В избе было сумрачно и неуютно. Не топленная два дня печь отдавала холодом. Даже осеннее солнце, ярким пятном залившее подоконник и стол, накрытый старой клеенкой, не скрашивало Темкино настроение. Бросив потрепанный, еле живой портфель на лавку, он пошел в дровяник. Там, в темном, сыром углу, еще оставались дрова. Он сам в половодье натаскал с реки бревна, напилил чурки и исколол их тяжелым отцовским топором.

Дров в сарайке было мало, и Темка, сидя на корточках, долго и задумчиво перебирал поленья, отбирая те, что получше. Так он делал всегда. Легкие и ровные полешки откладывал в сторону, как бы растягивал еще на какой-то срок удовольствие истопить печь хорошими дровами. "А вдруг мамка заглянет в дровяник, увидит сухие поленья и обрадуется, - думал Темка, возвращаясь в избу с небольшой охапкой дров. - Скажет - вот счастье-то! Дрова сухие у нас в сарайке завалялись, да одни березовые! Уж мы сейчас натопим нашу Пелагеюшку (так в хорошие времена ласково называла она печь), щей она наварит, картошки нам испечет, а мы тем временем полы вымоем, правда, Тема!"

Темка, длинный не по возрасту, с большими серьезными глазами подросток, учится в восьмом классе. Школьная форма за лето Теме стала так мала, что он уже расшивал штаны, удлинив их, насколько позволял крой. Но брюки все равно были коротки. Худые щиколотки ног так и сверкали из-под штанин. Носки, пока тепло, Темка не носил, берег к зиме. Рукава пиджака тоже уползли за лето кверху, но это Темку меньше всего смущало - дядя Леша, сосед, отдал ему две свои рубахи. Они хоть и были изрядно поношены, но Темка подарку обрадовался, рубахи оказались как раз по нему, теперь из-под рукавов школьного пиджака не выглядывали его голые руки.

Темка бросил дрова возле печки, открыл дверцу и не спеша стал укладывать поленья в подтопок так, как учил когда-то отец, - не вплотную друг к другу, а попросторней, крест-накрест, чтобы воздуху побольше было между поленьями. Зажег сухую бересту. Она мгновенно вспыхнула и свернулась свитком, веселый треск ее задел какие-то потаенные струнки в Темкиной душе, и улыбка чуть тронула его полные, красиво очерченные губы.

Темка встал с колен, взял в углу ведро с водой, вышел на крыльцо и выплеснул из него воду. "Пусть хоть немного грязь размокнет, - думал он, шагая к колодцу, - а я пока в избе полы вымою".

Почти всю вторую неделю сентября Темка вместе с классом копал в колхозе картошку. Жил он на городской окраине, и до картофельного поля было всего полчаса ходьбы. И Темка был рад, что ему повезло. После трудового дня ноги становились ватными, непослушными, а руки тяжелыми, словно гири. Такого урожая картошки Темка еще ни разу не видел. Да и взрослые ахали, вот, мол, какой сорт картошки наши вывели. Крупная, ровная, слегка приплюснутая с боков. Словно камень-гладыш. Темка радовался в душе, что столько картошки наросло, но на поле дольше других не задерживался.

Приходил домой, пил сырую воду, ел холодную картошку вприкуску с черствым хлебом и дозревающими на окне помидорами и ложился отдыхать.

Лежал он недолго. Хрупкое тело его хоть и просило отдыха, но душа не давала покоя. В огороде у Темки еще стояла некопаной своя картошка. И он, поворочавшись на кровати с полчаса, нехотя вставал и шел на огород. Урожай на Темкиной борозде был не такой удивительный, как в колхозе, все-таки не сортовая, но дядя Леша, навещавший его изредка, сказал: "А ничего, Артем, картошка у тебя выросла. Добрая".

Управился Темка с огородом за неделю. Накопал пятьдесять восемь ведер. Мелкую отнес дяде Леше, у него скотина в хлеву. А крупную сложил в подпол. И, довольный сделанным, отрешившись от всего, сидел на картофельной куче в темной, прохладной яме. Потом он неожиданно расплакался. Плакал громко, навзрыд, утирая жгуче-соленые слезы грязными, еще не отмытыми от картошки руками.

Сегодня у колодца, к Темкиной радости, никого не было. Он робел, как беззащитный зверек, когда любопытные соседки спрашивали про мать, про житье-бытье. И не любил, когда жалели. Неискренними казались ему расспросы этих женщин, выражавших свое сочувствие нарочито сладкими голосами, громко, словно напоказ. Ему думалось, что женщинами руководит при этом только любопытство, а не сострадание. И всей взмокшей от волнения спиной ощущал он их цепкие, липучие взгляды, когда уходил с ведром от колодца.

На этот раз возле замшелого сруба, скрытого аккуратным, новеньким навесом, бегала только одна рыжая курица. Темка, торопясь, набрал воды и вернулся в избу. Перелил воду в старое ведро и отыскал в сенях тряпку.

Уставшие за эти дни руки его обожгло ледяной водой, но он не выронил тряпку, а только крепче стиснул зубы и начал старательно отмывать пол. В печи трещали, отдавая жар, разгоревшиеся дрова, и Темка, бросив тряпку в ведро, пошел ставить на плиту чайник. Он хотел сварить себе и картошки, но воды не было. И тогда, взяв чистое ведро, он снова пошел к колодцу.

Уже возвращаясь, встретил у старой ивы Семена Игошина, неисправимого выпивоху, жившего в соседнем переулке. Семен работал временно на рейде, где заготавливал дрова для гортопа. Увидев Темку, он оживился, торопливо бросил окурок в траву и махнул рукой, дескать, погоди, дело есть. Темка замедлил шаг.

- Да ты поставь ведро-то, поставь, едрена корень. Тяжело ведь, - подошел Семен. - Я слыхал, мать куда-то снова укатила. Один, что ли, опять остался?

Темка недружелюбно сверкнул взглядом из-под тонких бровей. Казалось, синева, брызнув из глаз, так и опалила Семена. Но он выдержал этот молниеносный разряд и спокойно сказал:

- Ты, Тема, зря-то не злись, едрена-корень. Я ведь по-доброму тебя спрашиваю.

- Ну? - буркнул Темка, перехватывая ведро в другую руку.

- Может, говорю, помочь тебе чего надо? А то могу в школу сходить. Пусть тебя в ихней столовой на довольствие поставят. В школе на это деньги имеются, я-то знаю. Мои тоже там питаются. Баба моя жалобу написала, что деньги не все ношу домой. Пропиваю, говорит, едрена-корень. Да разве на такую ораву напасешься, они ведь у меня все мужики! Добилась моя-то - теперь их бесплатным обедом в школе кормят.

- Я не голодный, - хмуро отозвался Темка, терпеливо выслушав доверительный монолог Семена. - У меня деньги есть.

- Какие еще деньги? - настроил уши Семен. - У меня, мужика бывалого, и то копейки сроду не водится. Седни у кого только не просил на бутылку красного. Взаймы просил! Э-э, разве упросишь кого? Никакой солидарности, едрена-корень!

- Я же летом на плодокомбинате работал, ящики колотил под консервы.

- Дак ты уже рабочий класс! Это я понимаю. Тогда другой разговор. Тогда покажи, как живешь!

Семен взял из рук Темки ведро и направился к его дому. Темке не хотелось, чтобы Семен шел в избу. "Теперь уж точно полы не домою, - думал он, - до вечера не выпроводишь непрошенного гостя". Но и перечить Темка не умел. И он молча поплелся следом. Семен опытным взглядом сразу оценил обстановку в доме.

- Ого, так у тебя и закусить нечем, едрена-корень!

- А я и не пью, - сердито ответил Темка.

- Тебе это и ни к чему. Но закусить и непьющему не грех. Вон какой худющий, - окинул Семен строгим взглядом Темку.

- Это я расту.

- Тем более. Есть да есть надо. Чтоб за ушами трещало, понял!

Семен открыл дверцу и заглянул в печурку.

- Да у тебя и дров-то тут нет. Прогорели все, а печь-то еще чуть теплая. Сбегай-ко, - скомандовал он, - принеси дровишек!

- Мне хватит, - огрызнулся Темка, не тронувшись с места. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и не проходил в переднюю, с неприязнью наблюдал, как Семен хозяйничал в его избе, и хотел лишь одного - скорей бы он ушел отсюда. Но Семен словно не замечал хмурого лица Темки.

- Ну, чего стоишь, иди! - повторил он.

- Нет у нас дров. Только на растопку остались, - пробурчал недовольно Темка.

- Айда-ко, посмотрим, чего у тебя в сарайке, - решительно заявил Семен, толкнув ногой дверь. В сарайке было немало всякого хламу. Старое, прохудившееся ведро, разобранный детский велосипед, сломанные удилища, огромный чугун - в нем мать варила картошку для поросенка, связка хороших березовых веников, висевшая под потолком, какие-то сапоги...

- Да, не густо, - протянул Семка, попыхивая новой папиросой. - Как же ты зиму без дров?

- Мама приедет, - то ли вопросительно, то ли утвердительно произнес Темка.

- А дров-то не густо, на пару недель, не боле, - повторил Семен, словно не расслышав Темкиного ответа. Потом он вышел из сарайки, взглянул на размокшее крыльцо и, не решившись на него сесть, пристроился на козлах, на которых Темка еще весной один пилил дрова.

В желтых пальцах, окрашенных табачным дымом, Семен мял недокуренную папиросу и о чем-то лихорадочно размышлял. Он-то уж лучше Темки знал, что мать его, если и вернется, человек ненадежный. После похорон мужа Татьяна, и без того легкая на уговоры, вся отдалась во власть вольной жизни. А месяц назад она уехала с каким-то заезжим шабашником неведомо куда и никаких новостей о себе не подавала. Слух, правда, прошел, что видели ее с новым ухажером в соседнем райцентре, где она жила до замужества. На розыски никто не подавал, потому что не первый раз Татьяна, загуляв, бросала семью. Бывало, по три месяца не появлялась. То в Казани бродяжничала, то в Ижевске, благо эти столичные города находились, можно сказать, под рукой. Муж ее, Андрей, красивый и сильный, работящий мужик, отчаянно колотил ее по возвращении, она молча сносила его жестокие побои, и вскоре в доме вновь наступал покой. До поры до времени.

Умер Андрей неожиданно и нелепо. Имелась у него пила "Дружба", на всю округу одна. После работы, а был Андрей плотником, он иногда ходил с ней по дворам и пилил бревна. Был он желанным гостем у всех, кто топил печи дровами.

Прошлой осенью, возвращаясь с очередного "калыма", Андрей пошел вдоль Тойменки. Берега у речки были отвесные, заросшие глухим ивняком. То ли пила перетянула своей тяжестью, то ли тропка была слишком скользкой после дождя, но сорвался Андрей с крутого берега. Ударился головой о камень. Нашли его только утром. На третий день в больнице Андрей, не приходя в сознание, скончался.

И остался Темка без отца, без его опоры и ласки. А теперь вот и мать бросила его. Семен жалостливо взглянул на вытянувшегося за лето мальчонку, сиротливо топтавшегося на мокром крыльце, и решительно сказал:

- Тема, тебе надо в интернат определиться!

Парнишка вздрогнул, словно его огрели кнутом, отрицательно покачал головой и не произнес ни слова. Не хотел Темка уходить из родного дома. Здесь все ему было дорогим. Старая грузная печь, согревающая его по ночам. Обшарпанный шифоньер, где стопкой лежали мамкины платья и несколько полотенец. Медный самовар, которым когда-то пользовалась только бабушка. А еще отцовская тельняшка, которая всегда висела в красном углу. И даже любимые мамкой две герани, белая и красная, на солнечном подоконнике. Все эти вещи были его друзьями и помощниками. А еще он очень надеялся, что вернется мать. Ведь сколько раз возвращалась! Надо только набраться Темке терпения, надо выдержать этот неопределенный срок. Вспомнил, как отец, когда исчезала мать, прижимал Темку к себе и тихо, грустно говорил: "Подождем, сынок, мамку. Никуда она от нас не денется. Мамка наша - птица вольная. Куда хочу, туда и лечу. Подождем. Надо только потерпеть. Я ведь знал, что так и будет, когда выбирал. Мне-то винить некого. Подождем, сынок".

- Ну, чего молчишь, едрена-корень? - ворвался в Темкины раздумья хрипловатый, простуженный голос Семена.

- Не поеду я ни в какой интернат! Я сказал! - неожиданно сорвался на крик Темка. - Кому я тут мешаю?! Мой дом! И не лезьте ко мне! Я у вас милостыню не прошу!

- Ну ладно, ладно, Темушка! Пойду я, - сказал Семен, растерявшись от внезапной детской злости. В такие минуты он вообще не знал, как себя вести. Даже в своем доме. А детей у Семена было четверо, в критических ситуациях он всегда полагался на жену. Она умела наводить порядок в их шумном стане.

Темка, угрюмо съежив плечи, ушел в избу. Там, утирая рукавом слезы обиды, он исступленно драил пол. Потом добела вымыл крыльцо. Полил герани, буйно расцветшие на окне. А когда кончил работу, огляделся вокруг и успокоился. Чисто стало в избе, уютно. Чайник, устав отплясывать крышкой, добродушно шипел на плите: "Скоро ли ты там? Пора к столу!". Темка отыскал в повети мешочек с сушеным прошлогодним шиповником и бросил горсточку бурых плодов в кипяток. Он любил чай из шиповника, особенно настоявшийся, густой.

Вечером, уже в сумерках, когда Темка, укутавшись в отцовскую фуфайку, старательно разбирал формулы по химии, кто-то громко, по-хозяйски постучал в дверь. Темка, радостно встрепенувшись, птицей вылетел в сени и, не спрашивая - кто? - рванул в сторону засов. На крыльце стоял... Семен.

- Я тебе дровишек привез, - деловито сообщил он, - айда, помоги выгрузить!

Темка растерянно застыл в дверях.

- Каких? - хрипло произнес он, потеряв голос от волнения, а еще больше от неожиданного разочарования.

- Да каких, каких! Какое твое дело? Обыкновенных, едрена-корень! Самых березовых! Чтоб жарче было!

- Так они же дорого стоят! - отозвался Темка, прикинув, что, может быть, дядя Семен решил таким образом заработать себе на выпивку.

- Ну, ты, едрена-корень, счетовод недозрелый! Сгружай, кому говорю! Я у тебя денег не спрашиваю.

- Значит, ворованные?! - осенило Темку.

- Чего-о?! - замер от возмущения Семен. - Запомни, Семен Игошин никогда чужое не тронет! Никогда! Руки марать не стану!

Темка послушно пошел к возку с дровами. Распиленные, ровные березовые кругляки матово светились в сумерках.

- Вчера почтальонка приходила, - примирительно сказал Темка, - папкину пенсию приносила. Да унесла обратно...

- Ничего, Темушка, возвернется еще твоя шалопутная мать, - отозвался Семен и, совсем как отец когда- то, добавил, - надо только потерпеть маленько.

Пегая лошаденка, с любопытством поглядывая на Темку из-под седых ресниц, тихо трясла куцей гривой, словно подбадривая: "Сгружай, дурачок! Уж я-то знаю, Семен Игошин чужое, ни-ни, не тронет... Сгружай, Артем!".

г. Вятские Поляны.