Аллюзии в поэзии И. Бродского

Цикл Бродского "Часть речи" пронизан интертекстуальными связями с русской и мировой классической поэзией (См.: Вельская Л. Л. "Часть речи" Иосифа Бродского // Русская речь. 1998. N 1). Выражение "часть речи", которым назван цикл, завершает посвященное памяти, забвению и смерти стихотворение ".. .и при слове "грядущее" из русского языка":

От всего человека вам остается часть 
Речи. Часть речи вообще. Часть речи.

(Бродский И. А. Соч.: В 4 т. СПб., 1992. т. П. С. 415; далее - только том и стр.).

Исследователи поэзии Бродского отметили перекличку этих строк с горациевско-пушкинскими образами (Ковалева И. И., Нестеров А. В. О некоторых пушкинских реминисценциях у И. А. Бродского // Вестник Московского университета. Серия 9. Филология. 1999. N 5. С. 13 - 14). В пушкинском стихотворении "Я памятник себе воздвиг нерукотворный..." этот образ развернут в строках:

Нет, весь я не умру - душа в заветной лире 
Мой прах переживет и тленья убежит...

Но из русских стихотворных переложений - подражаний оде Горация "К Мельпомене" формально строки Бродского ближе к "Памятнику" Державина, писавшего:

Так! - весь я не умру, но часть меня большая, 
От тлена убежав, по смерти станет жить...

стр. 25

Однако Державин пишет вслед за Горацием о долгой славе поэта, которая и обозначена словосочетанием "часть большая" - точным соответствием Горациевой "multa pars". Как справедливо заметил Лев Лосев, "часть меня большая" у Державина означает не "моя большая часть", а "часть, которая больше меня" (Loseff Lev. "On the Centenary of Anna Akhmatova" // Joseph Brodsky: The Art of a Poem / Ed. by Lev Loseff and V. Polukhina. Houndmills, Basingstoke, Hampshire and London; N.Y., 1999. P. 229). Но больше "я" может быть прежде всего не душа, а слава; Гораций также писал, естественно, о славе, а не о бессмертии души. В пушкинском подражании Горацию тема бессмертия поэта впервые соединяется с христианской темой бессмертия души: именно творчество дает надежду на ее спасение (См. об этом: Сурат И. З. Жизнь и лира. О Пушкине: статьи. М., 1995. С. 152; Проскурин О. А. Поэзия Пушкина, или Подвижный палимпсест. М., 1999. С. 290, 300). У Бродского есть стихотворение, в котором сходным образом сплетены эти мотивы, - стихотворение "На столетие Анны Ахматовой" (1989), подхватывающее тему пушкинского "Я памятник себе воздвиг нерукотворный...":

...Бог сохраняет все; особенно слова
прощенья и любви, как собственный свой голос...
(...)
Великая душа, поклон через моря 
за то, что их нашла - тебе и части тленной, 
что спит в родной земле... (III; 178)

Более того, Бродский даже усиливает значимость понятия "душа" в сравнении с Пушкиным. Если в пушкинском стихотворении "душа в заветной лире" скрыто обозначена как часть "Я" поэта (оппозиция "весь я - душа"), то в тексте Бродского душа противопоставлена телу, которое названо "частью тленной". Из этой оппозиции как бы следует, что тело - часть, смертная часть целого - души.

Но в стихотворении "...и при слове "грядущее" из русского языка..." ни мотива бессмертия души, ни мотива долговечной славы поэта нет. Стихотворение полемично по отношению к горациевско-державинско-пушкинской традиции "Памятника". Вместо поэта, "Я" - человек вообще, остающаяся от него "часть" меньше целого, и это подчеркнуто местоимением "весь" в выражении "весь человек". Какова же семантика слова "часть" в этом стихотворении?

Слово "часть" - буквально первая часть выражения "часть речи", рассеченного надвое посредством переноса. Этот enjambement - зримое воплощение на формальном уровне мотива разделения человека смертью на две "части". Инерция восприятия, диктуемая смыслом, заставляет ожидать вслед за стержневым компонентом, словом "часть", компонент зависимый - существительное в форме родительного па-

стр. 26

дежа, относящееся по смыслу к сущности "всего человека". Ожидается словосочетание наподобие "часть тела": "От всего человека вам остается часть [тела]". Такое предложение прочитывается как сентенция на тему человеческой бренности.

Но читатель готов и к другой конструкции: "От всего человека вам остается часть" - без продолжения высказывания в следующей строке. В этом случае анализируемый стих воспринимается как суждение о соотношении целого и части. Следующая за "частью" "речь" в выражении "часть речи" семантически непредсказуема и немотивированна. Если от человека остается "часть речи", значит, сам он состоит из речи или есть не что иное, как речь, сообщение. Человек как часть речи - метафора, относящаяся к числу "филологических метафор", столь любимых автором сборника "Часть речи" (Термин Д. Н. Ахапкина. О "филологических метафорах" у Бродского см.: Ахапкин Д. "Филологическая метафора" в поэтике Иосифа Бродского // Русская филология 9. Сборник научных работ молодых филологов. Тарту. 1998).

Благодаря повтору словосочетания в завершающей строке акцентирована его значимость: "...часть/речи. Часть речи вообще". Стиховой перенос и повтор служат возможной идентификации слова "часть [человека]" и выражения "часть речи": "от всего человека вам остается часть" [и эта часть есть часть речи]. Благодаря повтору также обыгрывается полисемия словосочетания "часть речи": 1) элемент грамматики языка (части речи - существительные, глаголы, прилагательные и т.д.); 2) фрагмент высказывания, текста ("речь" в данном случае имеет то же значение, что и "речь" - "parole" в концепции Ф. де Соссюра). В эллиптическом предложении "Часть речи вообще" уточнение "вообще" придает словосочетанию "часть речи" не смысл "грамматический элемент" (часть речи конкретная), а смысл "часть высказывания, словесного текста".

Дополнительное значение строкам Бродского придает местоимение "вам". В стихотворении оно употреблено в абстрагированном, обобщенном значении. "Вы" - люди вообще, те, кто остаются после смерти отдельного человека. Но допустима и другая интерпретация: "вы" противопоставлены "ему", уходящему из мира человеку. Для "них" ("вас") от этого человека, действительно, остается только "часть речи". Но для него самого, для умершего, и, быть может, для Бога, вероятно, остается что-то еще. Например, душа, о которой писал Пушкин в стихотворении "Я памятник себе воздвиг нерукотворный...".

По мнению Д. Ригсби, "элегическое мышление" Бродского эволюционирует от "осторожной веры" ("wary belief) в "трансцендентные механизмы", будь то религиозные системы или иные виды дискурса, к скептицизму и "радикальному натурализму" ("thoroughgoing natural-

стр. 27

ism" - Rigsbee D. Styles of Ruin: Joseph Brodsky and the Postmodernist Elegy. Westport, Connecticut, London, 1999. P. 141). Если принимать это мнение, трактовка мотива смерти в "...и при слове "грядущее" из русского языка..." окажется как бы некоей "серединой" между "осторожной верой" и "радикальным натурализмом".

В 1993 году Бродский напечатал стихотворение "Итака":

Воротиться сюда через двадцать лет, 
отыскать в песке босиком свой след. 
И поднимет барбос лай на весь причал 
не признаться, что рад, а что одичал.

Хочешь, скинь с себя пропотевший хлам; 
но прислуга мертва опознать твой шрам. 
А одну, что тебя, говорят, ждала, 
не найти нигде, ибо всем дала.

Твой пацан подрос: он и сам матрос, 
и глядит на тебя, точно ты - отброс. 
И язык, на котором вокруг орут, 
разбирать, похоже, напрасный труд.

То ли остров не тот, то ли впрямь, залив 
синевой зрачок, стал твой глаз брезглив: 
от куска земли горизонт волна 
не забудет, видать, набегая на. (III; 232)

"Итака" - своего рода "перелицованная наоборот" "Одиссея". Основной текст - "посредник", превращающий поэму о счастливом возвращении Одиссея в стихотворение о возвращении несостоявшемся и/или нежеланном, - роман Джеймса Джойса "Улисс". (Подробный анализ гомеровского и джойсовского пластов в "Итаке" дан в моей книге ""На пиру Мнемозины": интертексты Иосифа Бродского" // Библиотека "Нового литературного обозрения". Вып. 30. М., 2001. С. 443 - 458).

Но во второй строке "Итаки" содержится аллюзия на совсем иное произведение: след босой ноги на песке до лирического героя Бродского находил Робинзон Крузо, персонаж знаменитого романа Даниэля Дефо (упоминание о следе, оставленном именно босой ногой, значимо как знак интертекстуальной связи с романом о Робинзоне Крузо). Однако в романе Дефо это был след чужой ноги, ноги дикаря: так Робинзон Крузо убедился, что его остров посещают люди. Герой же Бродского обнаруживает отпечаток собственной ступни, и это - свидетельство, что его "остров" воистину необитаем. След сохраняется первозданным и спустя двадцать лет, - казалось бы, ничто не меняет-

стр. 28

ся. Впрочем, следующие строки опровергают такое предположение: напротив, все стало иным, и герой "Итаки" вернулся в чужой и чуждый ему мир, а может быть, просто попал на другой остров.

"Новый Одиссей" - лирический герой Бродского - неотделим от самого автора, двадцать лет назад, в 1972 году покинувшего родину и сына, оставленного изменившей возлюбленной. Благодаря скрытому уподоблению лирического героя одновременно и Робинзону Крузо, обнаружившему след на прибрежном песке, и дикарю, оставившему этот след, время, в котором пребывает персонаж Бродского, наделяется чертами варварства, дикости. Современность как эпоха одичания -инвариантный мотив поэзии Бродского. В частности, в русском стихотворении 1994 года "Робинзонада" и в английском стихотворении того же года "Infinitive" в образе дикарей - обитателей некоего острова представлены новые поколения.

Неопределенная форма глаголов "воротиться" и "отыскать" может быть понята как выражение изъявительного наклонения; при таком понимании возвращение предстает реальным событием. Но допустимо и другое толкование: в тексте речь идет о некоем мысленном возвращении, и инфинитивы указывают на условное и/или желательное наклонение. "Воротиться" и "отыскать" - как бы усеченные конструкции "воротиться бы", "отыскать бы" (или "если бы воротиться", "если бы отыскать").

Строка "отыскать в песке босиком свой след" интересна не только своей цитатной семантикой, восходящей к роману о Робинзоне Крузо. Необычна и ее синтаксическая структура. Согласно правилам синтаксиса, наречие "босиком" должно находиться в подчинительной связи с глаголом (этот тип связи - примыкание). Однако конструкция "отыскать босиком" невозможна по смыслу. Семантически слово босиком связано со словом след, и, соответственно, стих Бродского должен восприниматься как эллиптическое высказывание, подвергшееся инверсии. Его исходная форма: "отыскать в песке свой след, оставленный, когда ходил босиком". Но допустимо и другое толкование: "отыскать, ходя босиком, свой след в песке". Такая конструкция - также эллиптическое предложение с инверсией. С помощью наречия босиком характеризуется действие, относящееся не к прошлому (ко времени, когда был оставлен след), а к настоящему, ко времени, когда этот след был найден. Размытость семантических и синтаксических связей наречия босиком не случайна: самим построением предложения поэт подчеркивает, что различие между прошлым и настоящим условно.

В итоге, читающий строку Бродского, очевидно, остановится на ее истолковании либо как трансформированного высказывания, либо как переиначенного предложения. Только при таком толковании текст сохраняет семантическую связность. Но другие, отвергнутые, "абсурдные" интерпретации продолжают мерцать, просвечивать сквозь ткань

стр. 29

текста. Многозначность - природное свойство поэтического слова, но в "Итаке" это "дурная" многозначность.

"Итака" - это стихотворение о распаде всех связей человека с его близкими, и стихотворение о разрыве всех форм коммуникации, о невозможности общения и понимания. Лирическому герою изменяет любимая женщина, от него отворачивается, его презирает сын. Сам язык в тексте Бродского подвергается разрушению. Как тонко заметила Л. В. Зубова, в "Итаке" происходит разрушение грамматической связности языка, иллюстрирующее в плане выражения мотив невозможности коммуникации героя с теми, кто населяет остров. Иногда слова в "Итаке" даже теряют частеречную принадлежность. Так, "залив" в стихотворении - и деепричастие, и существительное: "В последней строфе слово залив (...) грамматически и семантически двусмысленно (ambiguos); до enjambement оно воспринимается как существительное, а после - как деепричастие (часть фразеологизма залить глаза - напиться). С некоторым усилием возможно истолковать эти запутанные фрагменты так: "волна, бегущая к горизонту от клочка земли, не забудет тот остров". Однако эти строки могут значить полностью противоположное: "волна, набегающая на клочок земли, не забудет горизонт"" (Zubova L. "Odysseus to Telemachus // Joseph Brodsky: The Art of a Poem. P. 39). "Итака" - и название острова, и трансформированное словечко "итак" (Там же. Р. 40).

Семантически неопределенная и противоречивая, синтаксически аморфная строка "отыскать в песке босиком свой след" - еще один знак отчуждения лирического героя от других и от мира.