Вячеслав Иванович АЛЕКСЕЕВ родился в 1949 году в поселке Ахали-Афони в Абхазии в семье офицера Советской армии. И отец, и мать - участники Великой Отечественной войны. Следуя воинской судьбе отца, семья Алексеевых проехала половину страны: с Кавказа в Башкирию, затем в Новгородскую область, потом на Урал и, наконец, в Сибирь. Школу и политехнический институт окончил в городе Барнауле. Служил два года в Группе советских войск в Германии в должности заместителя командира танковой роты по технической части.

О своих впечатлениях автор пишет так: "Армию люблю. Службу в Советской армии считаю очень значимым периодом своей жизни. Временем высочайшей ответственности и напряженной работы. С нею у меня связано много приятных, интересных и даже веселых воспоминаний. Своими рассказами о службе за многие годы я измучил мою семью и друзей. Одним из них я и хочу поделиться с читателями уважаемого мною журнала "Воин России".

Вначале своей службы Хачатурян возглавлял танковый экипаж и имел звание сержанта. Но однажды на учениях при форсировании немецкой реки Эльбы на борту большого плавающего гусеничного парома случилось непредвиденное происшествие. По поспешной команде командира парома, продублированной командиром танка Хачатуряном, механик-водитель слишком рано, не дожидаясь, пока паром пристанет к берегу, направил их боевой танк прямо в воду. На беду вместо прибрежного мелководья в реке оказалась подводная яма, и машина с открытыми люками, как сорокатонное грузило, упала на дно, выставив над водой только маленький пятачок башни и орудийный ствол, предусмотрительно закрытый герметичным чехлом. Выскочившие из танка, как суслики из залитой водой норы, мокрые танкисты, прижавшись друг к другу, стояли на башне, пока их оттуда не сняла эвакуационная группа.

А происходило это, как назло, на глазах генералитета, наблюдавшего в бинокли за учениями с берега. Так Хачатурян распрощался с сержантскими погонами и должностью командира танка. Но в связи с тем что он прекрасно стрелял из танковой пушки, перевели его не на самую низшую в танковом экипаже должность заряжающего, а поставили наводчиком орудия. Это немного скрасило драматизм ситуации для гордого молодого кавказца.

Ко всему прочему. Хачатурян не умел плавать. А советские танки уже в пятидесятых годах прошлого века могли форсировать водные преграды по дну водоемов своим ходом. Для этого на башни герметизированных танков крепились узкие и высокие воздухопитающие трубы. Они позволяли обеспечить воздухом не только экипаж, но, и самое главное, его мощнейший дизельный двигатель.

В каждой танковой роте имелся также один танк, у которого на башню поверх широкого люка заряжающего вместо узкой воздухопитающей трубы крепилась труба-лаз увеличенного диаметра, через которую по внутренней лесенке мог пролезть человек. При учебном вождении танков под водой по этой трубе, без труда, можно было как спуститься в танк, так и легко покинуть его в случае опасности. Конечно же, не умеющий плавать Хачатурян сделал все возможное, чтобы попасть в экипаж именно этой боевой машины. Потом мы узнали, что во время движения танка под водой он находился не на своем штатном месте внутри боевой машины, как этого требуют воинские наставления, а стоял на ступеньке лесенки в верхней части трубы, не высовываясь наружу.

Выдумщик и веселый по натуре своей человек, он был любимцем роты. Поэтому ему прощалась эта невольная трусость не умеющего плавать человека, за которую в молодом воинском коллективе обычно презирают любого.

О его искусстве стрельбы из танкового орудия и пулемета ходили легенды. Поговаривали, что зачастую на стрельбах при минимуме выдаваемых на каждое упражнение боеприпасов он успевал поразить не только все свои мишени, но и, сэкономив патроны, помочь своему товарищу-наводчику, стрелявшему из соседнего танка.

Одному случаю, который подтвердил его репутацию выдающегося стрелка, я стал свидетелем. Рота проводила ночную танкострелковую тренировку. Стрельба ночью требует особой подготовки наводчиков. При отсутствии естественного освещения наводка орудий производится с помощью инфракрасных прицелов ночного видения.

Тренировка проходила внутри большого сооружения с крышей и тремя стенами. Четвертой стены со стороны мишенного поля, куда были обращены танковые орудия, просто не было. Учебные танки с неработающими моторами были закреплены на массивных стальных рамах-качалках, которые с помощью механического привода имитировали раскачивание и толчки, сопровождающие стрельбу из танка при реальном движении машин по пересеченной местности.

Стрельба велась трассирующими пулями и снарядами и в ночной темноте представляла феерически красивое зрелище. В упражнении участвовали командиры танков и наводчики. Я же в глубине помещения проводил занятие с механикам и водителями по технической подготовке.

Экипажи после завершения каждого упражнения по стрельбе выстраивались перед командиром роты. Стрелявший военнослужащий, приложив руку к голове в воинском приветствии, докладывал командиру о своих результатах. Конечно, помимо субъективных оценок стрелками своих достижений, существовали объективные средства контроля, и командир роты уже знал об успехах каждого и без доклада. Но порядок есть порядок. Важно было выявить, как наводчик ориентируется и что при стрельбе он видел своими глазами.

Дошла очередь и до Хачатуряна: "Товарищ капитан! - доложил он хриплым голосом. - Рядовой Хачатурян стрельбу закончил. Мишень номер один поразил, мишень номер два поразил, мишень номер три поразил. Убил козу!" - "Какую козу?" - удивленно спросил командир роты. "Так точно, козу! Извините, товарищ капитан, не удержался", - подтвердил бравый наводчик. А потом солдат пояснил, что когда он закончил стрельбу по последней мишени, то в ночной прицел увидел бегущую косулю, которая, наверное, ошалела от канонады и выскочила из соседнего леса на мишенное поле артиллерийского полигона. "Не выдумывай, Хачатурян", - раздраженно прервал его ротный командир под сдержанный смех солдат, стоящих в строю.

Глубокой ночью после завершения стрельб на всем полигоне и появления на вышке руководства сигнала об отбое рота направилась в сторону казарм. А начальник оцепления старший лейтенант Онищенко на грузовом автомобиле, оборудованном скамейками для перевозки людей, поехал собирать солдат из оцепления. Оцепление было выставлено по границам огромного полигона, чтобы не допустить случайного появления людей в зоне боевых стрельб.

Утром, когда офицеры роты собрались за офицерским столом полевой столовой, подошел и только что приехавший с полигона старший лейтенант Онищенко. Онищенко рассказал, что, вспомнив доклад Хачатуряна, он, собрав в кузов всех солдат оцепления, не удержался и приказал водителю автомобиля подъехать к третьей мишени напротив танка, из которого стрелял Хачатурян. При свете автомобильных фар прямо перед мишенью он увидел убитую косулю.

Вечером к обычному солдатскому ужину в столовой были поданы два глубоких алюминиевых блюда, наполненных кусками ароматного дымящегося деликатесного мяса. Солдаты роты пришли, конечно, в неописуемый восторг от боевого трофея Хачатуряна. А сам Хачатурян за отличную стрельбу вместо благодарности получил несколько дней для размышлений о своем поведении на полковой гауптвахте.

Воинская служба невозможна без применения боевого оружия и сложной военной техники и всегда связана с повышенным риском. Советская армия являлась образцом высокой выучки личного состава, требовательности и дисциплины, главной основы безопасности военнослужащих. Это я пишу как человек, который провел в лучшей армии мира два незабываемых года службы в звании лейтенанта-инженера после окончания политехнического института. И сейчас, по прошествии многих лет, я с удовольствием вспоминаю это нелегкое время как очень значимый для меня период жизни. Мне посчастливилось служить в Группе советских войск в Германии. Кто служил, тот знает.

Танковые войска - это мобильные войска. Но расходовать драгоценный моторесурс мощных танковых дизелей для простой переброски боевых машин к месту учений или вероятного боевого применения - дело просто недопустимое. Поэтому танкистам часто приходится грузить свои машины на железнодорожные платформы или трейлеры большой грузоподъемности, передвигаемые мощными тягачами. По железной дороге войсковые части вместе с техникой оперативно перевозили на большие расстояния к месту, предписанному решениями штаба Группы войск.

Однажды ранним утром наш полк был поднят по тревоге. В казармах все ожило в считанные секунды. В квартирах офицеров зазвенели звонки тревожной сигнализации. Офицеры, одетые в красивые, строгие черные комбинезоны, прихватив заранее приготовленные тревожные чемоданчики, уже через несколько мгновений бежали в сторону парка боевых машин. К их прибытию экипажи всех танков уже заняли свои штатные места, моторы были заведены, а над парком стоял едкий сизый дым выхлопных газов и рев мощнейших танковых дизелей. Командиры батальонов получили задачу у командира полка, и уже через двадцать минут первые машины в клубах дыма стали покидать территорию парка.

А еще через полчаса движения в предутреннем полумраке началась погрузка на железнодорожные платформы, которые заранее были доставлены на ближайшую немецкую станцию Бернау. Рельсовый путь, на котором, изогнувшись синусоидой, стоял эшелон, был проложен по высокой насыпи, под которой далеко внизу проходила автомобильная дорога, соединявшая две части города, разделенного дорогой железной.

На железнодорожных платформах были опущены все борта. Сложность ситуации состояла в том, что ширина танка больше, чем ширина платформы, и его гусеницы свисали по бокам за края платформы сантиметров на пятнадцать с каждой стороны. Танки заезжали на последнюю платформу, затем аккуратно разворачивались направо для движения вдоль эшелона. Это была очень ответственная и сложная задача, поскольку при ошибке механика-водителя танк запросто мог свалиться с платформы. После разворота машины друг за другом на первой передаче осторожно двигались вперед вдоль причудливо изогнутого железнодорожного состава, переезжая с платформы на платформу.

Без малого сотня рычащих гусеничных машин, как гигантская, лязгающая стальной чешуей змея, грозно заползала на платформы железнодорожного состава и неумолимо продвигалась к его голове, в которой, кроме локомотива, были еще и вагоны для перевозки людей. Впереди идущие машины постепенно заполняли платформы. На каждой размещалось по два танка.

Крепление машин на платформе тоже дело не простое. На каждую гусеницу танка снизу надевались два стальных башмака с острыми шипами, которые под весом танка вонзались в деревянный пол платформы. При установке этих башмаков необходимо одновременно и в одну сторону перемещать оба танка, находящиеся на платформе. Сначала, например, назад для крепления башмаков на переднюю часть гусениц, а потом, соответственно, вперед для установки задних башмаков. Синхронное маневрирование тяжелых машин происходило при минимальных расстояниях между ними, оглушительном шуме сотни работающих моторов и в завесе едкого дыма выхлопных газов. Водители в это время неотрывно смотрели только на руководителя, находившегося внизу, на земле рядом с вагоном. Он подавал понятные им и обязательные для исполнения сигналы обо всех движениях техники.

В этих условиях особое внимание уделялось безопасности людей. Категорически запрещается находиться на платформе, а тем более в промежутке между машинами, если у них заведены двигатели.

В одном из экипажей, как мы уже говорили, в качестве наводчика и служил наш герой, разжалованный из сержантов, рядовой второго года службы Хачатурян. "Старик", одним словом. Как получилось, что он спрыгнул с задней части своего танка на платформу прямо перед машиной, которая в это время по непонятной причине резко рванулась вперед, никто объяснить не мог. К ужасу взводного командира старшего лейтенанта Анатолия Онищенко, который руководил с земли перемещениями танков, задняя машина, как специально, "поймала" нерадивого солдата, крепко прижав его к переднему танку. Хачатурян безжизненно повис между танками, надежно зажатый стальными подкрылками гусениц.

Когда Хачатуряна освободили из стальных объятий, он был без сознания и не шевелился. Уже через несколько минут машина медицинской помощи умчала его в армейский госпиталь, находившийся в соседнем городке Эберсвальде. Ни у кого не было надежды на благополучный исход этого происшествия.

"Да, жалко Хачатуряна", - вздохнул под стук вагонных колес один из хмурых танкистов, сидевших вокруг раскаленной железной печки, закрепленной на полу в центре одного из вагонов железнодорожного состава, спешившего с тяжеловесным грузом к месту назначения. "Не дожил "старик" до дембеля", - еще мрачнее добавил другой. И в вагоне наступила тишина, если можно назвать тишиной стук, скрежет и лязг железнодорожного состава, с натугой несущего на себе целый бронетанковый полк.

"Не везет ему с железной дорогой, а еще больше не везет с ним мне!" - в сердцах произнес через некоторое время командир взвода Онищенко. А потом рассказал историю, которая приключилась с Хачатуряном до моего прибытия в полк.

Тогда перевозили на капитальный ремонт четыре танка нашего полка. Руководил перевозкой Онищенко. Танки благополучно погрузили и закрепили на платформах. Для военнослужащих впереди железнодорожных платформ был предусмотрен такой же вагон, в каком находились в это время мы. На время перевозки рядом с боевыми машинами выставлялся пост. Это был караульный, вооруженный автоматом. Проверка несения караульной службы производилась во время каждой остановки поезда начальником караула или разводящим. В тот раз в караул заступил Хачатурян. Поезд двинулся, ритмично застучав колесами по стыкам рельсов. На ходу проникновение на охраняемый караульным объект было невозможным или, скорее, маловероятным. Поэтому Хачатурян прилег и заполз под танк между его гусеницами, чтобы случайно не свалиться с открытой по бокам платформы. Он обнял автомат и заснул крепким солдатским сном. Солдат же спит всегда, если есть для этого хотя бы несколько минут. От тряски автомат выскользнул из ослабевших рук спящего караульного, допрыгал до заднего борта платформы и на одном из затяжных поворотов свалился вниз на железнодорожную насыпь.

Во время остановки командир взвода Онищенко вместе с разводящим сержантом и заступающим на пост часовым пошел проконтролировать смену караульного. Военнослужащие дошли до конца состава и поднялись по боковой лесенке на платформу. Хачатурян под танком спал крепким сном, не почувствовав даже остановку эшелона. "Хачатурян, проснись! Где автомат?" - крикнул возмущенный и встревоженный отсутствием оружия Онищенко. Хачатурян проснулся и с испугу ударился головой о днище танка, попытавшись вскочить после окрика старшего лейтенанта. Через какое-то время, очухавшись ото сна и удара головой, вылезший из-под танка солдат вдруг смущенно улыбнулся и сказал командиру: "Э, товарищ старший лейтенант! Я уже не салага. Знаю эти штуки. Это вы спрятали автомат, чтобы меня напугать".

Но, к сожалению, это была не шутка. Потерянный автомат вскорости был найден немецким железнодорожником при обходе пути, передан в полицию, которая, в свою очередь, передала его в советскую военную комендатуру. По номеру оружия быстро определили войсковую часть и роту, где числился автомат. И когда командир взвода Онищенко с танками прибыл в расположение ремонтного завода, его там уже ожидал военный контрразведчик, которому пришлось давать письменные объяснения. Когда же он вернулся в полк, его ждало строгое взыскание. А потом перед строем полка старшему лейтенанту Онищенко и рядовому Хачатуряну с позором вернули потерянный автомат.

Через десять дней полк, успешно выполнив задачу, возвратился с учений. Тяжелые, залепленные грязью танки после разгрузки на железнодорожной станции, лязгая гусеницами по каменной брусчатке, устало ползли вдоль аккуратных улиц немецкого города на долгожданный отдых в парк боевых машин. Люди тоже устали. Но на запыленных лицах танкистов, сидевших сверху на башнях боевых машин, свесив ноги внутрь открытых башенных люков, была спокойная уверенность людей, хорошо сделавших нелегкую работу и возвращающихся после долгого отсутствия в свой дом.

Однако в первой танковой роте память о страшном происшествии, омрачившем первый день учений, не давала покоя ни солдатам, ни офицерам. Ожидание печального известия из госпиталя омрачало души людей. Более всего переживали командир роты капитан Валерий Самусь и командир взвода старший лейтенант Анатолий Онищенко. Им, как и всем в роте, было искренне жаль доброго и веселого солдата, несмотря на все его разгильдяйство. Но кроме этого их ждали еще и большие неприятности по службе в связи с несчастным случаем. Валерий Самусь прибыл в наш полк всего полгода назад. Это был опытный офицер. Сухощавый, подтянутый, спортивного телосложения, он, однако, имел одну странность в поведении. Его голова, как у летчика во времена Великой Отечественной войны, через каждые тридцать-сорок секунд резко поворачивалась направо, как будто он пытался заглянуть себе за спину и убедиться, не висит ли на хвосте вражеский истребитель. До этого он служил в Дальневосточном военном округе. Его войсковая часть участвовала в боевых столкновениях с китайцами на острове Даманском. Он уже видел кровь и смерть. Поэтому для него возможность гибели людей в боевых условиях новостью не была. Но с гибелью в мирное время подчиненного, человека, за которого командир несет ответственность перед Родиной, матерью солдата и своей совестью, смириться настоящий офицер никогда не может. И не простит себе его смерть. А Самусь и Онищенко были настоящими советскими офицерами.

После мойки покрытых грязью по башню танков и установки уже чистых машин на их штатные места в огромные гаражи-стоянки первая рота строем в колонну усталым, но четким шагом вышла из парка боевых машин и направилась в сторону казармы первого танкового батальона.

Каково же было удивление, а потом и огромная радость всех танкистов, когда около казармы они увидели широко улыбающегося своей неповторимой хитрой улыбкой любимца роты рядового Хачатуряна. Оказывается, что уже через три дня после происшествия его привезли из армейского госпиталя в расположение родной танковой части, и целую неделю, к своему удовольствию, он имел возможность провести в щадящем, свободном режиме выздоравливающего в ожидании прибытия полка с учений. Это чудо, но он не получил никаких серьезных повреждений. А спасла ему жизнь его тонкая, как у осы, кавказская талия и еще пустой с раннего утра желудок. Любой другой солдат более плотного сложения вряд ли уцелел бы в такой ситуации. "Жив старик!" - в нарушение устава раздался выкрик из строя роты. Улыбающийся командир роты капитан Самусь даже не обернулся в сторону злостного нарушителя армейской дисциплины.

Жизнь продолжалась. И армейская служба рядового Хачатуряна неумолимо приближалась к концу, то есть к увольнению в запас. "Дембель близко!" - слышались громкие выкрики в тишине вечерней казармы. Молодые солдаты с завистью смотрели на старослужащих.

Но все шло своим чередом по строгому армейскому распорядку. Каждую субботу в танковых войсках проводился парковый день. Все, без всякого исключения, занимались обслуживанием боевой техники. После завтрака и утреннего построения полка танкисты колоннами поротно со строевыми песнями, чеканя шаг по каменной брусчатке, входили в парк.

Боевой танк в Советской армии содержался не только в высочайшей исправности и боевой готовности, но и был вымыт и вычищен так, как этого гражданский человек представить себе не может. Все члены экипажа не просто с рвением, а скорее с любовью, вычищали от малейших загрязнений самые потаенные уголки боевой машины. А придирчивые старые зампотехи (так на армейском жаргоне сокращенно называлась должность офицера технической службы) занимались даже тем, что на конец тонкой и длинной стальной проволоки закрепляли обрывок белой ткани, а потом просовывали эту проволоку куда-нибудь под самый недоступный уголок под танковым двигателем или коробкой передач. И горе, и позор экипажу, если белизна обрывка ткани и настроение зампотеха были омрачены обнаруженной грязью или пылью!

По этой причине большим спросом у танкистов пользовалась уникальная финская краска Тиккурила, которая позволяла освежить лакокрасочное покрытие и добиться идеального внешнего вида техники. Наибольшим дефицитом являлась серо-стальная краска Тиккурила, которой, наряду с белой, были окрашены все внутренние поверхности машины. Я, как хороший офицер технической службы и заместитель командира танковой роты, знал обо всем (или почти обо всем), что имелось на полковом складе бронетанковой службы. Старший прапорщик, заведовавший этим складом, уже давно пользовался моим неограниченным кредитом при посещении бара гарнизонного дома офицеров. Имел я и сведения о том, что на складе осталась лишь одна двухсотлитровая бочка с серо-стальной нитроэмалью, которая являлась личным резервом зампотеха полка подполковника Вольхина. Мне, несмотря ни на какие ухищрения и соблазнительные предложения, никак не удавалось выпросить у прапорщика ни одного литра краски из этой бочки.

И вот в начале паркового дня, когда уже все танкисты роты, как муравьи, облепили свои машины, ко мне вдруг подошел Хачатурян. "Разрешите обратиться, товарищ лейтенант!" - услышал я голос Хачатуряна. "Да, Хачатурян, обращайтесь", - ответил я и невольно улыбнулся, взглянув на его хитрющую физиономию. "Что ты опять придумал?" - уже неофициальным тоном спросил я его. "Старик" помочь хочет", - обиженно сказал он. "Товарищ лейтенант, если я принесу литр серо-стальной краски, отпустите меня в казарму? "Старику" надо рисовать дембельский альбом, а то совсем мало времени осталось до конца службы". Необходимо пояснить, что все старослужащие в нашем полку перед увольнением в запас красочно оформляли свои фотоальбомы, разрисовывая прозрачные листы-прокладки между листами с фотографиями. Для этого они подкладывали под них понравившиеся рисунки из газет и журналов и старательно обводили рисунки черной тушью.

Просьба была необычной, запредельной, можно сказать. Было о чем задуматься. Конечно, отпустить солдата из парка во время паркового дня для офицера технической службы - это дело неслыханное, поскольку его (т. е. офицера) главная забота, любовь и служебная обязанность, между прочим, - состояние боевой техники. И это совершенно искреннее заявление.

Обычно этим грешили командиры взводов, рот и батальонов, их заместители по политической части, служебные интересы которых не ограничивались боевой техникой. Они могли ради оформления стенной газеты или плаката к очередному празднику, для переписывания воинских наставлений в свою рабочую тетрадь отправить в казарму своих подчиненных. Единственным препятствием в этом для них являлся праведный гнев зампотеха, который всегда считал главным делом своей жизни заставить максимальное количество людей бесконечно обслуживать, вылизывать и доводить до совершенства боевые машины.

Но, с другой стороны, предложение Хачатуряна было большим искушением. У меня его обещание каким-то неведомым мне способом добыть остродефицитную эмаль вызвало жгучее любопытство. Было просто интересно, как же он это сделает. Поэтому, совсем недолго и достаточно успешно поборовшись со своим служебным долгом, я строго сказал: "Не один, Хачатурян... - потом, помедлив, добавил: - Не один литр, а два, только тогда отпущу". "Слушаюсь, товарищ лейтенант, есть, два литра! - козырнул Хачатурян. - Разрешите идти?" - и, получив согласие, просиял и исчез так же неожиданно, как и появился.

Прошло около часа, и я, вначале невольно внутренне позлорадствовав по поводу предстоящей неудачи другого человека в деле, с которым мне самому справиться не удалось, уже подзабыл про хитрого солдата за нескончаемыми хлопотами во время паркового дня. Но вдруг рядом послышался заговорщический, очень тихий, почти шепот, хрипловатый голос Хачатуряна: "Вот, товарищ лейтенант. Это краска". Хачатурян протягивал мне двухлитровый пищевой алюминиевый бачок танкиста. Потом он открутил винтовую крышку бачка. Внутри бачок действительно был доверху наполнен серо-стальной нитроэмалью. Мне было трудно сдержать эмоции. Я понимал, что без офицера Хачатурян самостоятельно выйти из парка боевых машин не мог. Поэтому и добраться до склада бронетанковой службы, который располагался за пределами парка, он просто не имел возможности. Где и как он сумел раздобыть краску, я догадаться был не в состоянии. Несколько растерявшись, я даже забыл возмутиться тем, что солдат использовал пищевой бачок не по назначению, безвозвратно испортив его краской. Офицерское слово надо было держать. Я, предупредив взводного и ротного командиров, сам проводил Хачатуряна в расположение батальона, где он сразу достал из тумбочки свой дембельский альбом и с упоением приступил к художественным работам.

Озадаченный случившимся, я вернулся в парк. Принесенной Хачатуряном краски хватило, чтобы слегка, в минимально требуемом объеме, подкрасить трансмиссионные отделения танков роты. Уже при ближайшей проверке танков их хорошее состояние было, к моему удовлетворению, отмечено начальником бронетанковой службы полка майором Киселевым. А командир роты получил благодарность в приказе по полку за хорошую подготовку техники к зимнему периоду эксплуатации. Так в армии всегда. Зампотехи танки ремонтируют и обслуживают, а благодарности за это получают командиры. Правда, и большую часть взысканий получают тоже они. Так что без обиды.

Эта история в первое время не выходила у меня из головы. И вот как-то, не утерпев, я с равнодушным видом, как бы между прочим, спросил Хачатуряна, как ему удалось добыть ту остродефицитную краску. То, что рассказал мне по секрету Хачатурян, достойно дальнейшего рассказа.

Оказывается, что, расставшись со мной и прихватив из танка двухлитровый бачок для питьевой воды, Хачатурян подошел к одним из многочисленных наружных огромных ворот для выхода танков из парка по боевой тревоге. По поручению зампотеха полка подполковника Вольхина за забором парка экипаж автомашины технического обслуживания с помощью установленного на ней компрессора и пульверизатора занимался окраской наружной стороны ворот серо-стальной краской из той самой последней бочки, которая была на складе бронетанковой техники. Ворот в парке было много, поскольку при боевой тревоге танковый полк должен был в кратчайшее время и беспрепятственно покинуть место своего постоянного размещения, уйти от вероятного огневого удара противника и скрыться в секретном районе укрытия до получения дальнейшей задачи.

Работа маляров была трудоемкой, так как перед покраской поверхности требовалось тщательно очистить от пыли, старой краски, ржавчины и обезжирить растворителем. За парковый день экипажу предстояло привести в порядок все ворота. А, судя по уже выполненной работе, успеть с выполнением этого поручения, хотя бы до ужина, вряд ли получалось. Заниматься же работой после ужина при свете автомобильных фар никому не хотелось.

В это время к автомобилю технического обслуживания подошел Хачатурян. Через щель в приоткрытых воротах он строгим голосом громко объявил, что прибыл по поручению зампотеха полка подполковника Вольхина. "Зампотех приказал ворота красить не только снаружи, а и изнутри тоже", - сказал он солдатам. Такое неожиданное известие вызвало бурю эмоций у экипажа машины. "Да мы и снаружи-то вряд ли до ужина успеем", - сокрушались солдаты. "Подполковник приказал мне вам помочь и заниматься внутренней стороной, пока вы не закончите наружную", - снисходительно добавил Хачатурян. Солдаты обрадовались. Делать лишнюю работу не хотелось никому. Да и отказываться от помощника в выполнении долгой и нудной работы было не в солдатских обычаях.

Хачатурян протянул пустой питьевой бачок, который без промедления был наполнен краской. Пока экипаж машины технической помощи заканчивал окраску наружной стороны ворот, он старательно водил выданной ему кистью по воздуху вблизи внутренней их поверхности, имитируя работу маляра. А когда наружная окраска этих ворот с помощью пульверизатора была закончена и машина переехала к следующим воротам, Хачатурян спокойно и с удовлетворением отправился в роту, где гордо вручил мне обещанную краску.

Велик и изобретателен советский солдат! Был ли в австро-венгерской армии бравый солдат Швейк или он является выдумкой автора выдающегося произведения, я не знаю. Но то, что в Советской армии был неунывающий рядовой Хачатурян, я могу подтвердить под присягой.