Материалы дискуссии, состоявшейся в июне 1934 г. в Улан-Удэ. Под редакцией А. В. Шестакова и А. И. Ломакина. Соцэкгиз. М. и Л. 1935. 181 стр.

Изучение истории народов, входящих в состав СССР, является одной из самых первоочередных задач нашей историографии. Поэтому нельзя не приветствовать выход в свет подготовленного к печати Институтом истории Комакадемии сборника "К истории Бурято-Монголии", заключающего в себе материал дискуссии 1934 г. в Улан-Удэ. Особенно ценно, как отметил в предисловии к сборнику А. В. Шестаков, то, что в данном случае с научными докладами по истории бурят выступили "научные работники, тесно связанные с этой национальностью, близко знающие свой народ, его быт, язык и т. д.". Это голос молодой, недавно возникшей, но много обещающей исторической науки Бурято-Монгольской АССР, смотр бурятских научных кадров. И это обстоятельство придает публикуемым материалам исключительное значение - научное и политическое.

Основная тема дискуссии - вопрос о феодализме в истории бурят - чрезвычайно актуальна и отвечает назревшим научным запросам момента. Вопрос о дофеодальном периоде и периоде феодальном далеко не разрешен даже для истории славян, которая давно и разносторонне изучается. Между тем совершенно очевидно, что без разрешения этого коренного вопроса невозможна никакая научная схема истории ни одного народа. Поэтому совершенно естественно, что "вопрос об общественно-экономических формациях, в частности вопрос о том, прошла ли Бурятия через стадию феодализма", стал основным вопросом всей дискуссии.

"Об историческом процессе в Бурятии, - говоря словами П. Хаптаева (стр. 15), - существует в основном две концепции: по одной -

Бурятия в своем историческом развитии прошла через стадию феодализма, а по - она миновала стадию развития феодальных отношений и стала непосредственно на путь капиталистического развития на фоне разлагающихся патриархально-родовых отношений". П. Хаптаев, выступивший с обстоятельным докладом, стоит на первой точке зрения. Выводы, к которым он приходит, следующие: "Во-первых, Бурятия прошла через стадию неразвернутого феодализма со всеми особенностями, свойственными феодализму скотоводческих районов. Во-вторых, Бурятия в связи с ростом городов, местной промышленности и в особенности с проведением Великой сибирской железной дороги была приобщена к капиталистической системе хозяйства. В-третьих, в Бурятии... процесс проникновения капиталистических отношений шел быстрее чем в других колониях царизма, где были развитые феодальные отношения. В результанте капиталистические отношения в предреволюционной Бурятии играли ведущую роль. Таким образом, Бурято-Монголия перед пролетарской революцией была "на пути от средневековья к буржуазной демократии" (Ленин), на пути ломки остатков патриархально-родовых и полуфеодальных отношений, на пути создания капиталистических отношений" (стр. 51).

Противоположную точку зрения высказал еще в 1929 и 1932 гг. О. Косоков. По мнению О. Косокова, "в Бурятии не было и нет феодализма. Она... миновала стадию развития феодальных отношений и в силу исторических условий оказалась вовлеченной в орбиту товарных отношений". "Она, Бурятия, переживала интенсивный процесс внедрения капиталистических отношений на фоне разлагающихся патриархально-родовых отношений" (стр. 15- 16).

Вокруг изложенной контраверзы и вращалась дискуссия 1934 года. Большинство участников дискуссии (Н. Н. Козьмин, Ф. Кудрявцев, О. Дашидондобэ, М. Гудошников, М. Широковский, Б. Барадин) определенно стало на точку зрения П. Хаптаева о наличии признаков феодальных отношений у древних бурят. Ту же мысль защищает и В. Гирченко в специальной статье, приложенной к сборнику, "К вопросу о феодальных отношениях в истории Бурято-Монголии" и автор предисловия А. В. Шестаков. Сам Косоков, участвовавший в дискуссии, хотя и продолжал отстаивать свою точку зрения, был вынужден значительно смягчить свою первоначальную формулировку. Подводя итоги дискуссии, П. Хаптаев в своем заключительном слове счел себя поэтому вправе сказать: "На совещании выявилось почти полное единство мнений историков по основным вопросам Бурято-Монголии. Совещание внесло ясность в понимание и разрешение ряда вопросов, вокруг которых шла борьба как среди историков, так и экономистов. Теперь нет и не может быть опора о том, прошла ли Бурятия через стадию феодализма. Не подлежит сомнению также господство капиталистических отношений в предреволюционной Бурятии. Теория господства докапиталистических отношений в предреволюционной Бурятии, поскольку она умаляет рост и значение капиталистических элементов, разоблачена как правооппортунистическая теория" (стр. 161).

Отдавая должное попыткам научно уяснить опорные вопросы истории Бурятии, я думаю, однако, что впечатление П. Хаптаева от итогов дискуссии страдает некоторым преувеличением.

Вопрос, поставленный совещанием, далеко не разрешен им с достаточной отчетливостью. Участники дискуссии, говоря о феодализме, оперировали одинаково данными и XVII, и XVIII, и начала XIX века. Вопрос о том, к какому хронологическому моменту относится переход к феодализму, остался неясен. Тут со всей силой сказался "основной недостаток в работе совещания", отмеченный даже в предисловии, который выразился в "подмене конкретного изучения гражданской истории социологизмом, мало обоснованными рассуждениями об общественно-экономических формациях". Это совершенно справедливо в отношении большинства выступлений. Отвлеченные споры о "чистом феодализме" и о феодализме "незаконченном" не могут заменить анализа конкретных фактов. Участники совещания находились, повидимому, всецело под воздействием наиболее ошибочных утверждений М. Н. Покровского. П. Хаптаев солидаризируется со словами М. Н. Покровского: "История, - как совершенно справедливо указал М. Н. Покровский, - это объяснительная глава политики" (стр. 52); та же мысль повторяется и в предисловии как исходная для всех работ по истории Бурято-Монголии. Указанным положением и руководствовались участники совещания. Примером могут служить хотя бы разговоры о "панмонголизме", признаки которого О. Косоков усмотрел в невинном мнении о господстве монгольских феодалов в Селенгинском крае в XVII в. и о влиянии этого факта на развитие феодальных отношений у бурят (стр. 94).

Дело, конечно, не только в неправильной установке, но и в схематизме, в недостатке фактических знаний по истории Бурято-Монголии, чем часто страдают суждения об общественно-экономических формациях. У выступавших по такому важному и ответственному вопросу поразительно мало фактов. Для ранней истории бурят они оперируют почти исключительно данными Георги, Палласа, материалами экспедиции Куломзина, изредка историческими сочинениями Миллера. Иногда мелькает ссылка на материал, напечатанный в "Дополнениях к актам историческим", порою из вторых рук (стр. 110). Правда, Н. Н. Козьмин глухо упоминает "целый ряд памятников", которыми он может обосновать свои выводы, но и он "не находит времени" поделиться своими знаниями в этой области.

Недостаток конкретного материала, мне кажется, объясняет те фактические ошибки, которые мы находим на страницах сборника. Утверждение П. Хаптаева, будто ясак составлял одну треть доходного бюджета (стр. 32), ошибочно или, по крайней мере, не основано на точных данных: по бюджету 1680 г., поступления из Сибири составляли лишь несколько более 13% всего окладного дохода. По меньшей мере, неясны приводимые им сведения о десятинной пашне (стр. 36); достаточно ука-

зать, что процесс прикрепления крестьян к десятинной пашне в XVII в. не отделяется им от прикрепления их к заводам и фабрикам в XVIII веке.

Утверждение Н. Н. Козьмина, будто князья Сибирские (если это не опечатка вместо Сатыгиных или Пелымских) произошли из вогульской княжеской семьи, основано на недоразумении, поскольку князья Сибирские были потомками Кучума ¹ .

Реальная международная обстановка в Забайкалье в 80-х годах XVII в. представлена Н. Н. Козьминым не совсем верно. Он считает, что только после поражения Гаедана и подчинения Халхи императору Кан Си в 1688 г. Москве пришлась столкнуться здесь с Китаем. Между тем еще в 1685 г. московские гонцы Н. Венюков и И. Фаворов, ехавшие в Пекин с извещением о великом посольстве Головина, при проезде через Халкасские владения должны были убедиться в том, что политика Халхи в отношении Москвы инспирируется Китаем.

Совершенно неверно суженное толкование М. Гудошниковым понятия "товарищи" (стр. 123 и т. д.).

Наряду с отсутствием достаточного запаса фактических сведений приходится отметить и некоторую методологическую слабость отдельных построений. Очень сомнительны, например, с методологической точки зрения, формулировки Н. Н. Козьмина о переходе "командной роли" от "княжат" к "новой аристократии" - дворянству - в XVII в. (стр. 54) по "новой феодальной аристократии" (стр. 64), в которых слышится отзвук теории "нового феодализма", справедливо отвергнутой нашей историографией. Слишком преувеличенное значение, которое он придает воли "монгольского тортового капитала", тоже относит нас к одной из утративших в настоящее время свое значение теорий. Большое недоумение вызывает собственная теория Н. Н. Козьмина об "усложненной психической организации" сибирских народов, уводящая исследователя с почвы строго научного метода в дебри субъективизма.

Не меньше недоумений вызывает утверждение Н. Н. Козьмина, что "исторических материалов, относящихся к тем стадиям общественного развития, которые характеризуются укладами доклассовой общественной структуры, мы для турок, монголов и тунгусов не найдем. Все эти группы народов жили на исторической памяти в условиях классового общества. Исторические материалы, относящиеся к ним, отображают сложную классовую структуру, сложные классовые отношения" (стр. 61) Остается предположить, что Н. Н. Козьмин имеет в виду лишь определенные племена и забывает про тунгусов-звероловов XVII и XVIII вв. и про другие факты, либо он видит "сложную классовую структуру" в том преобладании, которым пользовались старшины.

Отмеченные мною недостатки, неизбежные при попытке пролагать новые пути, отнюдь не лишают труды совещания большого научного интереса. Мне кажется, что совещание с достаточной убедительностью вскрыло признаки феодальных отношений в древнебурятском обществе (другой вопрос - когда и насколько глубокое развитие они получили)² и рост капиталистических отношений в Бурятии перед революцией. Надо только помнить, что вопрос требует дальнейшего уточнения и разработки. И тут нельзя не согласиться всецело со словами Ф. Кудрявцева, что "разрешение спорных вопросов истории развития Бурятии" необходимо "основывать на глубоком изучении материалов" (стр. 89).

До сих пор совершенно не затронут богатейший архивный материал Сибирского приказа по Бурятии, хранящийся в Государственном архиве феодально-крепостнической эпохи в Москве. На этот материал я не нашел ни одной ссылки ни в докладе П. Хаптаева, ни в прениях. Между тем без детального изучения ясачных книг XVII в. едва ли может быть разрешен вопрос о времени возникновения феодальных отношений. Совершенно правильно указал Б. Барадин на необходимость обратиться к "бурятским архивам", которые совсем не изучены.

Мне бы и хотелось в заключение выразить пожелание, чтобы молодые научные силы Бурято-Монголии, положившие благое начало изучению истории своей родины, приступили к разработке как собственных бурятских, так и русских источников. Такая разработка первоисточников и позволят дать отчетливый ответ на вопросы, поставленные совещанием.

¹ Несомненна опечатка на стр. 118 "Турахан (надо: табунан) - это значит ханский зять" (в выступлении Б. Барадина).

² Отмечу очень хороший очерк возникновения феодального землевладения у бурят, данный О. Дашидондобэ (стр. 112 - 118).