События вокруг Великого Новгорода нарастали со скоростью снежной лавины. Новгородцы попытались было вступить в переговоры с великим князем, прогнав, правда, от себя московских торговых людей. Плюс к тому множество чужеземных "гостей" получило разрешение на выезд из города. Во все ворота потянулись товарные обозы во Псков; иные купцы оставались у себя в лавках, разумно надеясь на милосердие Ивана III. Господа, кроме того, намеревалась заключить политический союз с псковскими соседями. Все было тщетно.

9 октября 1477 года самодержец выступил в очередной поход на Северо- Запад. В тот день над первопрестольной с утра слышался перезвон колоколов. "Звук гудящей меди, - рассказывал один из исследователей, - не пугал москвитян... От красного крыльца до Успенского собора народ стоял в два ряда, ожидая с нетерпением великого князя, который прощался с матерью, поручая юному сыну править Москвою, одевался в стальные доспехи и отдавал распоряжения своей рати. Предписания эти были следующими: дружине разделиться на пять полков - большой, передовой, правый, левый и сторожевой (или запасный); для самого же себя назначил отборный, чтобы в таком порядке выступить из Москвы...".

На выходе из Кремля повелителя встретило торжественное шествие высшего духовенства во главе с митрополитом. В руках у церковников были дорогие иконы, писанные, по легенде, евангелистом Лукою, а также хоругви и высеченный из камня образ Святого Георгия Победоносца. Клир величественно пел: "Да воскреснет Бог и расточатся врази Его!".

Иван III приложился к иконам и низко склонился перед митрополитом Геронтием, когда тот осенил его крестом. "Аз воздвиг тя, царя правды, - произнес иерарх, - и приях тя за руку десную и укрепих тя, да послушают тебя языцы, и крепость царей разрушиши, и Аз пред тобою иду - и горы сравняю, и двери медные сокрушу, и затворы железные сломлю. Сие гласит Господь". Архиепископ Виссарион воскликнул: "Да будет тако! Благословение наше на тебе и на всем христолюбивом воинстве твоем. Аминь".

Выслушав духовное напутствие, венценосец отошел к войскам. Ему подвели дивно убранного вороного коня, покрытого алой бархатной попоной. Ее унизывали жемчуг и искристые самоцветы. На коне красовалась уздечка из среброчеканенных колец.

Полки двинулись на Новгород под звуки рогов, труб, свирелей и бубнов. Конница заметно превосходила пехоту, а оружие за последние годы сильно обновилось: преобладали не примитивные самострелы, подкатные туры, приступные перевесы, "быки", "бараны" и огнестрельные "пороки", употреблявшиеся прежде при штурмах, а мощные пушки и завесные пищали, получившие свое название оттого, что "завешивались" ремнем за плечи.

Царский авангард был восторженно встречен жителями Торжка, а 4 ноября к московским отрядам присоединились, наконец, тверские дружины под началом князя Михаила Микулинского. Тверичи привезли с собой изрядный запас продовольствия. Вместе с тем тверские вожди не хотели ввязываться в войну по-настоящему и, страшась в душе могущественного русского царя, служили, что называется, и вашим, и нашим: присланные бойцы были пожилыми, с ослабленным здоровьем, выделялись на общем фоне плохим вооружением и были легко одеты для морозной, ненастной погоды. Иван III только улыбнулся, увидев таких союзников, но вслух не вымолвил ни слова.

23 ноября государь подошел к озеру Ильмень и остановился в Сытинском погосте. Сюда же прибыли новгородские послы во главе с архиепископом Феофилом. Державный не принял их, а велел своим боярам переговорить с этой депутацией. Смутьянам были перечислены все их "вины", а в заключение сказана "магическая" фраза: "Если Новгород захочет бить челом великому князю, то он знает, как ему бить челом".

27 ноября, переправившись по ильменскому льду, повелитель встал на левом берегу Волхова, в трех верстах от Новгорода, у Троицы-на-Паозерье, в имении опального Ивана Лошинского. Вокруг расположились воеводы: царский брат, Андрей Васильевич Меньшой, укрепился в Благовещенском монастыре; князь Иван Патрикеев - в Юрьевском; Даниил Холмский - в Аркадьевском; Александр Оболенский - у Николы-на-Мостицах; Борис Оболенский - в местечке Соков, у Благовещения; князь Василий Верейский - на Лисьей горке; боярин Федор Давыдович Хромой и князь Иван Стрига- Оболенский - на Городище. 4 декабря подступили татарские части, служившие русскому монарху. Ими командовали касимовский царевич Данияр и воевода Василий Образец. За порядком следил брат самодержца - князь Андрей Старший. Подкрепления дислоцировались в монастырях: Кириллове, Андрееве, Ковалевском, на Деревянице и у Николы-на-Островке. Псковские дружины разбили стан в селе Федотино и в Троице-на-Варяже. Великий государь повелел находившемуся при нем итальянскому архитектору Аристотелю Фиораванти построить - с целью морального давления на повстанцев - протяженный мост под Городищем, и вскоре это сооружение, установленное на судах, обогнуло собой все труднопроходимые места. Взбунтовавшийся город был наглухо блокирован железным кольцом осады.

Но новгородская господа начала поголовное вооружение горожан. Из плотников, гончаров и других ремесленников наспех сколачивалось ополчение, выставляемое на передовую. Волхов запрудили десятками лодок с реющими на мачтах цветными флагами - посадники собирались перегородить реку. По обоим берегам были воздвигнуты две высокие деревянные стены, и вокруг них закладывались надежные укрепления. День и ночь стучали топоры, визжали пилы, позвякивали лопаты: люди рыли рвы, насыпали валы возле крепостей и острожков, затачивали оружие. Злой гений Новгорода, неугомонная Марфа Борецкая, покой которой, говорят, смущали лавры французской героини Жанны д'Арк, громко кричала, что, если мужчины откажутся оборонять Отечество, она приведет женщин и расставит их с пищалями по кремлевским бойницам. Везде сновали дозорные, досматривались подозрительные прохожие. Главным воеводой был выбран князь Гребенка-Шуйский. Потом защитники древних вольностей положили руки на свои мечи и перекрестились на Софийский собор, поклявшись отдать жизни за свободу и независимость любимой Родины. Ох, нелюбо было новгородской господе служить московскому государю!

Одновременно тянулись бесплодные переговоры с "парламентерами" архиепископа Феофила. Сепаратисты стремились затянуть дебаты в надежде, что московские войска не смогут долго держать зимнюю осаду огромного, хорошо укрепленного центра. Сама Марфа не исключала "компромисса", если русские власти оставят новгородцам самобытный вечевой суд. 7 декабря, однако, глава царской делегации боярин князь Иван Патрикеев продиктовал мятежникам окончательную волю венценосца: "Вече и колоколу в отчине нашей в Новегороде не быти. Посаднику не быти. А государство нам свое держати, как держим в Низовой земле. А которые земли наши, великих князей, за вами, а то было бы наше".

Между тем в Новгороде, полностью лишенном продовольственного подвоза, вспыхнул голод. Появились и признаки какой-то эпидемии. Московские же полки питались от щедрых псковских поставок, имея у себя на столе свежий пшеничный хлеб, калачи, кашу, рыбу, вино и вольно пируя в условиях открытого полевого лагеря. Псковичи доставляли также медь и огнестрельное оружие.

14 декабря в умах осажденных произошел психологический перелом. "Всташа, - повествует летопись, - чернь на бояр, а бояре на чернь". Зажатая с двух сторон, насмерть перепуганная господа, не приступая к военной брани, капитулировала. В царскую ставку было доставлено согласие на отказ от народного вече, выборного посадника и вечевого колокола. После некоторого торга "делегаты" уступили Короне многие владычные и монастырские угодья. Под руку суверена перешло несколько тысяч обеж (крестьянских участков), принадлежавших архиепископу (владыке) и шести крупнейшим местным монастырям. Впервые с Х века, с момента крещения Руси, светская власть прибегла к конфискации церковных имуществ, считавшихся неприкосновенными по правилам Вселенских Соборов, которые подтверждались у нас особыми уставами Владимира Святого и Ярослава Мудрого. В интересах государственной централизации Иван III Васильевич нарушил такую незыблемую традицию. Этот принципиальный и революционный шаг имел далеко идущие державные последствия. Новгородская же знать ценой подобной "жертвы" сохранила свои барские вотчины.

Четверг, 15 января 1478 года, стал последним днем северорусской купеческой республики. Вече больше не созывалось, - а в город въехали государевы бояре и дьяки. Во всех пяти концах Новгорода жители целовали крест на верность русскому царю: "и жены боярские, вдовы, люди боярские, старейшие люди и молодшие - от мала до велика". Тогда же был снят вечевой колокол и на 12 лошадях, прикрытый рогожами, отвезен в московский лагерь. Новгородская самостоятельность прекратила свое существование, причем без боевого штурма русской армии. Шелонской трагедии 1471 года не повторилось...

Предание гласит, что, когда колокол вывезли за главные ворота, конный отряд из группы оцепления отделился от своих товарищей и проскакал к заметному, богатому дому на Неревском конце города. Возле него уже виднелись крепкие московские караулы. Спешившись, бойцы вошли в просторный двор и обнаружили его совершенно пустынным. Осмотрели светлицы, дойдя, наконец, до последней, наглухо запертой двери. Стук в нее был гласом вопиющего в пустыне. Молодцы налегли плечами - дверь, затрещав, слетела с петель. Воины зашагали дальше - на слабый свет, лившийся из окон горницы.

Первым, что бросилось в глаза, была склоненная над иконами фигура дородной, ухоженной женщины. Она стояла спиной к вошедшим, на коленях перед образами роскошной, во всю стену, залитой огнями божницы, укутанная иссиня-черным покрывалом. Губы ее шептали молитвы и проклятия. На мгновение суровые ратники замерли в этом странном, будто не от мира сего, жилище. Тишину нарушил уверенный голос начальника царской стражи: "А, полно, голубушка, морочить Бога, как обводила ты людей бесовские языком своим!".

Марфа Борецкая порывисто поднялась и, тяжело переводя дух, без единого слова, без малейшего сопротивления прошла к саням во дворе. От всего пережитого грозная воительница, казалось, утратила рассудок. Откуда ни возьмись, за бабкой устремился внук - десятилетний Вася... Чуть позже Марфу в числе восьмерых знатных узников отконвоировали в Москву, а зачем, отдельно, - в Нижний Новгород, где постригли в девичьем монастыре под именем инокини Марии. Тут на привольном берегу Волги и окончила - в постах и бдениях - свои беспокойные, крамольные дни неукротимая противница Русского Трона, единого Русского царства...

Семнадцатого февраля 1478 года державный властелин России, государь и великий князь Иван III Васильевич отбыл из покоренного Новгорода в свою первопрестольную столицу. За ним везли колоссальный вечевой колокол. Этот трофей, сообщал летописец, "вознесли на колокольницу на площади... с прочими колоколы звонити". То был малиновый благовест торжествующего абсолютизма. Как седой Новгород влился после долгой борьбы в семью русских городов, так и символ его вековечных свобод стал теперь, умиротворенный, отбивать посреди гордого Кремля новые исторические часы и славить новые, общерусские ценности...