Ростов-на-Дону: Донской юридический институт. Ученые записки. Т. 7. 1997. 384 с.; Т. VIII, ч. I. 798 с.; ч. II, 798 с. М. Изд-во Свято-Преображенского Валаамского монастыря. 1997.

Рецензируемые книги в какой-то мере заполняют вакуум в русской историографии по истории Русской Православной Церкви (РПЦ) XIX века. История других столетий освещена лучше. По допетровскому периоду истории РПЦ имеются работы дореволюционных историков (E. E. Голубинского, митрополита Макария, чей труд, правда, уступающий Голубинскому с научной точки зрения, составляет первые семь томов юбилейного издания "История Русской Церкви к 850- летию Москвы"). Некоторые советские историки 60-х - 80-х годов - например: Н. Л. Казакова, Я. С. Лурье, А. А. Зимин, Я. Н. Щапов внесли заметный вклад в исследование отдельных аспектов церковной истории в эпоху российского средневековья. Среди обобщающих трудов следует упомянуть "Очерки истории Русской Церкви" А. В. Карташева, покойного профессора парижского Свято-Сергиевского богословского института, переиздававшиеся в России в последние годы не менее двух раз. Они обрываются, однако, на царствовании Павла I. XX веку посвящена "Русская Православная Церковь в XX веке", написанная автором этих строк. Фундаментальная работа Смолича охватывает более двух столетий.

Вряд ли надо объяснять, почему идеологически неангажированные фундаментальные труды по истории РПЦ не выходили в советское время. Но, как отмечается в редакционной статье к труду Смолича, и до революции невозможно было публиковать научно-критические работы по синодальному периоду. Серьезные церковно-исторические исследования русских дореволюционных историков заканчивались временем не позже XVII века. Лучшие работы, опубликованные за последние 80 лет по новой и новейшей истории РПЦ, написаны в зарубежье, в большинстве своем иностранными, неправославными учеными (М. Спинка, Г. Фрииз, У. Флетчер, Г. Шульц, Н. Дэйвис), а также русскими эмигрантами - Карташевым, русским католическим монсиньором И. X. Бартошевичем, православным Смоличем. При этом главные труды последних двух авторов были написаны на немецком языке. Теперь труд Смолича увидел свет в русском переводе. Однако, при всей доскональности и строгой научности исследования, в работе Смолича есть некоторые пробелы, вызванные отсутствием в книгохранилищах Германии, где он жил и работал, большинства книг, вышедших в России в годы войны с Германией (1914 - 1918 гг.); а во- вторых, недоступностью для него российских архивов.

Этот пробел в значительной степени восполнен доцентом кафедры истории отечества Ростовского педагогического университета и зав. кафедрой гуманитарных и социально-экомномических дисциплин Донского юридического института, Римским, специализирующимся по истории РПЦ. Он добросовестно поработал в российских архивах, изучил

стр. 164

огромную литературу, в том числе дореволюционную церковную и богословную периодику.

В российском зарубежье, где вначале кипели бурные политические страсти, создавались и распадались политические партии, каждая со своим рецептом борьбы против большевизма... Но все это ушло в лету. Сохранилось лишь, унесенное из России в сердцах и душах беженцев, ее духовное наследие- православная вера и, на православии взращенная христианская российская культура. Православие не только сохранялось потомками первой эмиграции, в большинстве уже утерявшими язык своих предков, но и пустило ростки в тех западных странах, куда его занесли русские беженцы. Теперь уже можно говорить о православии американском, британском, французском и т. д.

И вот налицо взаимодополняющие друг друга книги двух русских ученых - белого офицера, покинувшего Россию израненным, с оружием в руках, получившим свои научные степени в германских университетах, и молодого постсоветского ученого. Обе книги написаны с болью о РПЦ и ее тяжелой судьбе под гнетом петровской и послепетровской синодальной системы, лишившей церковь самостоятельного голоса, сделав ее государственной "церковной командой", по выражению Петра Великого, или "департаментом православного исповедания", по терминологии оберпрокурора Н. Д. Протасова. Это обстоятельство лишило РПЦ морального авторитета в обществе, что привело к массовому атеизму или, во всяком случае, к враждебности по отношению к государственной церкви.

Роскошно изданные фолианты Смолича и скромная книжка Римского сильно отличаются друг от друга и по оформлению, и по структуре. Однако судьба "Русской Православной Церкви в XIX веке" явно не заслужена. Книга эта написана прекрасно, доходчиво, она содержит убедительный исследовательский аппарат и академически взвешена, язык и стиль делают ее доступной и интересной для любого интеллигентного читателя. Она вполне может служить учебником для вузов и семинаров по истории РПЦ как таковой, либо в контексте общего курса истории России или истории русской культуры, ибо, как указывает автор, "вклад Церкви в развитие русской и российской культуры неоценим". И введение подобных курсов в российский учебный процесс на базе таких учебников, как книга Римского, необходимо для преодоления историко-культурного нигилизма, а вернее невежества.

Книга Римского прежде всего повествовательна и, хотя каждая из ее 8 глав посвящена определенной теме, повествованию внутри каждой главы да и всей книги, поскольку это позволяет чередование тем, присуща преимущественно хронологическая последовательность. У Смолича же отдается явное предпочтение определенному набору тем. Более того, останавливаясь на одной из них, он часто перемещается из одного века в другой и обратно, анализируя данную тему в разных аспектах и контекстах. Таким образом, его труд носит в первую очередь справочный характер, хотя это ни в коем случае не сухой энциклопедический словарь. В нем, как и у Римского, явственно слышится голос автора, присутствуют авторские оценки и характеристики. Смолич часто цитирует живые отрывки из мемуаров, приводит красочные описания современниками заседаний Синода, характеристики его членов.

Оба автора решительно осуждают синодальную систему и показывают возраставшее ущемление прав епископов-синодалов. Смолич делит синодальную эпоху на три периода: 1) до 1803 г. - оберпрокуроры еще не диктаторы, синодальные архиереи еще обладают правом непосредственного сношения с монархом; 2) 1803 - 1817 гг.- переходный период, отмеченный укреплением власти оберпрокурора; 3) с 1817 г. оберпрокурор уже выступает как деспот по отношению к епископату и церкви. К концу XVIII в. оберпрокуроры начинают создавать свою гражданскую бюрократию. Окончательно эта система оформляется в царствование Николая I, когда синодальные митрополиты превращаются по преимуществу в декоративные фигуры. Смолич приводит описание синодальных заседаний при К. П. Победоносцеве членом Синода архиепископом Саввой (Тихомировым): "архиереи слушали доклады, подготовленные оберпрокуро-ром и затем подписывали протоколы - вот и вся их работа... Все законодательные акты Синода исходят от государственной власти".

На первый взгляд, может показаться странным, почему тема восстановления патриаршества и церковного самоуправления возникает вдруг только в начале XX в., лишь после того как активизировались освободительные течения в гражданском обществе? На этот сложный вопрос отвечает о. Г. Флоровский: после террора, развернутого против православного духовенства Петром, Прокоповичем и Анной Иоанновной и частично возобновившегося при Екатерине II, замуровавшей в каменном мешке Ревельской крепости митрополита Арсения Мацеевича лишь за то, что он посмел критиковать конфискацию монастырских имений и предлагал восстановить патриаршество, русское духовенство стало "запуганным сословием". Римский к этому прибавляет, что к XIX в. высшее духовенство уже так свыклось с синодальной системой, что видело изъяны ее только в личностях, а не в ней самой, иногда не без успеха добиваясь

стр. 165

у царя снятия неугодного оберпрокурора, вместо борьбы за изменение самой этой системы. Вот появляется новый оберпрокурор, угодный синодалам, например, А. П. Толстой, о котором один видный священнослужитель восторженно пишет: "С новым оберпрокурором можно поздравить все духовенство. Трудно найти человека, более преданного Церкви". Но, как указывает Римский, этот восторг вскоре поубавился, когда и новый оберпрокурор продолжил наращивание подчиненной только ему консисторской бюрократии, получившей из скудных церковных средств оклады, премиальные и пенсии не ниже ставок в министерствах и значительно выше того, что получали священнослужители.

Смолич несколько расходится с пессимизмом Римского, указывая на серьезные реформистские надежды в среде духовенства, воодушевленного реформами Александра II и на попытки некоторых изменений в этой области. Возникло специальное Высочайшее присутствие по разработке реформ богословского образования, приходской структуры; даже поднимался вопрос о восстановлении древней православной традиции выборности духовенства приходскими собраниями. Но в руках деспотического оберпрокурора Д. А. Толстого (1864 - 1880) все обернулось еще более жестким подчинением епископата оберпрокурорскому надзору. Что же касается выборности духовенства, то против этого теперь высказывались и иерархи, например митрополит Филарет, забывший, что такова была практика и в России до XVIII, а кое-где и до начала XIX столетия.

Оба автора подчеркивают трагизм столь долгого управления РПЦ двумя зловещими оберпро- курорами-деспотами - Толстым и Победоносцевым. Эти реакционеры в политике в предвкушении революционной угрозы панически боялись свободомыслия. Но методы борьбы с революцией у них были разные. Толстой видел заслон против революции в церкви, ее учебных заведениях, в просвещенных священниках, поэтому он способствовал повышению образовательного уровня духовенства и поддерживал появление в обществе религиозно-дискуссионных кружков, собраний, журналов. Одновременно он притеснял епископат, всячески унижал его, пренебрегая мнениями и предложениями разумных образовательных реформ со стороны синодалов. В поведении епископата он ощущал подспудное стремление к обособлению церкви от государственной политики, в то время как сам он, будучи агностиком, весь смысл существования церкви видел в подчинении ее правительству и в исполнении ею государственных заданий. Скромный по своему социальному происхождению епископат в качестве князей церкви был неприемлем для Толстого- аристократа и сноба.

Революционные настроения и нигилистический радикализм выходцев из семинарий нанесли сокрушительный удар по всем толстовским иллюзиям, и в 1880 г. его сменил еще более реакционный Победоносцев, который, в противоположность Толстому, как пишет Флоровский, не доверял интеллекту и мысли вообще, ибо всякой мысли свойственно сомнение. С революционными идеями он пытался бороться, ограничивая богословское образование священников уровнем семинарии, предельно осложняя доступ семинаристов в академии, закрывая общественно-религиозные собрания и журналы толстовской эпохи, изживая по мере возможности те жалкие крохи приходского и епархиального самоуправления и права академических корпораций, которые были допущены в эпоху Великих реформ. Последние Победоносцев называл преступной ошибкой. Стремление народа к просвещению он пытался обуздать насаждением церковноприходских школ с такой ограниченной программой, которая не способствовала бы развитию самостоятельного мышления и не давала выпускникам права поступления в школы, ведущие к среднему и высшему образованию.

Именно в эти последние предреволюционные десятилетия, отмеченные великими сдвигами и переменами, когда больше всего была необходима нравственно и интеллектуально авторитетная церковь, когда другие религии получили свободу и только РПЦ оставалась привязана к государству, лишенная права на свободный голос, Победоносцева охватывала паника от движения богоискательства в среде либеральной интеллигенции, стремившейся к встрече с церковью. Не меньше пугала его и готовность значительной части епископата к этой встрече. Он не дает епископам пустить корни, завоевать авторитет и любовь паствы, переводя архиереев с кафедры на кафедру каждые три- четыре года. Он уговаривает Николая II не допускать созыва Поместного собора и отделения церкви от госаппарата, а также и избрания патриарха. В результате, церковь оказалась ввергнутой в революционную бурю, лишенная руля и ветрил.

Смолич пишет о деятельности таких замечательных русских миссионеров XIX в., как просветитель Аляски епископ Иннокентий, просветитель Японии епископ Николай, просветитель Алтая архимандрит Макарий Глухарев и фактический создатель татарского литературного языка профессор-тюрколог Николай Ильминский. Все они начинали с перевода Священного Писания и богослужебных книг на местные языки, создавая для них письменность и грамматику там, где их не было

стр. 166

до начала их миссионерской деятельности. Миссионерство Макария Глухарева было прекращено синодальным начальством за то, что он безуспешно добивался издания русского перевода Священного Писания. В отношении Ильминского Смолич подчеркивает, что он "заботился о том, чтобы богослужебные книги переводились простым, почти разговорным языком".

Чтение последних глав обоих трудов побуждает к сравнению кризиса в церкви и в российском государстве накануне революции 1917 г. и кризиса в сегодняшней России. Тогда развитие и церковные реформы тормозились внешними силами - оберпрокурорами, царем. Церковь же бурлила духом обновления и реформ; епископы, отвечая на вопросы анкеты 1905 г., требовали радикальных реформ, высвобождения церкви из-под мелочного правительственного контроля, избрания патриарха, возрождения соборности, самоуправляемых приходов и епархий, активизации мирян и участия их в избрании священников и епископов, русификации богослужебного языка, служения при открытых царских вратах, чтения вслух так называемых тайных молитв - иными словами, богослужения, понятного верующим. Все эти идеи, разработанные и систематизированные для будущего собора Предсоборным присутствием 1906-го и Предсобор-ным совещанием 1912-го гг. определили повестку дня Великого Московского Собора 1917 - 1918 гг., и многие из них воплотились в определения Собора. Сегодня же сама церковь, превознося патриарха Тихона и Собор 1917 - 1918 гг., на практике не допускает проведения в жизнь его определений, осуществление которых было остановлено вследствие большевистских гонений.

Д. ПОСПЕЛОВСКИЙ (Канада)