморщенное, худенькое личико Коркунова: - давайте, Павел Васильевич, я промою сама... Зайдите-ка.

Павел Васильевич опустил ногу и, брезгливо обтерев пальцы друг о дружку, сунул руки в карманы пальто:

- Я, Дарья Петровна, иду на службу. Мне некогда теперь вас дожидаться - я могу опоздать! А вы должны знать это раньше, что я со службы, по предписанию врача, хожу пешком, по Дворянской улице. У наших курьеров калоши чище бывают, да-с!

Коркунов быстро повернулся, сошел с крыльца и, не оглядываясь, пошел по вытоптанной, посыпанной золой тропинке среди тротуара. Дарья Петровна улыбнулась ему вслед и вздохнула.

- Ох, ты, аккуратник ты мой! И так уж - барин барином, так нет еще... То-то вот!

В душе у нее что-то тепло и радостно улыбнулось. Было приятно подумать о том, что такой аккуратный, избалованный и придирчивый, как настоящий барин, Павел Васильевич все-таки любит ее, Дарью Петровну, снимает у нее комнату, живет шестой год, состоит с нею в отношениях.

"Хотя, конечно, я тоже не совсем из простых, почти как и из офицерского общества! - поддержала себя мысленно Дарья Петровна. - А к тому же насчет чего другого, так и с самой благородной сравняться могу..."

Дарья Петровна улыбнулась своему шерстяному капоту с атласными обшлагами, синим туфлям, расшитым золотом. И на минуту представила себя совсем раздетой, закрыв глаза и запирая парадную дверь.

"Красивая... Что зря говорить, чай, в бане-то все вон знают. Бледновата с лица только, да ноне такие-то в моде..."

стр. 68

Она совсем весело рассмеялась, шлепая по ступенькам туфлями, остро чувствуя под просторным капотом все свое еще красивое и жадное тело.

И Павел Васильевич в этот момент подумал именно об этом же ее еще красивом и жадном теле, чуть-чуть раздраженно и слегка брезгливо вспоминая позапрошлую ночь и отчего-то показавшийся ему противным запах земляничного мыла, который остался у Дарьи Петровны на всем теле от субботней бани.

- Только вот из-за этого, что чистоплотная она, всегда вымытой приходит, - сказал себе шепотом Павел Васильевич, - а то бы разве стал жить у нее... Ни за что!

Он еще раз посмотрел на калоши: "Ну и все-таки аккуратней других. Тоже знаю я. Жил по комнатам, перевидал хозяюшек: нечего сказать - люди! А без этого тоже невозможно человеку... Не жениться же мне с своим здоровьем? Не по дамам же этим ходить?"

Вспомнив о здоровье, Павел Васильевич чуть-чуть приподнял воротник пальто и прижал его к шее. И так уже, зажав ворот у горла рукою, пошел дальше, посматривая по сторонам и все еще думая о хозяйке:"К тому же она все знает: что сготовить мне, как. Не по столовым же мне с моим здоровьем шляться?! А жена-то еще не знай как... И к тому же возьмешь неопытную, девицу, конечно. Того и гляди, ребенок будет... Это при шестидесяти пяти жалованья жену да ребенка?! Да пеленки эти, да писк, да визг! Не дай Господи - от миллионов приданого откажусь... А Даша умеет вот как-то: за три года ни разу не забеременела даже..."

Раздумавшись о себе, о Дарье Петровне, о всей своей так хорошо и прочно налаженной жизни, Павел Васильевич почувствовал себя бодрее и уютнее в своем теплом пальто и быстрее зашагал по скользким тротуарам, выбирая солнечную сторону улиц. Не доходя еще до Дворянской улицы, на холодной стороне он увидел вдруг несколько человек, толпившихся у красного угла каменного дома.

Павел Васильевич остановился и посмотрел. "Что это такое? ведь это казенка тут была, неужели опять продавать будут?!"

Поспешно перешел через дорогу и через головы мужиков увидел красное объявление, прибитое гвоздиками к каменной стене, еще сохранившей на себе повсюду следы сургуча, который обламывали о стену с бутылок.

Пригляделся ж объявлению и вздохнул, испуганно прочтя первые строки: "Опять мобилизация. Неужели и до меня дойдет?!"

Посмотрел на читавших мужиков, послушал, что говорили, несколько раз просмотрел текст объявления, чтобы убедиться, что его этот призыв еще не касается.

Простой деревенский мужик в нагольном тулупе, с кнутом в руках, спрашивал другого, городского, вероятно, мастерового:

стр. 69

- Это, значит теперь, каких же берут?

Мастеровой посмотрел на него чуть-чуть снисходительно, дочитал объявление до конца и сказал:

- Первый разряд до тридцати трех лет, стало быть... Вот к примеру я еще не иду, потому мне тридцать шесть...

- А вот я иду, - перебил его другой, стоявший рядом, - потому мне тридцать только - в восьмидесятом я рожден.

Все оглянулись на него. Коркунов также посмотрел на него очень внимательно и удивился, что тот сказал это так, как будто ничего особенного не произошло.

"Верно, безработный... Или так, из галахов - ему-то все равно, конечно", - подумал он и хотел отойти.

- Так, - процедил мужик с кнутом, - а таперича после этих кого будут брать?

- Теперь второй разряд возьмут уж, - сказал уверенно мастеровой.

Павел Васильевич вздрогнул и испугался.

- Как это второй, чай, еще первый дальних лет есть, - резко выкрикнул он, - их сначала!

Мастеровой оглянулся на него и нехотя сказал:

- Нет, второй будут брать - первому передышку дадут... А вам что, или по второму идти?

Павел Васильевич ничего не ответил и торопливо отошел от объявления. На мгновение он остановился, точно хотел еще что-то узнать здесь, но тут же махнул рукою и испуганно пошел вперед, поднимая торопливо воротник, точно прячась от этих людей, спрашивавших его, от этих неприятных красных объявлений, которые теперь он уже видел на каждом углу.

"Вот осел, - думал он так же испуганно и торопливо, как шел, - вот идиот... Как же это второй разряд возьмут, когда он и в строю не был никогда... Да и войну уж кончить надо, ведь это что же такое? А вдруг возьмут? Меня, конечно, освободят, куда же с моим здоровьем... А вдруг?"

Мысли забегали, закружились бестолково и беспорядочно. Отчего-то вдруг тоскливо заныло сердце, и вспомнилось о том, что взяли сослуживца Корнилова, который тоже был уверен, что его освободят.

"Он ведь хуже меня был... Может, врал, что порок сердца у него... Да нет, едва ли. Не пил ничего... А взяли... Да, говорят, еще там статьи какие-то отменили... Вот возьмут меня... Вот, ну как это будет..."

стр. 70

На службу Павел Васильевич чуть-чуть опоздал и в первый раз за семь лет не заметил этого, хотя по привычке и посмотрел на банковские часы в зале, но не заметил даже, сколько времени показывали стрелки. А тут еще кассир, как только увидел его, прежде всего спросил:

- А, Павел Васильевич, ведь скоро наша очередь? Вы ведь тоже второразрядник, а? Которого года?

Павел Васильевич слабо сказал:

- Неужели второй разряд возьмут? Как же это?

Кассир громко захохотал, берясь за газету:

- Читайте-ка, что пишут-то! Война-то еще года два протянется... Не то что второй разряд, даже белобилетников будут переосвидетельствовать... Вот что!

И он уткнулся лицом в газету.

Павел Васильевич уныло пошел на свое место, посмотрев потихоньку на заголовок газеты.

"Надо купить газету, - подумал он, - дело-то вон серьезное. Надо почитать... Неужели правда?"

Работать целый день он не мог. Несколько раз пытался было поговорить о войне с сослуживцами, но тут же конфузился, потому что оказывалось, что о войне он знал очень мало, и каждому приходилось все объяснять ему сначала. Павлу Васильевичу было неловко, он жаловался на нездоровье, головную боль, а в уме все твердил себе: "Не забыть бы газету купить... Как это я, в самом деле, не знаю ничего... Хотя, конечно, должны же они понимать, что мне с моим здоровьем не до газет вовсе... А все-таки".

Со службы он ушел раньше и, прощаясь с кассиром, опять поглядел на заголовок газеты.

"Русское слово... Русское слово... Надо запомнить!"

Чтобы не забыть, он спросил у первого попавшегося газетчика на улице. Тот очень быстро и равнодушно вынул из папки газету и, свертывая, протянул ее Коркунову.

- Журнальчики военные, только что получены, не возьмете?

- Не надо, - сказал Павел Васильевич, протягивая пятачок. - Пять стоит?

Газетчик шмыгнул носом и покосился на Коркунова, тут же протягивая руку, чтобы взять газету обратно:

- Помилуйте-с. До войны пять стоила, а теперь семь уж с осени... Что вы?

стр. 71

Коркунов сконфузился, сунул газету в карман и заплатил.

Газетчик посмотрел ему вслед и ухмыльнулся:

- Тоже из чиновников, а газету раз в год читает.

Сначала и Павлу Васильевичу было отчего-то неловко. Потом он посмотрел на смущавшую его газету искоса, переложил ее в боковой карман, так чтобы из-под полы пальто виден был конец, и пошел по Дворянской улице, не поднимая уже воротника.

"Нет, это нельзя... Предпринять надо что-нибудь... - думал он, - пока еще не поздно... Надо предпринять что-нибудь... Надо. "

После обеда, во время которого, как всегда, Павел Васильевич не сказал ни одного слова, он, к удивлению Дарьи Петровны, не лег спать, а вынул газету и, развернув ее на столе в своей комнате, стал внимательно читать, предупредив раздраженно ее:

- Пожалуйста, не мешайте мне! Пожалуйста!

Павлу Васильевичу не мешали. В комнатах было совершенно тихо. Даже дочка Дарьи Петровны притихла в своей комнате и не разучивала вслух всевозможных ролей, которых никогда не играла.

Но читать Павел Васильевич спокойно не мог. Все было непонятно, ни с чем в его памяти не связано. К тому же попадалось много непонятных слов, на которых рассеивалось его внимание. С вниманием прочел Павел Васильевич только слух о готовящемся призыве ратников второго разряда, и, прочтя это, он расстроился так, что дальше уже не мог вовсе читать.

"Глупо это все. Ерунды всякой пишут много, а вот о деле нет ничего... Когда война кончится, какие года призовут, как все это будет - об этом ничего нет! Черт знает что!"

Павел Васильевич раздраженно лег на кровать, но и заснуть не мог. В конце концов, скрепя сердце, он позвал Дарью Петровну и сердито предложил ей сесть и побеседовать.

Дарья Петровна чуть-чуть напугалась, села осторожненько на стул, подальше от Павла Васильевича и растворила двери, тут же шепотом пояснив:

- Наташенька дома... Как бы еще не подумала чего.

Павел Васильевич язвительно улыбнулся.

- Подите, чай, ваша Наташенька не видит ничего? Не маленькая, славу Богу, семнадцатый годик... В артистки собирается... Тоже, чай, с этим своим актеришкой не без романа было...

Дарья Петровна замахала руками.

стр. 72

- Полноте, Павел Васильевич, на девушку так... Полноте. О чем говорить хотели?

- Об том вот, - сказал Павел Васильевич и замолчал.

Дарья Петровна посмотрела на него, потом встала.

- С лица вы сегодня бледнее обыкновенного... Отдохнули бы! За чаем поговорили бы, вечерком, Павел Васильевич, а?

Павел Васильевич взял ее руку и потянул к стулу:

- Ну, сядь, сядь! Слушай, пожалуйста, вот что.

Дарья Петровна задержала его руку около своей, боязливо оглянулась на дверь и стала.

- В солдаты ведь меня возьмут скоро, Даша, а? - тихо, словно заискивая, начал Павел Васильевич, - вот ведь, к чему дело идет... Как быть тут?

Дарья Петровна от неожиданности как-то глуповато помигала глазами, потом через силу улыбнулась, потом ответила:

- Вас не возьмут... С вашим-то здоровьем!

Павел Васильевич печально покачал головой:

- Нет, уж на это шансов мало. Нынче всех берут.

- Вас не возьмут... А то, чай, и откупиться можно.

Дарья Петровна помолчала, потом прибавила:

- У вас по книжечке-то есть скоплено? Ну в случае и я же могу помочь.

Павел Васильевич на минуту обрадовался, потом покачал головой:

- Нет, это что же... Нынче тоже, на кого еще нарвешься.

- Это уж верно, - поддержала его грустно Дарья Петровна, - вот кабы муж мой жив был, так это плевое дело...

- Почему муж! Он кто был у вас?

Дарья Петровна кокетливо отвернулась.

- Уж забыли, Павел Васильевич, сто раз рассказывала... Он старшим писарем у воинского был. Тоже дела-то обделывал, можно сказать, все управление вершил...

стр. 73

- Ну, да ведь его нет, - сурово прервал ее Коркунов.

- То-то нет... То-то нет, - задумчиво покачала головой Дарья Петровна, - то- то нет. А вот Пискарев-то есть!

- Какой Пискарев?

- Пристав наш. Он ведь делопроизводителем был раньше у воинского, вместе с мужем служил... За растрату его выгнали тогда, небось, мы же его спасли. Есть у меня документик от мужа на него такой, что не быть бы ему приставом...

Павел Васильевич смотрел на бледные суховатые губы Дарьи Петровны и начал оживляться.

- Ну, так что же? Он-то при чем?

- А вот при чем. Давно вам говорила я... ведь полицейских-то не берут? Племянник-то мой запасной, да из городовых не взяли, до сих пор сидит, брюхо растит... Не вам чета, мог бы тоже воевать...

- Что же мне, в городовые что ли поступать? - обиделся Павел Васильевич. - Что вы выдумали?

Дарья Петровна всплеснула руками:

- Что это вы, Пашенька?.. Дык, чай, вы в околоточные поступите. С образованием вы, да Пискарева мы прижмем...

- В околоточные? - переспросил Павел Васильевич.

- Ну да, в околоточные... Надо же спасаться, уж коли так, не в солдаты же с вашим здоровьем, действительно... А тут и должность почтительная... И мундир, и с саблей вы. Тоже что офицер почти што... И при том же служба какая? В театры там, в синематографы - бесплатно... Служба вольная - вы и в садах, вы и на параде, на воздухе всегда - это вам для здоровья больше всего надобно! Давно я вам говорю...

Павел Васильевич охотно поддавался гипнозу слов Дарьи Петровны, ее ласкового полушепота и какой-то странной убедительности ее суховатых, быстро шевелящихся губ. Он попробовал тут же представить себя околоточным и, представив, не нашел, что бы можно было возразить.

Но он все-таки сказал:

- Пристав там орать на меня будет. Грязно там в участках этих.

Дарья Петровна развела руками так, чтобы распахнулись широкие рукава капота до самых плеч, и улыбнулась:

- Ну, а если уж патриотности в вас много - так в солдаты идите! Там-то уж не пристав, всякий ундер приказывать может! Хе-хе! А тут вы же таки над

стр. 74

городовыми-то начальник или нет? А там послужите, хошь даже и война кончится, так, может, до приставов дослужите! А ведь в банке в этом вашем ничего вы не выслужите? А?

- Это-то уж, положим, верно, - согласился Павел Васильевич. Потом тут же добавил. - Так вы поговорите с этим Пискаревым-то, а?

- За ним дело не станет - исхлопочет живо. Я его знаю... Он тоже рука у пальциместера, большая...

Павел Васильевич встал и обнял Дарью Петровну, заглядывая ей в глаза.

- Так уж сделай, Даша? А?

Дарья Петровна кивнула головой и отняла его руки, опять боязливо заглянув в двери. Потом вдруг торопливо вышла и захлопнула двери за собой.

"Наташка, верно, там", - подумал Павел Васильевич и кисло улыбнулся закрытой двери, прислушиваясь. Слышно было, как испуганная Дарья Петровна торопливо спрашивала дочь:

- Ты что тут выскочила... Что?

Наташа тихо, видимо, чтобы не слышал Коркунов, ответила:

- Вот к зеркалу вышла... Роль разучиваю.

- В комнате своей не можешь брехней этой заниматься, а?

Павел Васильевич привстал, с любопытством потянувшись к двери, мысленно подзадоривая и Наташу, и Дарью Петровну.

"Сцепятся сейчас... Хорошенько ее, недотрогу... Ишь, тоже актриса, подумаешь..."

Наташа зло ответила матери:

- Иль вам помешала?

- Ты что это, стерва, говоришь, а? - шипела Дарья Петровна, - что?

- А то вот... Днем-то бы постыдились! Ведь все вижу, все знаю, мамашенька... Да-с!

Дарья Петровна взвизгнула и опустилась на стул. Наташа хлопнула дверью и заперлась в своей комнате.

Павел Васильевич хихикнул и вытянулся на кровати:

- То-то, вот... Жалко, что в косы не вцепились... Надо бы для пущей

стр. 75

декоративности. Сцену бы изобразили! Люди тоже!

Он уже не слышал, как, поохав, Дарья Петровна ушла и, повернувшись, лег боком, думая уснуть. Но спать не хотелось, и Павел Васильевич стал смотреть на свесившийся со стола угол газеты и опять вспомнил о призыве, о службе, теперь уже с легким чувством удовлетворения.

"Она устроит, - подумал он, - а околоточным, что же... конечно, хорошо. Если не понравится - бросить потом можно... Ведь мне, главное, только, пока война... Да..."

Почему-то вспомнилось красное объявление, которое он читал утром. И уже оно не показалось страшным и вызывающим. Потом вспомнился мужик, который так спокойно сказал, что ему следует идти.

"Конечно, если здоровый кто, так может... - подумал Павел Васильевич, точно перед кем-то оправдываясь, - да и то, тоже... Все бы рады отвертеться, да не могут только... А вот мне Дашка устроит эту штуку - и отлично... То-то наши-то все от зависти дохнуть будут. "

Павел Васильевич улыбнулся и стал дремать. Неожиданное беспокойство утром, разговор с кассиром, чтение газеты - легко и быстро заволакивались туманом, в котором все расплывалось и исчезало. А самый туман казался легким и покойным, завернувшись в который можно было ни о чем не думать, ничего не знать и чувствовать только, как хорошо переваривается умело сготовленный Дарьин обед, как приятно нежит сытый полусон.

"Значит, костюма нового к Пасхе не сделаю... Тогда уже прямо сюртук закажу... И отлично. На службе скажу, по болезни выхожу - пусть пособие дадут"...

Павел Васильевич приоткрыл глаза.

"Отлично же все выходит... Вот уж правду говорят, что Бог ни делает - все к лучшему..."

От этой последней мысли Коркунову сделалось совсем хорошо. Он зевнул, перевернулся на бок и, подложив руку под щеку, медленно и лениво заснул.

Проснулся он совсем поздно и то оттого, что пришла Дарья Петровна, опять в капоте, с противным запахом земляничного мыла. Коркунов поморщился, но отодвинулся на кровати, чтобы дать ей место около себя.

- Ну, что вы?

- Была, Пашенька, у Пискарева... Вот, видишь, сейчас же пошла для тебя!

- Ну и что же?

Дарья Петровна протянула Коркунову обе руки и вскрикнула:

стр. 76

- Сделает! Побожился, что сделает! В воскресенье придет к нам сам и все скажет. Ну?

Павел Васильевич зевнул и торопливо притянул к себе Дарью Петровну.

- Золото ты, Даша! Ну, спасибо!

Немножко подумал, потом решился и поцеловал ее. Потом быстро скользнул руками по ее груди, повалил ее на себя и сейчас же оттолкнул. Дарья Петровна потянулась к нему.

- Да одни же мы, Пашенька... Во всем доме одни...

Голос у Дарьи Петровны дрогнул, и как-то странно округлились глаза и приоткрылись губы. Павел Васильевич понял и тут же раздраженно сказал, махая руками, брызгая слюной:

- Ну, ну, довольно...

- Да почему же, Пашенька... Ну, милый...

Павел Васильевич сосчитал в уме дни, вспомнил, что с субботы прошло всего только два дня, вспомнил запах земляничного мыла и вдруг истерично закричал:

- Нельзя мне!

Дарья Петровна встала и отошла к двери:

- Ды-к и не надо, не надо... Я ничего, ведь.

- И потом просил же вас, не мойтесь мылом этим, не нравится оно мне...

- Да куда же я его дену, Пашенька... Две коробки купила, ну?

Дарья Петровна всхлипнула и торопливо ушла. Коркунов пожал плечами и опять лег на кровать.

"Тысячу раз говорил; нельзя, нельзя! Чуть не каждый день!"

На минуту ему захотелось вернуть Дарью Петровну, подчиниться зашевелившемуся желанию. Но тут же вспомнилось все то, что за этим произойдет - и в желании исчезла притягивающая острота.

"Нельзя", - еще раз лениво подумал он.

И желание исчезло, как будто бы тоже расплылось в бледном тумане, который опять налился в мозг и усыпил его мысли.

Пискарев для Дарьи Петровны постарался, и к Пасхе Павел Васильевич уже получил "спасибо" от полицмейстера за расторопность. Это спасибо растрогало его и как-то вдруг, сразу, особенно привязало к службе.

стр. 77

Все в этой службе нравилось Коркунову: приятно было поутру надевать заботливо вычищенные Глашей сапоги, новенький мундир с галунами, потом шинель и шашку. Приятно было видеть в зеркало свое маленькое, будто чуть загоревшее личико с подстриженными усиками, с бойкими серенькими глазками. Весело было потом идти по улице, небрежно отвечать на поклоны обывателей своего участка, на шарканье городовых, а иногда и солдат, принимавших его за офицера.

И совсем было радостно иногда простучать сапогами в театре, среди всеобщей тишины, чувствуя себя начальником, правительством, которое все это знает, блюдет, покровительствует.

С удовольствием заметил Павел Васильевич и то, что Дарья Петровна стала относиться к нему строже, почтительнее: за всем следила, обо всем заботилась, угождала, вздыхала даже:

- Вот вы какой теперь, Павел Васильевич - не подступишься к вам, - со скрытой серьезностью пробовала она шутить, - может быть, уже и надумали что...

Боялась Дарья Петровна искренно одного, как бы не ушел от нее Коркунов, как бы не женился. Он понимал, на что она намекает, но делал вид, что не догадывается, пощипывал свои подстриженные над губами усики, постукивал медным концом шашки по блестящему голенищу сапога и говорил:

- А что мне надумать... У меня служба, Дарья Петровна, государственная, так некогда пустяками заниматься...

Думать он ни о чем и не думал действительно - жизнь его вполне удовлетворяла. Иногда только чуть-чуть беспокоило его нехорошее и непонятное чувство, когда он думал:

"А вдруг, ерунда - не призовут меня? Из чего я, собственно, на эту службу попал-то? Хотя, конечно, теперь бы и не ушел, служба же прекрасная, а все-таки... Досадно будет. "

В душе ему страстно, до боли и тоски хотелось, чтобы поскорее призвали второй разряд его года.

"А то, того и гляди, война кончится. Вот будет-то... Да нет, впрочем, кажется, не должно бы... Вчера опять солдат отправляли, и раненые рассказывали, что вовсю идет! Конца не видно. "

Боязнь лишиться своего торжества, в случае если бы призыва не состоялось, беспокоила его и сделала самым ярым врагом мира и всяких толков и слухов о нем.

- Ни к чему это! - сердился он, - нечего и толковать об этом... Там знают, когда до мира дойдет, а сейчас что и говорить. Мы без Берлина и говорить о мире не станем.

стр. 78

И оттого, что на Коркунове был мундир с погонами и галунами, все с ним соглашались и не спорили. Однажды только случайно сослуживец по банку, во время его дежурства на Дворянской улице, поговорил с ним и, поспорив, сказал:

- Чтой-то вы сами-то от призыва спрятались, коли уж так воевать вам хочется? Воевали бы!

- С моим здоровьем... - начал было Павел Васильевич сконфуженно, но тут же приложил руку к козырьку и резко сказал: - извините-с, я не прячусь, а поспешил занять должность, в которой полезнее я государству, чем в банке вашем! Имею честь кланяться...

Самому ему его слова очень понравились, и он лихо щелкнул каблуками сапог и покраснел только тогда, когда приятель отошел.

"То-то, голубчик, - шепнул он ему вслед, - а тебе вот не спрятаться! Завидно?"

После этого Павел Васильевич особенно решительно и твердо заключал все беседы, которые ему случалось вести с домохозяевами своего околотка:

- Без Берлина мира не заключим... Это уж верно!

Наконец, и то маленькое, беспокойное чувство, которое врывалось иногда в покойный уклад его жизни, исчезло. В августе пришли сведения о готовящемся призыве второго разряда. И еще не успел осторожный Павел Васильевич проверить эти слухи, как увидел на улице расклеенные объявления о призыве. С замирающим сердцем остановился он перед красным листком и увидел в строчке свой год. Он чуть-чуть покраснел на мгновение, повернулся, чтобы бежать домой, потом оправился, пригладил еще не просохший листок поплотнее к желтому дощатому забору и пошел на службу довольный и радостный.

"Хорошо, отлично, - думал он, - прекрасно. Теперь значит, все кончено..."

Что именно было кончено, он не знал и не думал об этом. Чувствовалось ему так, что кончилось что-то, мешавшее ему плавно катиться вперед, и от этого чувства на душе у него было тепло, радостно и приятно.

Он переменился с товарищем дежурством на вечер, пригласил его зайти даже к себе чайку попить и пошел домой все с тем же ощущением торжества и с тем же шепотом:

- Хорошо... Отлично. Больше и желать нечего!

У Дарьи Петровны сидела гостья с заплаканными глазами. И Павел Васильевич не прошел в свою комнату, а сел с ними пить чай. Дарья Петровна тут же и объяснила:

- Вот, Павел Васильевич, у Сашеньки-то супруга призывают, читали чай нонче?

стр. 79

- Читал, - сурово ответил Павел Васильевич, - только, извините, причины для слез не вижу. Нет-с, не вижу!

Он уверенно откинулся на спинку стула и застучал шашкой по голенищу сапога. Сашенька всхлипнула, вскинула на него голубые глаза, поправила выбившиеся волосы из-под синей косынки и заговорила:

- Как же это причины нету? А двое ребятишек-то, один грудной, другой годовалый, разве не причина? А он мне накопил, что ли, на пропитание-то детей-то хотя? Сам-то уйдет на готовый хлеб, а я? Куда меня с детями-то возьмут? Как же это причины нет, а? По семнадцатому году я за него пошла, дура была, не видела ничего... Говорила мне мать, подожди, ведь служишь, какого рожна надо... Пристал, вышла...

Говорила Сашенька быстро, прерывисто, всхлипывая, утирая слезы маленькими, уже потрескавшимися красными руками. И говорила так, что ни Павел Васильевич, ни Дарья Петровна не могли ни одного слова вставить. А когда она на минуту смолкла, Коркунов растерялся и мог только сказать:

- Без Берлина мы мира не заключим. Вот что...

Слезы и слова его раздражали. Он встал, сердито взглянул на Дарью Петровну и пошел в свою комнату, добавив:

- А вам пособие выдастся и на вас, и на детей. Не можем же мы допустить, чтобы иностранные государства нами командовали!

Двери он за собой притворил, прилег на кровать и стал ждать, когда гостья уйдет.

Не уходила она долго, плакала и жаловалась на судьбу. Потом расспрашивала про Павла Васильевича и уходя, нарочно громко, чтобы он слышал, сказала:

- Сам-то бы он и шел - вона ни отца, ни матери, ни жены, ничего! Таким-то вот только и идти... Таких бы и брали...

Дарья Петровна шепотом ее уговаривала:

- У него тоже служба... Не может же город без полиции, тогда на улицу выйти нельзя будет. Что это вы, Сашенька!

Павел Васильевич только плечами пожал и выругался.

- Дура бестолковая - и только. Что говорить с ней!

Но до вечера торжество его было все-таки слегка отравлено. Вечером, когда зашел с бутылкой водки поменявшийся с ним дежурством околоточный Желтов, он немного оправился, хотя чувствовал себя скорее деловито и служебно-серьезно, чем весело. Он почувствовал под собою

стр. 80

какую-то неясную почву и смутное желание укрепиться на этой почве, пустить в нее корни для спокойствия.

Желтов похвалился, что достал водки. Попросил закусочки и предложил выпить Коркунову. Павел Васильевич отказался, потом выпил несколько рюмок, потом опять отказался.

- С моим здоровьем нельзя, - сказал он, - только вот уж так для этого случая...

- Какой случай, - спросил Желтов, - именинник что ли, вы?

- Именинник, - соврал Коркунов.

Желтов повеселел, расстегнул сюртук, взъерошил седоватые усы, погладил гладко выстриженную голову и почувствовал себя увереннее, как на именинах.

Рассказывал про русско-японскую войну, в которой участвовал, потом про служебные новости, про неудачи. Говорил он охотно, потому что Коркунов его внимательно слушал, поддакивал и улыбался.

У обоих слегка туманило в голове, тяжелело в крови. Павел Васильевич был трезвее и искоса поглядывал на белыя руки и полуоткрытую шею Дарьи Петровны, думая уже о ночи и о своем торжестве. Ему уже хотелось, чтобы Желтов скорее ушел, и он стал слушать его, чтобы прервать удачно и напомнить о времени.

Желтов точно почувствовал и заторопился рассказать:

- Да, так дежурю я в губернаторской приемной, а кабинет губернатора ведь рядом - мне через дверь все слышно. Вот полицмейстер ему докладывает, так и так, вчера вечером с этой прокурорской шубой - из суда украли у прокурора шубу - задержали в ломбарде человека... Человек этот в краже сознался, и оказался он... Ха-ха-ха... кем бы вы думали?

- Кем же? - спросила Дарья Петровна.

- Агентом из сыскного отделения! Ха-ха-ха... Вот! Губернатор спрашивает, кто его рекомендовал в сыскное? Полицмейстер говорит: директор гимназии... А директор - председатель союза русского народа... Это каково? А!

Дарья Петровна улыбалась и качала головой.

- Ну, а губернатор? Как же?

- Губернатор сейчас же: не давать, говорит, никакой огласки. За огласку вы отвечаете...

Павел Васильевич вдруг неожиданно и решительно встал.

стр. 81

- Как же вы, - строго сказал он Желтову, - после этого здесь рассказываете при посторонних об этом, а?

Он выразительно указал на Дарью Петровну.

- Извините, этого я допустить не могу!

Желтов посмотрел на него и тоже встал:

- Вы это серьезно что ли?

- Да, совершенно серьезно! - сказал Коркунов и, на секунду остановившись, вдруг решительно добавил: - и я об этом донесу!

- Дурак, - сказал спокойно Желтов и опять сел.

Павел Васильевич вспыхнул и подошел к нему ближе:

- Я совершенно серьезно предупреждаю вас, что об этом донесу... Я человек маленький, а свой долг и присягу помню! Засим до свиданья...

Он выпрямил грудь и шумно прошел в свою комнату. Долго ошалевший Желтов шептался о чем-то с Дарьей Петровной, потом, уходя, стучал ему в дверь, и когда Павел Васильевич ему не ответил, то коротко спросил только:

- Так донесете, значит?

- Да, донесу! - твердо и упрямо сказал Коркунов.