ПСИХОЛОГИЯ (последнее)
ПРОГРАММНО-РОЛЕВОЙ ПОДХОД И СОВРЕМЕННАЯ НАУКА
Актуальные публикации по вопросам современной психологии.
22 августа 2000 г. исполнилось 85 лет члену редколлегии нашего журнала Михаилу Григорьевичу Ярошевскому — доктору психологических наук, почетному академику РАО, действительному члену Нью-Йоркской Академии наук. Редакция и редколлегия журнала «Вопросы психологии» поздравляют юбиляра и публикуют его статью, подготовленную в соавторстве с сотрудниками лаборатории, которую он долгое время возглавлял в Институте истории естествознания и техники РАН.
ПРОГРАММНО-РОЛЕВОЙ ПОДХОД И СОВРЕМЕННАЯ НАУКА
М.Г. ЯРОШЕВСКИЙ, А.В. ЮРЕВИЧ, А.Г. АЛЛАХВЕРДЯН
СОЦИАЛЬНАЯ ПСИХОЛОГИЯ НАУКИ — ЧЛЕН НАУКОВЕДЧЕСКОГО
СЕМЕЙСТВА
60–70-е гг. по праву считаются «золотым веком» отечественной науки: она исправно получала свои 5–7 % валового внутреннего продукта, поражала, а подчас и пугала весь мир своими свершениями, зарплата ученых заметно превышала средний заработок в стране, а карьера научного сотрудника была одной из наиболее престижных. Все это не только было результатом гипертрофированной заботы тоталитарного государства о своем военно-промышленном комплексе, который поглощал до 80 % общих ассигнований на науку, но и выражало почтительное отношение всего нашего общества к ней. И очень симптоматично, что привилегированное положение научных сотрудников воспринималось как заслуженное (состоятельный академик в отличие, скажем, от зажиточного директора магазина раздражения не вызывал), опросы показывали, что подавляющее большинство родителей желало видеть своих отпрысков учеными и космонавтами, самым популярным литературным жанром была научная фантастика, а вера в безграничные возможности науки служила одной из главных доминант общественного сознания.
Подобное отношение к науке проецировалось и на науку о ней самой — на науковедение, интерес к которому в общем пропорционален интересу к науке. За рубежом от него ждали познания закономерностей развития науки и выявления ресурсов его ускорения, а в нашей стране помимо этого еще и, как тогда выражались, весомого вклада в «соединение преимуществ социализма с достижениями научно-технического прогресса». И приближенность ведущих советских науковедов (например, Д.М. Гвишиани) к сильным мира сего была одним из показателей престижности этой области знания.
Несмотря на настойчивые попытки построить единое и неделимое науковедение,
4
оно все же осталось, как в нашей стране, так и за рубежом, мало консолидированным конгломератом научных дисциплин, основными среди которых считаются философия, методология, история, социология и психология науки [32]. Вместе с тем отечественные науковеды уже с начала 70-х гг. настойчиво подчеркивали, что равноправным членом науковедческого «семейства» должна стать и социальная психология науки, а образ науки выглядит блекло, если не дорисован социально-психологическими красками, поскольку современная научная деятельность организована как деятельность групп, что делает ее зависимой от протекающих в них социально-психологических процессов. Отмечалось, в частности: «В условиях широкого распространения коллективных и комплексных исследований субъектом творчества выступает уже не индивид, а коллектив.
Сложность и многообразие личных и групповых отношений, которые включены в процесс научной деятельности, и их роль в этом процессе определяют сложность, многообразие и значение социально психологических проблем современной науки» [20; 7], и т.д. Воздавалось должное и прагматическому потенциалу социальной психологии науки путем выстраивания цепочки: социальная психология науки — организация коллективных форм научной деятельности — научно-технический прогресс — благосостояние общества (см., например, [13]), что определяло важную роль этой дисциплины в решении глобальных социальных задач.
Как и все области знания, сформировавшиеся в XX столетии, социальная психология науки возникла не на пустом месте, она опиралась на концептуальные подходы, выработанные смежными дисциплинами, и накопленные ими данные. Используя известную терминологию, ее «тремя источниками и тремя составными частями» можно назвать, во-первых, проекцию традиционной социально-психологической проблематики на научные группы, во-вторых, наиболее близкую науковедческую дисциплину — психологию науки, в-третьих, «латентную» социальную психологию науки, прораставшую на территории других разделов науковедения — философии, истории и, прежде всего, социологии науки[1]. С первых шагов социальной психологии науки стало ясно, что все традиционно различаемые параметры социально-психологического климата в группах — межличностные отношения, межличностное восприятие, стиль руководства и т.д. — оказывают большое влияние на организацию и эффективность коллективной научной деятельности. Это создало очевидный соблазн применения уже накопленного базовой дисциплиной знания к научным группам, и оно послужило основой «групповой» составляющей социальной психологии науки. Психология науки, отмеряющая свое существование от исследований Ф. Гальтона и автора популярного понятия «коэффициент интеллектуальности» (IQ) Л. Термена, сосредоточенная главным образом на таких проблемах, как психологические предпосылки творческой одаренности и стадии творческого процесса, стала alma mater ее «личностной» составляющей. И показательно, что, например, из четырех проблем, которые М. де Мей относит к числу основных интересов психологии науки (а) предпосылок и механизмов творческой одаренности, б) мотивационных искажений познавательных процессов, в) личности ученого и г) психологической эпистемологии [33]), как минимум две — личность ученого и мотивационные искажения познавательных процессов — могут с полным правом считаться
5
социально-психологическими. Что же касается других разделов науковедения, то в центре описаний, например, зарождения и смены научных парадигм историком науки Т. Куном или противоборства научных теорий философом П. Фейерабендом явно находятся социально-психологические сюжеты. А современную социологию науки, прежде всего микросоциологию, акцентированную на таких проблемах, как порождение «первичного» научного знания[2], расхождение дискурсов (например, научных тестов и их подтекстов) и т.д., равно как и очень популярную сейчас феноменологическую социологию, есть все основания считать социально-психологической социологией, если не вообще социальной психологией.
ПРОГРАММЫ И РОЛИ
В общем социальной психологии науки посчастливилось произрастать на уже обильно засеянном когнитивном поле, что, естественно, не только ускорило ее рост, но и породило трудности роста, состоявшие в эклектизме имевшегося знания, его выраженности в различных дисциплинарных языках, отсутствии объединяющего подхода и т.д. Ответом на подобное состояние знания, которое методологи науки, такие как упомянутый выше П. Фейерабенд, любят называть «методологическим анархизмом», явился программно-ролевой подход к анализу научной деятельности, разработанный М.Г. Ярошевским и явившийся продолжением разработанного ранее им же трехаспектного подхода.
Основная идея трехаспектного подхода состоит в том, что любой феномен научной деятельности может быть адекватно понят, только будучи рассмотренным в системе трех ее измерений — предметно-логического, социально-научного и личностно психологического, т.е. одновременно в связи и с приращением научного знания, и с социальными обстоятельствами его построения, и с личностью породившего его ученого [28], что придавало конструктивный, объединительный смысл дихотомии «когнитивное–социальное», характерной для науковедения, и создавало единое пространство для интеграции социально-психологического знания, распыленного по его разделам. Это пространство нуждалось в «реперных точках» — базовых категориях, которые могли бы стать центрами притяжения разнообразных социально-психологических феноменов. Подобные точки были заданы понятиями «научно-исследовательская программа» и «научно-исследовательская роль», послужившими двумя базовыми категориями программно-ролевого подхода [29].
Логика их введения достаточно проста и служит продолжением логики «трехаспектности». В предметном плане научную группу объединяют проблема, над которой группа работает, ключевые принципы, общий подход, план ее изучения и т.д. Все это М.Г. Ярошевский объединил собирательным понятием «научно-исследовательская программа», придав таким образом данному термину, в отличие от его автора — И. Лакатоса, во-первых, психологический, во-вторых, отнесенный к научной группе, т.е. в конечном итоге социально-психологический смысл. «Совместная исследовательская программа включает в себя общий замысел групповой деятельности (постановка проблемы и возможные пути ее решения), теоретические, операциональные, методические и даже нравственно-познавательные ориентации ее автора, содержит более или менее четкое представление о проектируемом результате и стратегии его достижения, обозначает конкретные стадии работы, «пункты» необходимого и возможного научного взаимодействия членов группы, включает
6
планирование ориентировочных сроков и форм научного общения и обсуждения промежуточных результатов исследования и т.п.» [2; 123], а также многие неформализуемые психологические компоненты научной деятельности. Поэтому «в отличие от задачи, которая может быть сформулирована вполне однозначно (например, создать средство против СПИДа), программа всегда субъективно окрашена, поскольку включает в себя в неявном виде научные пристрастия, свойственные ученому — автору программы, «выстраданные» им методологические и методические установки по реализации научной работы» [2; 123], и в результате выступает не только системой идей, но и комплексным образованием, включающим предметный, социальный и психологический компоненты.
Если понятие о научно-исследовательской программе было позаимствовано из философской методологии науки и подверглось психологизации, то понятие о роли, являющейся одной из ключевых категорий социальной психологии и социологии, напротив, не избежало некоторой депсихологизации и модификации в соответствии со спецификой, которую имеют научные роли, т.е. роли, исполняемые учеными (кстати, тоже представителями общей для них — социальной — роли) в научных группах. Проникнув с социально-психологической (и социологической) территории на науковедческую, это понятие встретило здесь очень похожее, почти близнецовое явление в виде личностных типов ученых, давно и с большим удовольствием выделявшихся как ими самими, так и науковедами. Данное занятие в свое время увлекло Аристотеля, Ч. Дарвина, У. Максвелла, А. Пуанкаре, И.П. Павлова, Л. де Бройля, В. Оствальда и других, которые описали «художников» и «мыслителей», «логистов» и «интуитивистов», «классиков» и «романтиков» и т.п. Науковедческие систематизации, в отличие от «любительских», составленных самими учеными, как правило, более дифференцированы, подкреплены эмпирическими исследованиями, в том числе и тестированием, но в общем близки им по смыслу. Так, Г. Гоу и Д. Вудворт разделили людей науки на «эрудитов», «пионеров», «фанатиков», «техников», «эстетов», «диагностов», «методологов» и «независимых» [34], М. Киртон — на «адапторов» и «новаторов», разработав и соответствующие тесты [36], Дж. Кауфман — нa «ассимиляторов» и «исследователей» [35]. Самая же подробная классификация ученых принадлежит известному канадскому физиологу Г. Селье и включает 72 личностных типа, среди которых такие, как «большой босс», «торопыга», «холодная рыба», «женщина, высохшая в лаборатории», «нарцисс», «агрессивный спорщик», «акула», «святой», «добряк», «мыслитель», «исполнитель», «совершенствователь», «книжный червь» и др. [19].
Нетрудно заметить, что подобные систематизации строятся по смешанным основаниям, включающим и общий тип личности (например, «добряк» или «акула»), и свойственный ученому стиль мышления («логисты» и «интуитивисты»), и характерный для него стиль общения или ведения дискуссий («агрессивный спорщик»), и его служебное положение («большой босс»), и даже тип его судьбы или карьеры (скажем, «женщина, высохшая в лаборатории»). В отличие от них понятие о научно-исследовательской роли фиксирует место ученого в структуре исследовательского процесса. Основные научные роли, к числу которых относятся «генератор идей», «критик» и «эрудит» [29], выделены эмпирическим путем, хотя, видимо, с тем же успехом могли бы быть введены исходя из здравого смысла или теоретических соображений. Для нормальной организации коллективного исследовательского процесса необходимы, во-первых, информация, которой группу обеспечивают преимущественно «эрудиты», во-вторых, новые идеи, которые выдвигают
7
«генераторы», в-третьих, их критическая оценка и проверка — прерогатива «критиков»[3]. В принципе любой ученый одновременно выполняет все три эти функции, но всегда в силу своих личных склонностей тяготеет к какой-либо одной из них. Так, отмечается, что «главная характеристика «генератора идей» — это гибкость ума, дивергентность мышления — быстрое, как бы непринужденное нахождение большого числа решений задачи», «Эрудит — это весьма распространенный среди ученых тип, характеризующийся большим запасом знаний в своей области, прекрасной памятью, знанием иностранных языков, склонностью к усложнениям, «живой справочник»», а «Психологическому облику критика свойственны стремление к упорядоченности, ясности, дисциплине; обостренное внимание к мелочам, воля и самоконтроль; отсутствие стремления к самовыражению» [13; 100, 101, 102]. Таким образом, основные научные роли в общем-то привязаны к индивидуальным особенностям и соответственно — к личностным типам ученых, но связаны с ними достаточно гибкой связью, будучи одновременно (и в не меньшей степени) детерминированы логикой коллективного исследовательского процесса.
Эта детерминация[4] наиболее отчетливо проступает в двух эмпирически зафиксированных феноменах. Во-первых, научные группы, в которых отсутствуют представители какой-либо из базовых научно-исследовательских ролей — либо «генераторы идей», либо «критики», либо «эрудиты» — в целом менее продуктивны, нежели группы, в которых представлены все эти роли [12]. Данное обстоятельство легко понять, ведь отсутствие любой из ее основополагающих ролей означает, что соответствующее звено исследовательского процесса или вообще выпадает, или сильно урезано, — группе не хватает информации, свежих идей или критичности, что препятствует полноценному развитию этого процесса. Да и вообще, чем выше ролевое разнообразие группы, тем она продуктивнее, а гетерогенные в ролевом отношении группы при прочих равных условиях имеют преимущества над гомогенными, что позволило обратить небезызвестный «принцип дополнительности» на научные группы, где его соблюдение обеспечивает «гибридизацию идей» [13]. Во-вторых, обнаружился феномен «ролевой конкуренции», состоящий в том, что ученые не только выбирают себе ролевую нишу в соответствии со своими личными склонностями, но, как правило, вынуждены за нее бороться с конкурентами, «отжимая» их на менее престижные и значимые участки ролевого пространства. В частности, эмпирические исследования продемонстрировали, что ученые с предварительно диагностированным стилем мышления, например «генератора», встретив в экспериментальной группе
8
для решения задач более сильного генератора, занимали позицию «критика». Иногда же «критик», не видя в группе более сильного «генератора», брал эту роль на себя [12]. Этот феномен имеет, несомненно, более широкий социальный смысл[5], а ролевая структура любой научной группы формируется в результате «утрясания» ролевых притязаний ее членов, обусловленных их личностными особенностями, и наложения всего этого на объективную логику исследовательского процесса и ее требования, т.е. генерируется в системе взаимодействия выделенных выше предметных, социальных и психологических факторов.
Таким образом, ключевые понятия программно-ролевого подхода не только позволили выстроить концептуальный остов социально-психологической феноменологии научной деятельности и упорядочить эту феноменологию, но и послужили рабочими категориями эмпирических исследований, в которых был выявлен ряд важных закономерностей. Соответственно в развитии этого подхода можно выделить три основные стадии: 1) теоретическая проработка принципа трехаспектности, 2) введение понятий о научно-исследовательской программе и научно-исследовательских ролях, 3) разворачивание эмпирических исследований на этой основе. К числу наиболее заметных результатов этих исследований (сколь-либо полная панорама которых, естественно, не может быть очерчена в рамках этой статьи) помимо описанных выше можно отнести также выявление основных социально-психологических детерминант продуктивности научных групп, связи складывающихся в них межличностных отношений с разрабатываемыми ими научно-исследовательскими программами, особенностей социального восприятия в науке, таких специфических для нее социально-психологических процессов, как, например, предметно-рефлексивные отношения, и т.п. (см. [2], [3] и др.).
«ВНЕШНЯЯ» И «ВНУТРЕННЯЯ» СОЦИАЛЬНАЯ ПСИХОЛОГИЯ НАУКИ
Наступление следующей, четвертой стадии в развитии программно-ролевого подхода может быть объяснено путем применения его базовых принципов к нему же самому. Лежащий в его основе принцип трехаспектности предполагает, что все происходящее как в науке, так и с наукой, детерминировано не только внутренней логикой развития научного знания, но также социальными и психологическими факторами. Эти факторы можно разделить на внутренние и внешние, локализованные, в первом случае, в самой науке, во втором — за ее пределами, в системе ее взаимоотношений с обществом. Выходя в это поле детерминации, более привычное не для социально-психологического, а для социологического анализа, можно констатировать, что, если такие основные ориентиры в построении и верификации научного знания, как парадигмы, исследовательские программы, исследовательские традиции и т.п., задаются преимущественно в системе внутринаучной социальности, то происходящее с наукой в целом, равно как и ее основные тематические приоритеты, определяется в основном в системе ее взаимоотношений с обществом (иногда подводимой под такой, в общем, уместный, но явно недостаточный знаменатель, как «социальный заказ»). И если в относительно «спокойные» времена науковедение озабочено в основном внутренними проблемами и соответственно внутренней социальностью науки, то в переломных точках ее развития в центр науковедческих интересов попадает
9
ее внешняя социальность, т.е. ее взаимоотношения с обществом, в котором она существует. Поэтому в современной России, где наука переживает тяжелейший кризис под влиянием изменений, произошедших не в ней самой, а в нашем обществе, и ее основные проблемы обусловлены тем, что творится за ее пределами, фокус науковедческого анализа неизбежно смещается с внутренних закономерностей развития научного знания на внешнюю социальность науки, определяющую происходящее с нею.
Это смещение науковедческих интересов проецируется на все основные разделы науковедения, в том числе и на социальную психологию науки. Ее предмет тоже можно разделить (в абстракции, конечно) на две части, отнеся к ним «внутреннюю» и «внешнюю» социальную психологию науки, т.е. те социально-психологические процессы и феномены, которые локализованы в самой науке, и те, которые, непосредственно соприкасаясь с нею, вынесены за ее пределы. И если в относительно благополучной советской науке, внешний социальный фон которой был достаточно стабилен и как бы «заморожен», социальная психология науки была сосредоточена на личности ученого и малой научной группе, т.е. на ее внутренней составляющей, то с начала 90-х гг. среди ее приоритетов оказались такие внешние по отношению к самой науке проблемы, как отношение наших сограждан к науке и ученым, социально-психологические механизмы утечки мозгов, жизненные планы и социально-политические ориентации ученых, что означало достаточно радикальное смещение традиционных интересов этой дисциплины, которое можно обозначить как «сдвиг на внешнюю социальность».
Этот «сдвиг», естественно, породил накопление материала, которое породило новый этап теоретического синтеза и не могло не сопровождаться введением новых понятий и модификацией базового категориального аппарата. Но при этом обнаружилось, что базовые понятия программно-ролевого подхода, предназначенные в основном для анализа «внутренней» составляющей социальной психологии науки, с соответствующими модификациями применимы и для осмысления ее «внешней» слагаемой. На внешнем уровне, где субъектом научного познания выступает не отдельный ученый или научная группа, а научное сообщество или наука в целом, коррелятами категорий «научно-исследовательская программа» и «научная роль» выступили соответственно понятия об общей траектории развития науки и о ее функциях в обществе.
ТРАЕКТОРИИ РАЗВИТИЯ НАУКИ
Как и наиболее яркие научно-исследовательские программы, отслеженные автором программно-ролевого подхода в процессе историко-научного анализа творчества И.М. Сеченова [30], И.П. Павлова [31] и других ученых, формирование основных траекторий развития науки, имевшее отчетливо выраженную социально-психологическую детерминацию, может быть проиллюстрировано на историческом материале.
Наиболее общими траекториями ее развития принято считать западную науку и так называемую традиционную восточную науку, представленную теми видами знания, которые характерны для восточных цивилизаций. Первая основана на «парадигме физикализма», универсализации стандартов исследования и объяснения, сложившихся в физике и других естественных науках, признании приоритета материального над идеальным, возможности произведения материальных эффектов только материальными причинами. Вторая, напротив, строилась по образцу наук о человеке — биологии, психологии, медицины, признавала приоритет духа над материей, допускала возможность материальных эффектов без участия
10
материальных причин и т.д. [9]. Это, разумеется, очень поверхностное и схематичное обозначение различий между западной и традиционной восточной наукой, которые куда более сложны и многообразны. Можно, конечно, как это иногда и делается, объявить западную науку единственно возможным вариантом рационального познания, отождествив ее с наукой вообще, а восточной науке отказать в таком статусе, отнеся ее к разряду организованных систем распространения предрассудков. Однако даже такой свойственный западному менталитету критерий адекватности научного знания, как его практическая полезность, не позволяет причислить традиционную восточную науку к области сюрреального, поскольку хотя она и не подарила человечеству, скажем, полетов в космос (к чему, кстати, и не стремилась), ее успехи, например, в областях медицины или психологии несомненны, да и первое в мире оружие массового поражение — порох, как известно, изобрели китайцы. Даже категоричное высказывание М. Вебера о том, что «только на Западе существует наука на той стадии развития, «значимость» которой мы признаем в настоящее время» [5; 44], отдает явным релятивизмом («значимость» — в кавычках, акцент на «настоящем времени»). А западная культура сейчас жадно поглощает такие порождения традиционной восточной науки, как дзен-буддизм, хатха-йога или медитация, что, кстати, содействует признанию последней именно наукой, а не чем-то близким к шаманству. Ученые же Востока, освоив азы западной науки, сохраняют верность и своим исконным традициям. Так, в Индии научные сотрудники нередко совершают религиозный обряд — пуджу — перед началом эксперимента или приносят ритуальную жертву исследовательскому оборудованию [16]. Отметим, справедливости ради, что аналоги подобной практики иногда обнаруживаются и в поведении западных ученых. Например, существует предание о том, что Э. Резерфорда однажды спросили, зачем в его лаборатории на стене висит подкова: неужели он верит в подобные предрассудки? «Конечно нет, — ответил он, — но говорят, это помогает, даже если не верить». Таким образом, сближение двух фундаментальных траекторий развития науки — западной и восточной — лишь подчеркивает их специфические качества и не ведет к полному стиранию их различий.
В истории самой западной науки, при всем ее родовом единстве, тоже можно обнаружить различные траектории развития, такие, например, как античная или средневековая наука. Главными особенностями античного мышления служили отсутствие общепринятого исчисления времени (каждый полис имел свое исчисление), широкое использование предложений с временной неопределенностью, признание подлинным знанием лишь информацию очевидца и др. [22]. Средневековому мышлению были свойственны «выстраивание вещей и слов в одном смысловом пространстве», означавшее «письменность вещей и вещность слов» [23; 185], отношение к природе как к тексту, метафорическое определение познания как «чтения книги природы» и т.п., определившие превращение истолкования текстов в главную заботу средневековой науки.
Но наиболее отчетливо — и именно на данном фоне — обозначается направление развития западной науки Нового Времени, которая аккумулировала в себе все основные социально-психологические особенности той эпохи. Главными ориентирами и конституирующими признаками этой науки, задавшими общую траекторию ее развития, принято считать рационализм, эмпиризм и прагматизм, т.е. уверенность в существовании единого, причинно-следственного порядка вещей и его познаваемости, эмпирическое исследование и, в первую очередь, эксперимент как главный
11
критерий истины, направленность преимущественно на решение практических, а не умозрительных проблем (см. [37] и др.). Эти универсальные[6] характеристики науки Нового Времени сложились под влиянием протестантской этики, которая, как показывает, например, Р. Мертон, была не столько предопределена соответствующей религиозной доктриной, сколько «лишь артикулировала базовые ценности того времени» [37; 577], отлившие соответствующий тип личности. Религиозные основания Нового Времени, впрочем, тоже выражены достаточно отчетливо. В частности, рационалистически-прагматическое желание господствовать над природой, познавая ее, агрессивно сформулированное Р. Декартом и другими, не только не противоречило христианской идее Бога, но, напротив, было подкреплено ею. Для мыслителей того времени была очень характерной идея о том, что познание мира — богоугодное дело, ибо, постигая природу, мы постигаем Бога и приближаемся к нему. В частности, Ф. Бэкон писал: Бог «дал нам две книги: книгу Писания, в которой раскрывается воля божья, а затем — книгу природы, раскрывающую его могущество. Из этих двух книг вторая является как бы ключом к первой, не только подготавливая наш разум к восприятию на основе общих законов мышления и речи истинного смысла Писания, но и главным образом развивая дальше нашу веру, заставляя нас обратиться к серьезному размышлению о божественном всемогуществе, знаки которого четко запечатлены на камне его творений» [4; 128]. А.Р. Бойль, потративший немалую часть личных сбережений на перевод Библии на различные языки, утверждал, что изучение природы больше прославляет Бога, чем приносит пользу человеку. В том же духе высказывались и другие основатели науки Нового Времени, сосуществование и взаимоусиление религиозности и естественнонаучных установок которых, демонстрирующее истинное отношение религии и науки, поучительно как для тех, кто в советские годы истово боролся с религией с позиций «научного атеизма», так и для тех, кто сейчас отвергает науку с позиций «религиозного гуманизма». Да и картезианское кредо «подвергай все сомнению», ставшее знаменем науки Нового Времени, как это ни парадоксально, родилось из веры, которая, по мнению проповедников протестантизма, для того чтобы стать истинной, должна быть рационально обоснованной, подкрепленной разумом, а следовательно, должна пройти через испытание сомнением, поскольку рационально необоснованная, априорная, не терпящая вопросов вера — это не истинная вера, а «мечта или фантазия» [37]. Ключевыми признаками типа личности Нового Времени стали атомистически-механистический стиль мышления, нарождавшийся индивидуализм, стремление к контролю разума над аффектами, осознание личной ответственности перед Богом, дисциплина, самоконтроль, терпение и трудолюбие, стремление сделать в жизни что-то значимое — мотивация достижения и т.п. (см. [24]), послужившие базовыми компонентами общественной психологии, которые и сформировали — на уровне акцентированной выше общесоциальной детерминации — основной вектор развития науки. А главным механизмом трансформации основополагающих принципов протестантской этики в соответствующие ориентиры научного познания были, как отмечает Р. Мертон, система образования, личное влияние людей, воспитанных в протестантской культуре, а также «психологическое давление (курсив наш. — М.Я., А.Ю., А.А.) в направлении определенных образцов мышления и поведения» [37; 579].
12
НЕВРОЗ СВОЕОБРАЗИЯ
В сравнении с траекторией развития науки, первоначальный импульс которому был задан западной наукой Нового Времени, весьма специфической выглядит основная траектория развития нашей отечественной до-советской науки. На первый взгляд, она отличается от западной лишь объемами финансирования, числом ученых, всевозможными идеологическими барьерами и т.п., а не принципиальными когнитивными или структурными особенностями, и не может рассматриваться как какой-нибудь самостоятельный тип науки. Но такое впечатление может складываться потому, что мы привыкли видеть себя такими, какими нас воспринимает Запад, а он воспринял наиболее близкую и значимую для себя часть российской науки — естественную науку, которая действительно была очень похожей на западную, впрочем, тоже сохраняя свои социальные особенности. Если же обозреть дореволюционную российскую науку в целом, а не ее наиболее близкую Западу составляющую, то ее основополагающие принципы и общая траектория ее развития выглядят довольно-таки уникальными.
Давно подмечено, что российской дореволюционной науке был свойствен «невроз своеобразия» [17; 23], проявлявшийся в отвержении оснований западной науки и настойчивых поисках «собственного пути». К.С. Аксаков, например, сетовал: «Мы уже полтораста лет стоим на почве исключительной национальности европейской, в жертву которой приносится наша народность; оттого именно мы еще ничем и не обогатили науки» [1; 111]. Ему вторил А.И. Герцен: «...нам навязали чужеземную традицию, нам швырнули науку» [6; 124]. А Н.И. Кареев писал: «...для нас это (западная наука. — М.Я., А.Ю., А.А.) — чужое платье, которое мы продолжаем носить по недоразумению» [11; 176] и призывал к «обрусению» науки, состоящему «в самостоятельной переработке усвоенного с присоединением к нему того, что выработала сама русская жизнь» [11; 182]. Еще категоричнее был И.А. Ильин, усматривавший в западной науке «чуждый нам дух иудаизма, пропитывающий католическую культуру, и далее — дух римского права, дух умственного и волевого формализма и, наконец, дух мировой власти, столь характерный для католиков»[7] [10; 440]. По его мнению, чтобы усвоить западную науку, «нам пришлось бы погасить в себе силы сердца, созерцания, совести и свободы или, во всяком случае, отказаться от их преобладания» [там же]. И поэтому «русская наука не призвана подражать западной учености ни в области исследования, ни в области мировосприятия. Она призвана вырабатывать свое мировосприятие, свое исследовательство» [10; 442].
Краеугольные принципы западного научного мышления, воплощенные в науке Нового Времени, вызывали у российских интеллектуалов изрядное раздражение. К.С. Аксакова не устраивало то, что в его рамках «все формулируется», «сознание формальное и логическое» не удовлетворяло А.С. Хомякова, «торжество рационализма над преданием», «самовластвующий рассудок», «логический разум», «формальное развитие разума и внешних познаний» гневно порицались В.И. Киреевским [18; 70]. Этим атрибутам западного мышления противопоставлялись вышеупомянутое «живое миросозерцание», интуиция, «внутреннее ясновидение», эмоциональная вовлеченность в познавательный процесс.
Неприятие западной науки — не выработанного ею знания, конечно, а ее базовых принципов и характерного для нее стиля мышления — обычно объясняется фундаментальными различиями
13
между западным и российским менталитетами, кристаллизованными соответственно протестантизмом и православием. Одна из главных особенностей православия состоит в приоритете духовного над материальным, в центрированности не на практических интересах, а на нравственном сознании. В частности, православному религиозному сознанию «свойственно больше сосредоточиваться на небесном, абсолютном и вечном, на последних судьбах мира. Созерцание (курсив наш. — М.Я., А.Ю., А.А.) — его высшее познание» [14; 60]. Рационализм же для него «был ассоциирован с эгоизмом, с безразличием к общественной жизни и невключенностью в нее» [33; 12].
В результате «бунт против картезианства» [33; 101] — основы и символа западного научного мышления — состоялся именно в России, породив науку особого типа, мало похожую на западную и развивавшуюся по особой траектории. Специфика этой траектории видна прежде всего в том, что под влиянием православия главной проблемой российской науки стала «проблема человека, его судьбы и карьеры, смысла и цели истории» [33; 16], а не практические проблемы, служившие центром притяжения в западной науке, что предопределило, в частности, преобладание философско-исторических размышлений над естественнонаучным исследованием. Эти тематические приоритеты повлекли за собой и особенности метода российской науки. «Старую Русь надобно угадать», — писал А.С. Хомяков. «Все, что мы утверждаем о нашей истории, о нашем народе, об особенностях нашего прошедшего развития, все это угадано, но не выведено», — вторил ему Ю.Ф. Самарин. А В.И. Киреевский подчеркивал, что «национальный «дух жизни» нельзя постичь «отвлеченно-логическим мышлением», а можно — лишь «внутренней силой ума» (цит. по: [18; 57]). Отсюда — созерцательность[8] и умозрительный характер российской науки, заметно отличавшие ее от западной науки, которая добывала свое знание с помощью экспериментов. Подобные методологические ориентации сформировали специфические отношения ученого с познаваемой им реальностью. Если западный ученый был с нею онтологически и эмоционально дистанцирован, стремился к беспристрастному и объективному познанию (Р. Мертон, например, рассматривает объективность и беспристрастность в качестве основополагающих «норм» научного познания), то его российский визави поставил себя в участвующее, небезразличное и эмоционально вовлеченное отношение к ней. Обратимся опять к И.А. Ильину, который писал: «русский ученый призван вносить в свое исследовательство начала сердца, созерцательности, творческой свободы и живой ответственной совести», а «рассудочная наука, не ведающая ничего, кроме чувственного наблюдения, эксперимента и анализа, есть наука духовно слепая» [10; 442]. Все это вылилось в гносеологическую установку, которую явно симпатизирующие самобытности российской науки американские философы У. Гэвин и Т. Блекли называют «мистическим прагматизмом» — «взгляд на вещи, основными атрибутами которого служат неразделение мысли и действия, когнитивного и эмоционального, священного и земного» [33; 17]. И какой бы экзотической ни казалась подобная наука, она во многом предвосхитила
14
методологию современной — так называемой постнеклассической [21] науки, для которой характерны отсутствие ценностного нейтралитета ученого, легализация его эмоциональной вовлеченности в познавательный процесс и другие подобные признаки.
РОМАНТИЧЕСКИЙ СЦИЕНТИЗМ
Столь специфическая траектория развития науки, выразившая особенности общества, в котором она развивалась, и особенности характерной для него «модальной» личности [15] — главного носителя национального менталитета, не могла не оказать обратного влияния на это общество. Не вдаваясь в подробное обсуждение этой темы и отослав читателя к работам С.Л. Франка и других пассажиров «корабля философов», отметим лишь, что данная траектория с достаточной неизбежностью привела российскую науку к некритическому принятию марксизма, а российское общество — к превращению этого философского учения из «догмы» в «руководство к действию», что имело известные социально-исторические последствия.
Может показаться, что в советское время уникальные дореволюционные особенности российской науки, выражавшиеся в ее созерцательности, увлеченности прежде всего смысложизненными проблемами и т.п., полностью стерлись, и она проявляла свою непохожесть на западную науку разве что репрессированностью ряда видов научного знания (к генетике и кибернетике можно добавить социологию и др.), рождением на свет божий таких специфически советских дисциплин, как истмат, диамат и научный коммунизм, а также таких учений, как теория Т.Д. Лысенко, т.е. того, что, использовав советскую же терминологию, можно смело назвать лженаукой. Но, во-первых, этого уже немало, во-вторых, если и действительно произошла конвергенция траекторий, то не только за счет перехода нашей науки на «западную» траекторию развития, но и благодаря обратному влиянию — приобщению западной науки к той траектории, на которую первыми вырулили мы.
Общую траекторию развития советской науки, символами которой стали баллистические ракеты и космические корабли, можно — именно за это — условно назвать космической. Ее ключевыми признаками служили, во-первых, противоположный досоветским временам приоритет естественных наук над гуманитарными (выражавшийся в их социальном статусе, в соотношении финансирования и т.д.), во-вторых, явное лидерство физики в системе естествознания, в-третьих, преобладание оборонных разработок (на которые, напомним, тратилось до 80 % общих ассигнований на науку) и связанных с ними космических исследований среди тех проблем, которые изучает физика [26].
Надо сказать, что за этой траекторией развития стояли не только прихоти отцов народа, гонка вооружений, состязание двух систем, принимавшее преимущественно милитаризованные формы, но и состояние общественной психологии, которое можно назвать романтическим сциентизмом [25]; это состояние выражалось в массовой устремленности советских людей в космос, их искренней убежденности в том, что будущее нашей цивилизации — это увлекательные контакты с представителями других миров, а не финансовые аферы и ссоры между политиками, и вере в то, что науке по силам решить все основные проблемы человечества. Эта психология не только культивировалась «сверху» и была производной от официальной идеологии (яркий пример — романы И. Ефремова, герои которых несли в другие миры ауру земного человека, а также коммунистическую идеологию), но и произрастала «снизу», будучи производной от характерных для российского менталитета веры в чудо, кочевого романтизма, стремления во
15
всевозможные дали (симптоматично название одного из фильмов В. Шукшина) и т.п. Соотнося советскую реальность со словами известной песни, можно сказать, что если советская страна и не была страной героев (по крайней мере, в мирное время), то безусловно была страной мечтателей, что шло на пользу ученым, во многом предопределяя и общую — «космическую» — траекторию развития науки, и щедрые затраты на нее, ради которых советские люди, испытывавшие большую радость от сознания того, что первый космонавт в мире — советский, чем от решения личных проблем, были готовы еще туже затягивать пояса.
ИЗ КОСМОСА В ПОЛИТИКУ
Современная российская наука совершила крутой вираж, сменив космическую траекторию развития на политическую. Конституирующие признаки последней — во-первых, приоритет общественных наук над естественными, во-вторых, преобладание среди общественных дисциплин, релевантных политическим и экономическим проблемам, главным образом политологии и экономики, в-третьих, доминирование разработки прикладных технологий над всеми прочими, в том числе и познавательно-теоретическими, интересами этих наук [26]. Отметим, что эта траектория развития выглядит весьма специфической на фоне не только прошлого нашей науки, но и в сравнении с тем, что происходит в других странах. По таким показателям общественного интереса, как, например, время, уделяемое телевидением, там доминируют биотехнологии, биоэтика и медицина, а политология и в особенности экономика занимают более чем скромные места (см. [26]). И такое распределение приоритетов очень легко понять с позиций интересов типового, скажем, американца; такие проблемы, как клонирование, обеспечение бессмертия клетки, рак или СПИД, интересуют его куда больше, чем политика, к которой он проявляет некоторый интерес раз в пять лет — во время президентских выборов, или экономика, которой он интересуется и того реже — во время экономических кризисов, случающихся пару раз за столетие.
Вираж траектории развития российской науки, чреватый тотальной политизацией науки и целым рядом социальных проблем [26], опять же был предопределен теми силами, источники которых локализованы не в самой науке и не во внутренней логике ее развития, а в обществе и в системе его отношений с нею. В олигархическом обществе, лишь формально имитирующем некоторые признаки демократии и характеризующемся политологами как «демократура», основную траекторию развития науки формирует правящая элита, а если это общество к тому же и бедное, то его основная часть, в основном озабоченная добыванием хлеба насущного, вообще не способна влиять на развитие науки и не имеет к ней интереса. Как показал, например, один из опросов, проведенных в 90-е гг., лишь около 15 % наших сограждан видели пользу от фундаментальной науки, 60 % считали полезной только прикладную науку, и большинство опрошенных, в особенности домохозяйки, коммерсанты и руководители государственных предприятий, воспринимали разговоры о многочисленных бедах отечественной науки с явным раздражением — дескать, у нас есть дела и поважнее [38].
Нашу политическую элиту интересует лишь та наука, которая способна зондировать (и зомбировать) общественное мнение, готовить и проводить избирательные кампании, а экономическую элиту — в основном отбор кадров и маркетинговые исследования. Именно эти интересы правящей элиты оформляются в социальный заказ отечественной науке, выливающийся в ее глобальную «исследовательскую программу» и
16
породивший явление, в возможность которого лет десять назад трудно было поверить: лавинообразное нарастание численности представителей общественных наук, в первую очередь политологов, число которых уже перевалило за 50 тыс., на фоне остановленных синхрофазотронов и опустевших институтов естественнонаучного профиля. Аналогичная тенденция отчетливо проявляется и в сфере образования, где подготавливаются происходящие в науке изменения. Так, 75 % всех организуемых новыми — негосударственными — вузами курсов относятся к менеджменту, юриспруденции и экономическим дисциплинам. А доля общественных наук в общем потоке выпускаемых вузами аспирантов за последние четыре года возросла на 4,5 %, в то время как доля естественных наук уменьшилась на 1,5 %, а гуманитарных — на 1,2 % [7]. Можно предположить, что когда тот импульс, который генерируется сейчас на уровне вузов, дойдет до науки, то диспропорция между естественными и политически релевантными общественными науками еще больше вырастет в пользу последних.
Пониманию происходящего с современной российской наукой содействует приложение к ее внешней социальной реальности и другого центрального понятия программно-ролевого подхода — понятия о научной роли. В том случае, когда субъектом научного познания является наука (или научное сообщество) в целом, оно трансформируется в понятие об общих функциях науки, выполняемых ею в обществе. В соответствии с принципом трехаспектности эти функции можно разделить на когнитивные, социальные и психологические. Когнитивные функции науки наиболее очевидны — это производство нового знания, объяснение мира, создание когнитивной основы для контроля над ним и т.п., и именно с ними она, как правило, ассоциируется в массовом сознании. Среди психологических функций науки на первый план обычно выносится ее роль в качестве защитного механизма от страха перед непонятным, причем эта идея, активно эксплуатируемая психоаналитиками, восходит к Ф. Ницше, писавшему о том, что научное объяснение природы делало ее сложное устройство терпимым для человеческого ума и имело важные эмоциональные последствия, позволяя превратить неизбежно пессимистический непросвещенный взгляд на мир в жизнерадостное состояние просвещенного ума [39]. Вообще в рационализме науки Нового Времени нередко усматривается психотерапевтическая сторона, ибо, как настаивал еще основатель картезианства, рационалистическое «вразумление» человечества ослабляло его зависимость от стихии чувственных пороков [8], и к тому же служило своего рода рациональной терапией массового невроза, который западное общество переживало из-за разрушения патриархальных ценностей (см. [24]). Возможно, стоит выделить и такие психологические функции науки, как, например, «чудотворческая», которую она, зарекомендовав себя в качестве конвейера по производству чудес, перехватила у магии и религии, тем самым очаровав массовое сознание, которое всегда, будь то сознание австралийского аборигена, западного обывателя или строителя коммунизма, жаждет чудес.
И все же общество ценит науку прежде всего за выполнение ею не когнитивных и психологических, а социальных функций, которые, имея некоторые универсальные составляющие, например, создание основы для практически полезного действия, вместе с тем очень вариативны и зависят от того, в каком именно обществе она развивается. И именно здесь коренится основная причина происходящего с современной российской наукой, ибо все то, чем обычно объясняется ее кризис — почти тотальная зависимость от хронически пустого бюджета, снижение престижа научного труда и т.д., в действительности
17
является следствием ее более глубокого функционального кризиса. Суть последнего состоит в том, что три основные социальные функции, которые наука выполняла в советском обществе: 1) оборонная (создание основы для военно-промышленного комплекса), 2) идеологическая («промывание мозгов» и борьба с «буржуазной идеологией»), 3) престижная (демонстрация «преимуществ социализма» путем, например, запуска первого в мира спутника или космонавта), — сейчас не востребованы, основная же для современного общества — рыночная — функция отечественной наукой не обретена ввиду специфического характера отечественного рынка, в результате чего на месте ее социальных функций образовался вакуум. В данном контексте авторы сочли возможным сосредоточиться на специфических причинах функционального кризиса российской науки, абстрагировавшись от того обстоятельства, что вся мировая наука, несмотря на свое кажущееся благополучие в западных странах, переживает функциональный кризис вследствие глобальной иррационализации массового сознания, ослабления традиционных протестантских ценностей, распространения «здесь-и-теперь психологии» и других подобных обстоятельств (подробнее об этом см.: [27]). Этот вакуум социальных функций воспроизводится в массовом сознании в виде представлений о ненужности науки нашему обществу, улавливаемых опросами общественного мнения, отклоняет от науки фокусы общественных интересов и соответственно направляет основные финансовые потоки мимо нее. Именно в данной сфере взаимоотношений науки и общества, структурируемой ее социальными функциями, сформировались главные предпосылки как общего кризиса современной российской науки, так и ее перехода на «политическую» траекторию развития. И выход из этого кризиса не будет найдет, пока отечественная наука не обретет в нашем обществе новую социальную роль — либо путем приспособления к его нынешним нравам и приоритетам, либо — вследствие долгожданного изменения самого этого общества.
*
Таким образом, базовые понятия программно-ролевого подхода при их применении к отношениям между наукой и обществом и соответствующей модификации позволяют сформировать аналитическое поле для выявления ключевых детерминант развития науки и, в частности, лучше понять ее проблемы и перспективы в современной России. Послужив в свое время стержневыми категориями микросоциальной психологии науки — социальной психологии научного коллектива и личности ученого, они способны сформировать основу и макросоциальной психологии науки, которая зримо выдвигается на пересечение главных интересов современного науковедения. А та, в свою очередь, может стать одним из первых шагов на пути создания макросоциальной психологии как науки, т.е. социальной психологии глобальных социальных процессов, в которой современное общество ощущает куда большую нужду, чем в лабораторных исследованиях малых групп, что, кстати, тоже может быть объяснено с позиций программно-ролевого подхода.
1. Аксаков К.С. Еще несколько слов о русском воззрении // Русская идея / Сост. М.А. Маслин. М., 1992. С. 111–117.
2. Аллахвердян А.Г. и др. Психология науки. М., 1998.
3. Белкин П.Г., Емельянов Е.Н., Иванов М.А. Социальная психология научного коллектива. М., 1987.
4. Бэкон Ф. Соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1977.
5. Вебер М. Избр. произв. М., 1990.
6. Герцен А.И. Prolegomena // Русская идея / Сост. М.А. Маслин. М., 1992. С. 118–128.
7. Дежина И.Г. Наука в российских вузах: что делается сегодня для ее поддержания и развития // Науковедение. 1999. № 4. С. 121–143.
8. Декарт Р. Избр. произв. М., 1950.
18
9. Дубровский Д.И. К проблеме изменения стратегических установок естествознания // Идеалы и нормы научного исследования / Под ред. В.С. Степина. Минск, 1981. С. 280–295.
10. Ильин А.И. О русской идее // Русская идея / Сост. М.А. Маслин. М., 1992. С. 436–443.
11. Кареев Н.И. О духе русской науки // Русская идея / Сост. М.А. Маслин. М., 1992. С. 171–186.
12. Карцев В.П. Руководитель в ролевой структуре первичного коллектива // Проблемы руководства научным коллективом / Под ред. М.Г. Ярошевского. М., 1982. С. 50–73.
13. Карцев В.П. Социальная психология науки и проблемы историко-научных исследований. М., 1984.
14. Коваль Т.Б. Православная этика труда // Мир России. 1994. Т. 2. С. 56–73.
15. Лурье С.В. Историческая этнология. М., 1997.
16. Молодцова Е.Н. Традиционные знания и современная наука о человеке. М., 1996.
17. Российское сознание: психология, феноменология, культура / Под ред В.А. Шкуратова. Самара, 1994.
18. Россия и Германия: опыт философского диалога / Под ред. В.А. Лекторского. М., 1993.
19. Селье Г. От мечты к открытию: как стать ученым. М., 1987.
20. Социально-психологические проблемы науки / Под ред. М.Г. Ярошевского. М., 1973.
21. Степин В.С. От классической к постнеклассической науке (изменение оснований и ценностных ориентаций) // Ценностные аспекты развития науки / Под ред. В.Ж. Келле. М., 1990. С. 152–166.
22. Хинтикка Я. Логико-эпистемологические исследования. М., 1980.
23. Черняк В.С. Нормы научности и ценности культуры // Ценностные аспекты развития науки / Под ред. В.Ж. Келле. М., 1990. С. 182–196.
24. Юревич А.В. Психологические основания науки Нового Времени // Вопр. истории естествознания и техники. 1998. № 1. С. 3–16.
25. Юревич А.В. Умные, но бедные: ученые в современной России. М., 1998.
26. Юревич А.В. Новая траектория развития российской науки: из космоса в политику // Вопр. истории естествознания и техники. 1999. № 4. С. 74–88.
27. Юревич А.В., Цапенко И.П. Функциональный кризис науки // Вопр. философ. 1998. № 1. С. 17–29.
28. Ярошевский М.Г. Логика развития науки и научная школа // Школы в науке / Под ред. М.Г. Ярошевского. М., 1977. С. 7–97.
29. Ярошевский М.Г. Программно-ролевой подход к исследованию научного коллектива // Вопр. психол. 1978. № 3. С. 40–53.
30. Ярошевский М.Г. Иван Михайлович Сеченов (1829–1905). Л., 1968.
31. Ярошевский М.Г. Наука о поведении: русский путь. М., 1996.
32. De May M. The cognitive paradigm. Chicago, 1992.
33. Gavin W.J., Blakeley T.J. Russia and America: A philosophical comparison. Boston, 1976.
34. Gough H.G., Woodworth D.G. Stylistic variations among professional research scientists // J. Psychol. 1960. V. 49. P. 87–98.
35. Kaufman G. The explorer and the assimilator: A cognitive style distinction and its potential implications for the innovative problem solving // J. Educ. Res. 1979. V. 123. P. 101–108.
36. Kirton M. Adaptors, innovators and paradigm consistancy // Psychol. Reports. 1985. V. 57. N 2. P. 487–490.
37. Merton R. Social theory and social structure. Toronto, 1957.
38. Mirskaya E.Z. Russian academic science today: Its societal standing and situation within scientific community // Soc. Studies of Sci. 1995. V. 25. P. 705–725.
39. Nietzsche F. The birth of tragedy. N.Y., 1967.
40. Ross B.S. Psychological thought within the context of the scientific revolution 1665–1700. N.Y., 1971.
Поступила в редакцию 4. X 2000 г.
--------------------------------------------------------------------------------
[1] Возможно, к этому триумвирату следует присоединить и психологию организаций, немалое внимание уделявшую научным организациям, хотя она и сыграла менее заметную роль в сравнении с тремя обозначенными корневыми системами социальной психологии науки.
[2] По аналогии с описанным М. Полани «личностным» знанием его можно назвать знанием «групповым», не отчуждаемым от конкретной научной группы и воплощенным в специфических для нее смыслах.
[3] Помимо этих базовых требований, заданных общей логикой исследовательского процесса, в научных группах существует необходимость в организации их деятельности и, соответственно, в «организаторах» (в роли которых, как правило, выступают руководители), в выполнении рутинных операций, которыми занимаются «исполнители», в налаживании связей — как между членами группы, так и между нею и внешними инстанциями, для чего нужны «коммуникаторы», и т.д., и таким образом ролевое ядро научной группы всегда обрастает другими, обычно не относимыми к числу базовых, но тоже достаточно важными ролями [3].
[4] Естественно, существуют и другие факторы, влияющие на ролевое поведение научных сотрудников: например, оно находится в тесной связи с их статусом [3]. Начальственное положение, в частности, во многом обязывает к генерированию не только организационных, но и научных идей, к тому же обеспечивая ресурсы для их распространения, а в истории отечественной психологии был период, когда для руководителя какого-либо исследовательского учреждения считалось просто неприличным не разработать какую-нибудь теорию.
[5] 5 Его явный коррелят обнаружен, в частности, в криминальной среде, задающей образцы поведения в современной России. Если в одну камеру поместить несколько криминальных авторитетов, и только их, то вскоре один из них неизбежно начинает выполнять функции, не свойственные его статусу.
[6] Б. Росс, например, с помощью контент-анализа продемонстрировала тесное единство основных характеристик и методологических принципов таких ответвлений науки Нового Времени, как физика, физиология и психология [40].
[7] Отметим, что это весьма необычное восприятие западной науки, традиционно связываемой не с католической, а с протестантской культурой.
[8] «Русский ученый призван насыщать свое наблюдение и свою мысль живым созерцанием», — писал, пожалуй, главный идеолог самобытности российской науки — И.А. Ильин [10; 442], добавляя, что «созерцанию нас учило прежде всего наше равнинное пространство, наша природа, с ее далями и облаками, с ее реками, лесами, грозами и метелями. Отсюда наше неутолимое взирание, наша мечтательность, наша созерцающая “лень” (Пушкин), за которой скрывается сила творческого воображения» [10; 437].
ПРОГРАММНО-РОЛЕВОЙ ПОДХОД И СОВРЕМЕННАЯ НАУКА
М.Г. ЯРОШЕВСКИЙ, А.В. ЮРЕВИЧ, А.Г. АЛЛАХВЕРДЯН
СОЦИАЛЬНАЯ ПСИХОЛОГИЯ НАУКИ — ЧЛЕН НАУКОВЕДЧЕСКОГО
СЕМЕЙСТВА
60–70-е гг. по праву считаются «золотым веком» отечественной науки: она исправно получала свои 5–7 % валового внутреннего продукта, поражала, а подчас и пугала весь мир своими свершениями, зарплата ученых заметно превышала средний заработок в стране, а карьера научного сотрудника была одной из наиболее престижных. Все это не только было результатом гипертрофированной заботы тоталитарного государства о своем военно-промышленном комплексе, который поглощал до 80 % общих ассигнований на науку, но и выражало почтительное отношение всего нашего общества к ней. И очень симптоматично, что привилегированное положение научных сотрудников воспринималось как заслуженное (состоятельный академик в отличие, скажем, от зажиточного директора магазина раздражения не вызывал), опросы показывали, что подавляющее большинство родителей желало видеть своих отпрысков учеными и космонавтами, самым популярным литературным жанром была научная фантастика, а вера в безграничные возможности науки служила одной из главных доминант общественного сознания.
Подобное отношение к науке проецировалось и на науку о ней самой — на науковедение, интерес к которому в общем пропорционален интересу к науке. За рубежом от него ждали познания закономерностей развития науки и выявления ресурсов его ускорения, а в нашей стране помимо этого еще и, как тогда выражались, весомого вклада в «соединение преимуществ социализма с достижениями научно-технического прогресса». И приближенность ведущих советских науковедов (например, Д.М. Гвишиани) к сильным мира сего была одним из показателей престижности этой области знания.
Несмотря на настойчивые попытки построить единое и неделимое науковедение,
4
оно все же осталось, как в нашей стране, так и за рубежом, мало консолидированным конгломератом научных дисциплин, основными среди которых считаются философия, методология, история, социология и психология науки [32]. Вместе с тем отечественные науковеды уже с начала 70-х гг. настойчиво подчеркивали, что равноправным членом науковедческого «семейства» должна стать и социальная психология науки, а образ науки выглядит блекло, если не дорисован социально-психологическими красками, поскольку современная научная деятельность организована как деятельность групп, что делает ее зависимой от протекающих в них социально-психологических процессов. Отмечалось, в частности: «В условиях широкого распространения коллективных и комплексных исследований субъектом творчества выступает уже не индивид, а коллектив.
Сложность и многообразие личных и групповых отношений, которые включены в процесс научной деятельности, и их роль в этом процессе определяют сложность, многообразие и значение социально психологических проблем современной науки» [20; 7], и т.д. Воздавалось должное и прагматическому потенциалу социальной психологии науки путем выстраивания цепочки: социальная психология науки — организация коллективных форм научной деятельности — научно-технический прогресс — благосостояние общества (см., например, [13]), что определяло важную роль этой дисциплины в решении глобальных социальных задач.
Как и все области знания, сформировавшиеся в XX столетии, социальная психология науки возникла не на пустом месте, она опиралась на концептуальные подходы, выработанные смежными дисциплинами, и накопленные ими данные. Используя известную терминологию, ее «тремя источниками и тремя составными частями» можно назвать, во-первых, проекцию традиционной социально-психологической проблематики на научные группы, во-вторых, наиболее близкую науковедческую дисциплину — психологию науки, в-третьих, «латентную» социальную психологию науки, прораставшую на территории других разделов науковедения — философии, истории и, прежде всего, социологии науки[1]. С первых шагов социальной психологии науки стало ясно, что все традиционно различаемые параметры социально-психологического климата в группах — межличностные отношения, межличностное восприятие, стиль руководства и т.д. — оказывают большое влияние на организацию и эффективность коллективной научной деятельности. Это создало очевидный соблазн применения уже накопленного базовой дисциплиной знания к научным группам, и оно послужило основой «групповой» составляющей социальной психологии науки. Психология науки, отмеряющая свое существование от исследований Ф. Гальтона и автора популярного понятия «коэффициент интеллектуальности» (IQ) Л. Термена, сосредоточенная главным образом на таких проблемах, как психологические предпосылки творческой одаренности и стадии творческого процесса, стала alma mater ее «личностной» составляющей. И показательно, что, например, из четырех проблем, которые М. де Мей относит к числу основных интересов психологии науки (а) предпосылок и механизмов творческой одаренности, б) мотивационных искажений познавательных процессов, в) личности ученого и г) психологической эпистемологии [33]), как минимум две — личность ученого и мотивационные искажения познавательных процессов — могут с полным правом считаться
5
социально-психологическими. Что же касается других разделов науковедения, то в центре описаний, например, зарождения и смены научных парадигм историком науки Т. Куном или противоборства научных теорий философом П. Фейерабендом явно находятся социально-психологические сюжеты. А современную социологию науки, прежде всего микросоциологию, акцентированную на таких проблемах, как порождение «первичного» научного знания[2], расхождение дискурсов (например, научных тестов и их подтекстов) и т.д., равно как и очень популярную сейчас феноменологическую социологию, есть все основания считать социально-психологической социологией, если не вообще социальной психологией.
ПРОГРАММЫ И РОЛИ
В общем социальной психологии науки посчастливилось произрастать на уже обильно засеянном когнитивном поле, что, естественно, не только ускорило ее рост, но и породило трудности роста, состоявшие в эклектизме имевшегося знания, его выраженности в различных дисциплинарных языках, отсутствии объединяющего подхода и т.д. Ответом на подобное состояние знания, которое методологи науки, такие как упомянутый выше П. Фейерабенд, любят называть «методологическим анархизмом», явился программно-ролевой подход к анализу научной деятельности, разработанный М.Г. Ярошевским и явившийся продолжением разработанного ранее им же трехаспектного подхода.
Основная идея трехаспектного подхода состоит в том, что любой феномен научной деятельности может быть адекватно понят, только будучи рассмотренным в системе трех ее измерений — предметно-логического, социально-научного и личностно психологического, т.е. одновременно в связи и с приращением научного знания, и с социальными обстоятельствами его построения, и с личностью породившего его ученого [28], что придавало конструктивный, объединительный смысл дихотомии «когнитивное–социальное», характерной для науковедения, и создавало единое пространство для интеграции социально-психологического знания, распыленного по его разделам. Это пространство нуждалось в «реперных точках» — базовых категориях, которые могли бы стать центрами притяжения разнообразных социально-психологических феноменов. Подобные точки были заданы понятиями «научно-исследовательская программа» и «научно-исследовательская роль», послужившими двумя базовыми категориями программно-ролевого подхода [29].
Логика их введения достаточно проста и служит продолжением логики «трехаспектности». В предметном плане научную группу объединяют проблема, над которой группа работает, ключевые принципы, общий подход, план ее изучения и т.д. Все это М.Г. Ярошевский объединил собирательным понятием «научно-исследовательская программа», придав таким образом данному термину, в отличие от его автора — И. Лакатоса, во-первых, психологический, во-вторых, отнесенный к научной группе, т.е. в конечном итоге социально-психологический смысл. «Совместная исследовательская программа включает в себя общий замысел групповой деятельности (постановка проблемы и возможные пути ее решения), теоретические, операциональные, методические и даже нравственно-познавательные ориентации ее автора, содержит более или менее четкое представление о проектируемом результате и стратегии его достижения, обозначает конкретные стадии работы, «пункты» необходимого и возможного научного взаимодействия членов группы, включает
6
планирование ориентировочных сроков и форм научного общения и обсуждения промежуточных результатов исследования и т.п.» [2; 123], а также многие неформализуемые психологические компоненты научной деятельности. Поэтому «в отличие от задачи, которая может быть сформулирована вполне однозначно (например, создать средство против СПИДа), программа всегда субъективно окрашена, поскольку включает в себя в неявном виде научные пристрастия, свойственные ученому — автору программы, «выстраданные» им методологические и методические установки по реализации научной работы» [2; 123], и в результате выступает не только системой идей, но и комплексным образованием, включающим предметный, социальный и психологический компоненты.
Если понятие о научно-исследовательской программе было позаимствовано из философской методологии науки и подверглось психологизации, то понятие о роли, являющейся одной из ключевых категорий социальной психологии и социологии, напротив, не избежало некоторой депсихологизации и модификации в соответствии со спецификой, которую имеют научные роли, т.е. роли, исполняемые учеными (кстати, тоже представителями общей для них — социальной — роли) в научных группах. Проникнув с социально-психологической (и социологической) территории на науковедческую, это понятие встретило здесь очень похожее, почти близнецовое явление в виде личностных типов ученых, давно и с большим удовольствием выделявшихся как ими самими, так и науковедами. Данное занятие в свое время увлекло Аристотеля, Ч. Дарвина, У. Максвелла, А. Пуанкаре, И.П. Павлова, Л. де Бройля, В. Оствальда и других, которые описали «художников» и «мыслителей», «логистов» и «интуитивистов», «классиков» и «романтиков» и т.п. Науковедческие систематизации, в отличие от «любительских», составленных самими учеными, как правило, более дифференцированы, подкреплены эмпирическими исследованиями, в том числе и тестированием, но в общем близки им по смыслу. Так, Г. Гоу и Д. Вудворт разделили людей науки на «эрудитов», «пионеров», «фанатиков», «техников», «эстетов», «диагностов», «методологов» и «независимых» [34], М. Киртон — на «адапторов» и «новаторов», разработав и соответствующие тесты [36], Дж. Кауфман — нa «ассимиляторов» и «исследователей» [35]. Самая же подробная классификация ученых принадлежит известному канадскому физиологу Г. Селье и включает 72 личностных типа, среди которых такие, как «большой босс», «торопыга», «холодная рыба», «женщина, высохшая в лаборатории», «нарцисс», «агрессивный спорщик», «акула», «святой», «добряк», «мыслитель», «исполнитель», «совершенствователь», «книжный червь» и др. [19].
Нетрудно заметить, что подобные систематизации строятся по смешанным основаниям, включающим и общий тип личности (например, «добряк» или «акула»), и свойственный ученому стиль мышления («логисты» и «интуитивисты»), и характерный для него стиль общения или ведения дискуссий («агрессивный спорщик»), и его служебное положение («большой босс»), и даже тип его судьбы или карьеры (скажем, «женщина, высохшая в лаборатории»). В отличие от них понятие о научно-исследовательской роли фиксирует место ученого в структуре исследовательского процесса. Основные научные роли, к числу которых относятся «генератор идей», «критик» и «эрудит» [29], выделены эмпирическим путем, хотя, видимо, с тем же успехом могли бы быть введены исходя из здравого смысла или теоретических соображений. Для нормальной организации коллективного исследовательского процесса необходимы, во-первых, информация, которой группу обеспечивают преимущественно «эрудиты», во-вторых, новые идеи, которые выдвигают
7
«генераторы», в-третьих, их критическая оценка и проверка — прерогатива «критиков»[3]. В принципе любой ученый одновременно выполняет все три эти функции, но всегда в силу своих личных склонностей тяготеет к какой-либо одной из них. Так, отмечается, что «главная характеристика «генератора идей» — это гибкость ума, дивергентность мышления — быстрое, как бы непринужденное нахождение большого числа решений задачи», «Эрудит — это весьма распространенный среди ученых тип, характеризующийся большим запасом знаний в своей области, прекрасной памятью, знанием иностранных языков, склонностью к усложнениям, «живой справочник»», а «Психологическому облику критика свойственны стремление к упорядоченности, ясности, дисциплине; обостренное внимание к мелочам, воля и самоконтроль; отсутствие стремления к самовыражению» [13; 100, 101, 102]. Таким образом, основные научные роли в общем-то привязаны к индивидуальным особенностям и соответственно — к личностным типам ученых, но связаны с ними достаточно гибкой связью, будучи одновременно (и в не меньшей степени) детерминированы логикой коллективного исследовательского процесса.
Эта детерминация[4] наиболее отчетливо проступает в двух эмпирически зафиксированных феноменах. Во-первых, научные группы, в которых отсутствуют представители какой-либо из базовых научно-исследовательских ролей — либо «генераторы идей», либо «критики», либо «эрудиты» — в целом менее продуктивны, нежели группы, в которых представлены все эти роли [12]. Данное обстоятельство легко понять, ведь отсутствие любой из ее основополагающих ролей означает, что соответствующее звено исследовательского процесса или вообще выпадает, или сильно урезано, — группе не хватает информации, свежих идей или критичности, что препятствует полноценному развитию этого процесса. Да и вообще, чем выше ролевое разнообразие группы, тем она продуктивнее, а гетерогенные в ролевом отношении группы при прочих равных условиях имеют преимущества над гомогенными, что позволило обратить небезызвестный «принцип дополнительности» на научные группы, где его соблюдение обеспечивает «гибридизацию идей» [13]. Во-вторых, обнаружился феномен «ролевой конкуренции», состоящий в том, что ученые не только выбирают себе ролевую нишу в соответствии со своими личными склонностями, но, как правило, вынуждены за нее бороться с конкурентами, «отжимая» их на менее престижные и значимые участки ролевого пространства. В частности, эмпирические исследования продемонстрировали, что ученые с предварительно диагностированным стилем мышления, например «генератора», встретив в экспериментальной группе
8
для решения задач более сильного генератора, занимали позицию «критика». Иногда же «критик», не видя в группе более сильного «генератора», брал эту роль на себя [12]. Этот феномен имеет, несомненно, более широкий социальный смысл[5], а ролевая структура любой научной группы формируется в результате «утрясания» ролевых притязаний ее членов, обусловленных их личностными особенностями, и наложения всего этого на объективную логику исследовательского процесса и ее требования, т.е. генерируется в системе взаимодействия выделенных выше предметных, социальных и психологических факторов.
Таким образом, ключевые понятия программно-ролевого подхода не только позволили выстроить концептуальный остов социально-психологической феноменологии научной деятельности и упорядочить эту феноменологию, но и послужили рабочими категориями эмпирических исследований, в которых был выявлен ряд важных закономерностей. Соответственно в развитии этого подхода можно выделить три основные стадии: 1) теоретическая проработка принципа трехаспектности, 2) введение понятий о научно-исследовательской программе и научно-исследовательских ролях, 3) разворачивание эмпирических исследований на этой основе. К числу наиболее заметных результатов этих исследований (сколь-либо полная панорама которых, естественно, не может быть очерчена в рамках этой статьи) помимо описанных выше можно отнести также выявление основных социально-психологических детерминант продуктивности научных групп, связи складывающихся в них межличностных отношений с разрабатываемыми ими научно-исследовательскими программами, особенностей социального восприятия в науке, таких специфических для нее социально-психологических процессов, как, например, предметно-рефлексивные отношения, и т.п. (см. [2], [3] и др.).
«ВНЕШНЯЯ» И «ВНУТРЕННЯЯ» СОЦИАЛЬНАЯ ПСИХОЛОГИЯ НАУКИ
Наступление следующей, четвертой стадии в развитии программно-ролевого подхода может быть объяснено путем применения его базовых принципов к нему же самому. Лежащий в его основе принцип трехаспектности предполагает, что все происходящее как в науке, так и с наукой, детерминировано не только внутренней логикой развития научного знания, но также социальными и психологическими факторами. Эти факторы можно разделить на внутренние и внешние, локализованные, в первом случае, в самой науке, во втором — за ее пределами, в системе ее взаимоотношений с обществом. Выходя в это поле детерминации, более привычное не для социально-психологического, а для социологического анализа, можно констатировать, что, если такие основные ориентиры в построении и верификации научного знания, как парадигмы, исследовательские программы, исследовательские традиции и т.п., задаются преимущественно в системе внутринаучной социальности, то происходящее с наукой в целом, равно как и ее основные тематические приоритеты, определяется в основном в системе ее взаимоотношений с обществом (иногда подводимой под такой, в общем, уместный, но явно недостаточный знаменатель, как «социальный заказ»). И если в относительно «спокойные» времена науковедение озабочено в основном внутренними проблемами и соответственно внутренней социальностью науки, то в переломных точках ее развития в центр науковедческих интересов попадает
9
ее внешняя социальность, т.е. ее взаимоотношения с обществом, в котором она существует. Поэтому в современной России, где наука переживает тяжелейший кризис под влиянием изменений, произошедших не в ней самой, а в нашем обществе, и ее основные проблемы обусловлены тем, что творится за ее пределами, фокус науковедческого анализа неизбежно смещается с внутренних закономерностей развития научного знания на внешнюю социальность науки, определяющую происходящее с нею.
Это смещение науковедческих интересов проецируется на все основные разделы науковедения, в том числе и на социальную психологию науки. Ее предмет тоже можно разделить (в абстракции, конечно) на две части, отнеся к ним «внутреннюю» и «внешнюю» социальную психологию науки, т.е. те социально-психологические процессы и феномены, которые локализованы в самой науке, и те, которые, непосредственно соприкасаясь с нею, вынесены за ее пределы. И если в относительно благополучной советской науке, внешний социальный фон которой был достаточно стабилен и как бы «заморожен», социальная психология науки была сосредоточена на личности ученого и малой научной группе, т.е. на ее внутренней составляющей, то с начала 90-х гг. среди ее приоритетов оказались такие внешние по отношению к самой науке проблемы, как отношение наших сограждан к науке и ученым, социально-психологические механизмы утечки мозгов, жизненные планы и социально-политические ориентации ученых, что означало достаточно радикальное смещение традиционных интересов этой дисциплины, которое можно обозначить как «сдвиг на внешнюю социальность».
Этот «сдвиг», естественно, породил накопление материала, которое породило новый этап теоретического синтеза и не могло не сопровождаться введением новых понятий и модификацией базового категориального аппарата. Но при этом обнаружилось, что базовые понятия программно-ролевого подхода, предназначенные в основном для анализа «внутренней» составляющей социальной психологии науки, с соответствующими модификациями применимы и для осмысления ее «внешней» слагаемой. На внешнем уровне, где субъектом научного познания выступает не отдельный ученый или научная группа, а научное сообщество или наука в целом, коррелятами категорий «научно-исследовательская программа» и «научная роль» выступили соответственно понятия об общей траектории развития науки и о ее функциях в обществе.
ТРАЕКТОРИИ РАЗВИТИЯ НАУКИ
Как и наиболее яркие научно-исследовательские программы, отслеженные автором программно-ролевого подхода в процессе историко-научного анализа творчества И.М. Сеченова [30], И.П. Павлова [31] и других ученых, формирование основных траекторий развития науки, имевшее отчетливо выраженную социально-психологическую детерминацию, может быть проиллюстрировано на историческом материале.
Наиболее общими траекториями ее развития принято считать западную науку и так называемую традиционную восточную науку, представленную теми видами знания, которые характерны для восточных цивилизаций. Первая основана на «парадигме физикализма», универсализации стандартов исследования и объяснения, сложившихся в физике и других естественных науках, признании приоритета материального над идеальным, возможности произведения материальных эффектов только материальными причинами. Вторая, напротив, строилась по образцу наук о человеке — биологии, психологии, медицины, признавала приоритет духа над материей, допускала возможность материальных эффектов без участия
10
материальных причин и т.д. [9]. Это, разумеется, очень поверхностное и схематичное обозначение различий между западной и традиционной восточной наукой, которые куда более сложны и многообразны. Можно, конечно, как это иногда и делается, объявить западную науку единственно возможным вариантом рационального познания, отождествив ее с наукой вообще, а восточной науке отказать в таком статусе, отнеся ее к разряду организованных систем распространения предрассудков. Однако даже такой свойственный западному менталитету критерий адекватности научного знания, как его практическая полезность, не позволяет причислить традиционную восточную науку к области сюрреального, поскольку хотя она и не подарила человечеству, скажем, полетов в космос (к чему, кстати, и не стремилась), ее успехи, например, в областях медицины или психологии несомненны, да и первое в мире оружие массового поражение — порох, как известно, изобрели китайцы. Даже категоричное высказывание М. Вебера о том, что «только на Западе существует наука на той стадии развития, «значимость» которой мы признаем в настоящее время» [5; 44], отдает явным релятивизмом («значимость» — в кавычках, акцент на «настоящем времени»). А западная культура сейчас жадно поглощает такие порождения традиционной восточной науки, как дзен-буддизм, хатха-йога или медитация, что, кстати, содействует признанию последней именно наукой, а не чем-то близким к шаманству. Ученые же Востока, освоив азы западной науки, сохраняют верность и своим исконным традициям. Так, в Индии научные сотрудники нередко совершают религиозный обряд — пуджу — перед началом эксперимента или приносят ритуальную жертву исследовательскому оборудованию [16]. Отметим, справедливости ради, что аналоги подобной практики иногда обнаруживаются и в поведении западных ученых. Например, существует предание о том, что Э. Резерфорда однажды спросили, зачем в его лаборатории на стене висит подкова: неужели он верит в подобные предрассудки? «Конечно нет, — ответил он, — но говорят, это помогает, даже если не верить». Таким образом, сближение двух фундаментальных траекторий развития науки — западной и восточной — лишь подчеркивает их специфические качества и не ведет к полному стиранию их различий.
В истории самой западной науки, при всем ее родовом единстве, тоже можно обнаружить различные траектории развития, такие, например, как античная или средневековая наука. Главными особенностями античного мышления служили отсутствие общепринятого исчисления времени (каждый полис имел свое исчисление), широкое использование предложений с временной неопределенностью, признание подлинным знанием лишь информацию очевидца и др. [22]. Средневековому мышлению были свойственны «выстраивание вещей и слов в одном смысловом пространстве», означавшее «письменность вещей и вещность слов» [23; 185], отношение к природе как к тексту, метафорическое определение познания как «чтения книги природы» и т.п., определившие превращение истолкования текстов в главную заботу средневековой науки.
Но наиболее отчетливо — и именно на данном фоне — обозначается направление развития западной науки Нового Времени, которая аккумулировала в себе все основные социально-психологические особенности той эпохи. Главными ориентирами и конституирующими признаками этой науки, задавшими общую траекторию ее развития, принято считать рационализм, эмпиризм и прагматизм, т.е. уверенность в существовании единого, причинно-следственного порядка вещей и его познаваемости, эмпирическое исследование и, в первую очередь, эксперимент как главный
11
критерий истины, направленность преимущественно на решение практических, а не умозрительных проблем (см. [37] и др.). Эти универсальные[6] характеристики науки Нового Времени сложились под влиянием протестантской этики, которая, как показывает, например, Р. Мертон, была не столько предопределена соответствующей религиозной доктриной, сколько «лишь артикулировала базовые ценности того времени» [37; 577], отлившие соответствующий тип личности. Религиозные основания Нового Времени, впрочем, тоже выражены достаточно отчетливо. В частности, рационалистически-прагматическое желание господствовать над природой, познавая ее, агрессивно сформулированное Р. Декартом и другими, не только не противоречило христианской идее Бога, но, напротив, было подкреплено ею. Для мыслителей того времени была очень характерной идея о том, что познание мира — богоугодное дело, ибо, постигая природу, мы постигаем Бога и приближаемся к нему. В частности, Ф. Бэкон писал: Бог «дал нам две книги: книгу Писания, в которой раскрывается воля божья, а затем — книгу природы, раскрывающую его могущество. Из этих двух книг вторая является как бы ключом к первой, не только подготавливая наш разум к восприятию на основе общих законов мышления и речи истинного смысла Писания, но и главным образом развивая дальше нашу веру, заставляя нас обратиться к серьезному размышлению о божественном всемогуществе, знаки которого четко запечатлены на камне его творений» [4; 128]. А.Р. Бойль, потративший немалую часть личных сбережений на перевод Библии на различные языки, утверждал, что изучение природы больше прославляет Бога, чем приносит пользу человеку. В том же духе высказывались и другие основатели науки Нового Времени, сосуществование и взаимоусиление религиозности и естественнонаучных установок которых, демонстрирующее истинное отношение религии и науки, поучительно как для тех, кто в советские годы истово боролся с религией с позиций «научного атеизма», так и для тех, кто сейчас отвергает науку с позиций «религиозного гуманизма». Да и картезианское кредо «подвергай все сомнению», ставшее знаменем науки Нового Времени, как это ни парадоксально, родилось из веры, которая, по мнению проповедников протестантизма, для того чтобы стать истинной, должна быть рационально обоснованной, подкрепленной разумом, а следовательно, должна пройти через испытание сомнением, поскольку рационально необоснованная, априорная, не терпящая вопросов вера — это не истинная вера, а «мечта или фантазия» [37]. Ключевыми признаками типа личности Нового Времени стали атомистически-механистический стиль мышления, нарождавшийся индивидуализм, стремление к контролю разума над аффектами, осознание личной ответственности перед Богом, дисциплина, самоконтроль, терпение и трудолюбие, стремление сделать в жизни что-то значимое — мотивация достижения и т.п. (см. [24]), послужившие базовыми компонентами общественной психологии, которые и сформировали — на уровне акцентированной выше общесоциальной детерминации — основной вектор развития науки. А главным механизмом трансформации основополагающих принципов протестантской этики в соответствующие ориентиры научного познания были, как отмечает Р. Мертон, система образования, личное влияние людей, воспитанных в протестантской культуре, а также «психологическое давление (курсив наш. — М.Я., А.Ю., А.А.) в направлении определенных образцов мышления и поведения» [37; 579].
12
НЕВРОЗ СВОЕОБРАЗИЯ
В сравнении с траекторией развития науки, первоначальный импульс которому был задан западной наукой Нового Времени, весьма специфической выглядит основная траектория развития нашей отечественной до-советской науки. На первый взгляд, она отличается от западной лишь объемами финансирования, числом ученых, всевозможными идеологическими барьерами и т.п., а не принципиальными когнитивными или структурными особенностями, и не может рассматриваться как какой-нибудь самостоятельный тип науки. Но такое впечатление может складываться потому, что мы привыкли видеть себя такими, какими нас воспринимает Запад, а он воспринял наиболее близкую и значимую для себя часть российской науки — естественную науку, которая действительно была очень похожей на западную, впрочем, тоже сохраняя свои социальные особенности. Если же обозреть дореволюционную российскую науку в целом, а не ее наиболее близкую Западу составляющую, то ее основополагающие принципы и общая траектория ее развития выглядят довольно-таки уникальными.
Давно подмечено, что российской дореволюционной науке был свойствен «невроз своеобразия» [17; 23], проявлявшийся в отвержении оснований западной науки и настойчивых поисках «собственного пути». К.С. Аксаков, например, сетовал: «Мы уже полтораста лет стоим на почве исключительной национальности европейской, в жертву которой приносится наша народность; оттого именно мы еще ничем и не обогатили науки» [1; 111]. Ему вторил А.И. Герцен: «...нам навязали чужеземную традицию, нам швырнули науку» [6; 124]. А Н.И. Кареев писал: «...для нас это (западная наука. — М.Я., А.Ю., А.А.) — чужое платье, которое мы продолжаем носить по недоразумению» [11; 176] и призывал к «обрусению» науки, состоящему «в самостоятельной переработке усвоенного с присоединением к нему того, что выработала сама русская жизнь» [11; 182]. Еще категоричнее был И.А. Ильин, усматривавший в западной науке «чуждый нам дух иудаизма, пропитывающий католическую культуру, и далее — дух римского права, дух умственного и волевого формализма и, наконец, дух мировой власти, столь характерный для католиков»[7] [10; 440]. По его мнению, чтобы усвоить западную науку, «нам пришлось бы погасить в себе силы сердца, созерцания, совести и свободы или, во всяком случае, отказаться от их преобладания» [там же]. И поэтому «русская наука не призвана подражать западной учености ни в области исследования, ни в области мировосприятия. Она призвана вырабатывать свое мировосприятие, свое исследовательство» [10; 442].
Краеугольные принципы западного научного мышления, воплощенные в науке Нового Времени, вызывали у российских интеллектуалов изрядное раздражение. К.С. Аксакова не устраивало то, что в его рамках «все формулируется», «сознание формальное и логическое» не удовлетворяло А.С. Хомякова, «торжество рационализма над преданием», «самовластвующий рассудок», «логический разум», «формальное развитие разума и внешних познаний» гневно порицались В.И. Киреевским [18; 70]. Этим атрибутам западного мышления противопоставлялись вышеупомянутое «живое миросозерцание», интуиция, «внутреннее ясновидение», эмоциональная вовлеченность в познавательный процесс.
Неприятие западной науки — не выработанного ею знания, конечно, а ее базовых принципов и характерного для нее стиля мышления — обычно объясняется фундаментальными различиями
13
между западным и российским менталитетами, кристаллизованными соответственно протестантизмом и православием. Одна из главных особенностей православия состоит в приоритете духовного над материальным, в центрированности не на практических интересах, а на нравственном сознании. В частности, православному религиозному сознанию «свойственно больше сосредоточиваться на небесном, абсолютном и вечном, на последних судьбах мира. Созерцание (курсив наш. — М.Я., А.Ю., А.А.) — его высшее познание» [14; 60]. Рационализм же для него «был ассоциирован с эгоизмом, с безразличием к общественной жизни и невключенностью в нее» [33; 12].
В результате «бунт против картезианства» [33; 101] — основы и символа западного научного мышления — состоялся именно в России, породив науку особого типа, мало похожую на западную и развивавшуюся по особой траектории. Специфика этой траектории видна прежде всего в том, что под влиянием православия главной проблемой российской науки стала «проблема человека, его судьбы и карьеры, смысла и цели истории» [33; 16], а не практические проблемы, служившие центром притяжения в западной науке, что предопределило, в частности, преобладание философско-исторических размышлений над естественнонаучным исследованием. Эти тематические приоритеты повлекли за собой и особенности метода российской науки. «Старую Русь надобно угадать», — писал А.С. Хомяков. «Все, что мы утверждаем о нашей истории, о нашем народе, об особенностях нашего прошедшего развития, все это угадано, но не выведено», — вторил ему Ю.Ф. Самарин. А В.И. Киреевский подчеркивал, что «национальный «дух жизни» нельзя постичь «отвлеченно-логическим мышлением», а можно — лишь «внутренней силой ума» (цит. по: [18; 57]). Отсюда — созерцательность[8] и умозрительный характер российской науки, заметно отличавшие ее от западной науки, которая добывала свое знание с помощью экспериментов. Подобные методологические ориентации сформировали специфические отношения ученого с познаваемой им реальностью. Если западный ученый был с нею онтологически и эмоционально дистанцирован, стремился к беспристрастному и объективному познанию (Р. Мертон, например, рассматривает объективность и беспристрастность в качестве основополагающих «норм» научного познания), то его российский визави поставил себя в участвующее, небезразличное и эмоционально вовлеченное отношение к ней. Обратимся опять к И.А. Ильину, который писал: «русский ученый призван вносить в свое исследовательство начала сердца, созерцательности, творческой свободы и живой ответственной совести», а «рассудочная наука, не ведающая ничего, кроме чувственного наблюдения, эксперимента и анализа, есть наука духовно слепая» [10; 442]. Все это вылилось в гносеологическую установку, которую явно симпатизирующие самобытности российской науки американские философы У. Гэвин и Т. Блекли называют «мистическим прагматизмом» — «взгляд на вещи, основными атрибутами которого служат неразделение мысли и действия, когнитивного и эмоционального, священного и земного» [33; 17]. И какой бы экзотической ни казалась подобная наука, она во многом предвосхитила
14
методологию современной — так называемой постнеклассической [21] науки, для которой характерны отсутствие ценностного нейтралитета ученого, легализация его эмоциональной вовлеченности в познавательный процесс и другие подобные признаки.
РОМАНТИЧЕСКИЙ СЦИЕНТИЗМ
Столь специфическая траектория развития науки, выразившая особенности общества, в котором она развивалась, и особенности характерной для него «модальной» личности [15] — главного носителя национального менталитета, не могла не оказать обратного влияния на это общество. Не вдаваясь в подробное обсуждение этой темы и отослав читателя к работам С.Л. Франка и других пассажиров «корабля философов», отметим лишь, что данная траектория с достаточной неизбежностью привела российскую науку к некритическому принятию марксизма, а российское общество — к превращению этого философского учения из «догмы» в «руководство к действию», что имело известные социально-исторические последствия.
Может показаться, что в советское время уникальные дореволюционные особенности российской науки, выражавшиеся в ее созерцательности, увлеченности прежде всего смысложизненными проблемами и т.п., полностью стерлись, и она проявляла свою непохожесть на западную науку разве что репрессированностью ряда видов научного знания (к генетике и кибернетике можно добавить социологию и др.), рождением на свет божий таких специфически советских дисциплин, как истмат, диамат и научный коммунизм, а также таких учений, как теория Т.Д. Лысенко, т.е. того, что, использовав советскую же терминологию, можно смело назвать лженаукой. Но, во-первых, этого уже немало, во-вторых, если и действительно произошла конвергенция траекторий, то не только за счет перехода нашей науки на «западную» траекторию развития, но и благодаря обратному влиянию — приобщению западной науки к той траектории, на которую первыми вырулили мы.
Общую траекторию развития советской науки, символами которой стали баллистические ракеты и космические корабли, можно — именно за это — условно назвать космической. Ее ключевыми признаками служили, во-первых, противоположный досоветским временам приоритет естественных наук над гуманитарными (выражавшийся в их социальном статусе, в соотношении финансирования и т.д.), во-вторых, явное лидерство физики в системе естествознания, в-третьих, преобладание оборонных разработок (на которые, напомним, тратилось до 80 % общих ассигнований на науку) и связанных с ними космических исследований среди тех проблем, которые изучает физика [26].
Надо сказать, что за этой траекторией развития стояли не только прихоти отцов народа, гонка вооружений, состязание двух систем, принимавшее преимущественно милитаризованные формы, но и состояние общественной психологии, которое можно назвать романтическим сциентизмом [25]; это состояние выражалось в массовой устремленности советских людей в космос, их искренней убежденности в том, что будущее нашей цивилизации — это увлекательные контакты с представителями других миров, а не финансовые аферы и ссоры между политиками, и вере в то, что науке по силам решить все основные проблемы человечества. Эта психология не только культивировалась «сверху» и была производной от официальной идеологии (яркий пример — романы И. Ефремова, герои которых несли в другие миры ауру земного человека, а также коммунистическую идеологию), но и произрастала «снизу», будучи производной от характерных для российского менталитета веры в чудо, кочевого романтизма, стремления во
15
всевозможные дали (симптоматично название одного из фильмов В. Шукшина) и т.п. Соотнося советскую реальность со словами известной песни, можно сказать, что если советская страна и не была страной героев (по крайней мере, в мирное время), то безусловно была страной мечтателей, что шло на пользу ученым, во многом предопределяя и общую — «космическую» — траекторию развития науки, и щедрые затраты на нее, ради которых советские люди, испытывавшие большую радость от сознания того, что первый космонавт в мире — советский, чем от решения личных проблем, были готовы еще туже затягивать пояса.
ИЗ КОСМОСА В ПОЛИТИКУ
Современная российская наука совершила крутой вираж, сменив космическую траекторию развития на политическую. Конституирующие признаки последней — во-первых, приоритет общественных наук над естественными, во-вторых, преобладание среди общественных дисциплин, релевантных политическим и экономическим проблемам, главным образом политологии и экономики, в-третьих, доминирование разработки прикладных технологий над всеми прочими, в том числе и познавательно-теоретическими, интересами этих наук [26]. Отметим, что эта траектория развития выглядит весьма специфической на фоне не только прошлого нашей науки, но и в сравнении с тем, что происходит в других странах. По таким показателям общественного интереса, как, например, время, уделяемое телевидением, там доминируют биотехнологии, биоэтика и медицина, а политология и в особенности экономика занимают более чем скромные места (см. [26]). И такое распределение приоритетов очень легко понять с позиций интересов типового, скажем, американца; такие проблемы, как клонирование, обеспечение бессмертия клетки, рак или СПИД, интересуют его куда больше, чем политика, к которой он проявляет некоторый интерес раз в пять лет — во время президентских выборов, или экономика, которой он интересуется и того реже — во время экономических кризисов, случающихся пару раз за столетие.
Вираж траектории развития российской науки, чреватый тотальной политизацией науки и целым рядом социальных проблем [26], опять же был предопределен теми силами, источники которых локализованы не в самой науке и не во внутренней логике ее развития, а в обществе и в системе его отношений с нею. В олигархическом обществе, лишь формально имитирующем некоторые признаки демократии и характеризующемся политологами как «демократура», основную траекторию развития науки формирует правящая элита, а если это общество к тому же и бедное, то его основная часть, в основном озабоченная добыванием хлеба насущного, вообще не способна влиять на развитие науки и не имеет к ней интереса. Как показал, например, один из опросов, проведенных в 90-е гг., лишь около 15 % наших сограждан видели пользу от фундаментальной науки, 60 % считали полезной только прикладную науку, и большинство опрошенных, в особенности домохозяйки, коммерсанты и руководители государственных предприятий, воспринимали разговоры о многочисленных бедах отечественной науки с явным раздражением — дескать, у нас есть дела и поважнее [38].
Нашу политическую элиту интересует лишь та наука, которая способна зондировать (и зомбировать) общественное мнение, готовить и проводить избирательные кампании, а экономическую элиту — в основном отбор кадров и маркетинговые исследования. Именно эти интересы правящей элиты оформляются в социальный заказ отечественной науке, выливающийся в ее глобальную «исследовательскую программу» и
16
породивший явление, в возможность которого лет десять назад трудно было поверить: лавинообразное нарастание численности представителей общественных наук, в первую очередь политологов, число которых уже перевалило за 50 тыс., на фоне остановленных синхрофазотронов и опустевших институтов естественнонаучного профиля. Аналогичная тенденция отчетливо проявляется и в сфере образования, где подготавливаются происходящие в науке изменения. Так, 75 % всех организуемых новыми — негосударственными — вузами курсов относятся к менеджменту, юриспруденции и экономическим дисциплинам. А доля общественных наук в общем потоке выпускаемых вузами аспирантов за последние четыре года возросла на 4,5 %, в то время как доля естественных наук уменьшилась на 1,5 %, а гуманитарных — на 1,2 % [7]. Можно предположить, что когда тот импульс, который генерируется сейчас на уровне вузов, дойдет до науки, то диспропорция между естественными и политически релевантными общественными науками еще больше вырастет в пользу последних.
Пониманию происходящего с современной российской наукой содействует приложение к ее внешней социальной реальности и другого центрального понятия программно-ролевого подхода — понятия о научной роли. В том случае, когда субъектом научного познания является наука (или научное сообщество) в целом, оно трансформируется в понятие об общих функциях науки, выполняемых ею в обществе. В соответствии с принципом трехаспектности эти функции можно разделить на когнитивные, социальные и психологические. Когнитивные функции науки наиболее очевидны — это производство нового знания, объяснение мира, создание когнитивной основы для контроля над ним и т.п., и именно с ними она, как правило, ассоциируется в массовом сознании. Среди психологических функций науки на первый план обычно выносится ее роль в качестве защитного механизма от страха перед непонятным, причем эта идея, активно эксплуатируемая психоаналитиками, восходит к Ф. Ницше, писавшему о том, что научное объяснение природы делало ее сложное устройство терпимым для человеческого ума и имело важные эмоциональные последствия, позволяя превратить неизбежно пессимистический непросвещенный взгляд на мир в жизнерадостное состояние просвещенного ума [39]. Вообще в рационализме науки Нового Времени нередко усматривается психотерапевтическая сторона, ибо, как настаивал еще основатель картезианства, рационалистическое «вразумление» человечества ослабляло его зависимость от стихии чувственных пороков [8], и к тому же служило своего рода рациональной терапией массового невроза, который западное общество переживало из-за разрушения патриархальных ценностей (см. [24]). Возможно, стоит выделить и такие психологические функции науки, как, например, «чудотворческая», которую она, зарекомендовав себя в качестве конвейера по производству чудес, перехватила у магии и религии, тем самым очаровав массовое сознание, которое всегда, будь то сознание австралийского аборигена, западного обывателя или строителя коммунизма, жаждет чудес.
И все же общество ценит науку прежде всего за выполнение ею не когнитивных и психологических, а социальных функций, которые, имея некоторые универсальные составляющие, например, создание основы для практически полезного действия, вместе с тем очень вариативны и зависят от того, в каком именно обществе она развивается. И именно здесь коренится основная причина происходящего с современной российской наукой, ибо все то, чем обычно объясняется ее кризис — почти тотальная зависимость от хронически пустого бюджета, снижение престижа научного труда и т.д., в действительности
17
является следствием ее более глубокого функционального кризиса. Суть последнего состоит в том, что три основные социальные функции, которые наука выполняла в советском обществе: 1) оборонная (создание основы для военно-промышленного комплекса), 2) идеологическая («промывание мозгов» и борьба с «буржуазной идеологией»), 3) престижная (демонстрация «преимуществ социализма» путем, например, запуска первого в мира спутника или космонавта), — сейчас не востребованы, основная же для современного общества — рыночная — функция отечественной наукой не обретена ввиду специфического характера отечественного рынка, в результате чего на месте ее социальных функций образовался вакуум. В данном контексте авторы сочли возможным сосредоточиться на специфических причинах функционального кризиса российской науки, абстрагировавшись от того обстоятельства, что вся мировая наука, несмотря на свое кажущееся благополучие в западных странах, переживает функциональный кризис вследствие глобальной иррационализации массового сознания, ослабления традиционных протестантских ценностей, распространения «здесь-и-теперь психологии» и других подобных обстоятельств (подробнее об этом см.: [27]). Этот вакуум социальных функций воспроизводится в массовом сознании в виде представлений о ненужности науки нашему обществу, улавливаемых опросами общественного мнения, отклоняет от науки фокусы общественных интересов и соответственно направляет основные финансовые потоки мимо нее. Именно в данной сфере взаимоотношений науки и общества, структурируемой ее социальными функциями, сформировались главные предпосылки как общего кризиса современной российской науки, так и ее перехода на «политическую» траекторию развития. И выход из этого кризиса не будет найдет, пока отечественная наука не обретет в нашем обществе новую социальную роль — либо путем приспособления к его нынешним нравам и приоритетам, либо — вследствие долгожданного изменения самого этого общества.
*
Таким образом, базовые понятия программно-ролевого подхода при их применении к отношениям между наукой и обществом и соответствующей модификации позволяют сформировать аналитическое поле для выявления ключевых детерминант развития науки и, в частности, лучше понять ее проблемы и перспективы в современной России. Послужив в свое время стержневыми категориями микросоциальной психологии науки — социальной психологии научного коллектива и личности ученого, они способны сформировать основу и макросоциальной психологии науки, которая зримо выдвигается на пересечение главных интересов современного науковедения. А та, в свою очередь, может стать одним из первых шагов на пути создания макросоциальной психологии как науки, т.е. социальной психологии глобальных социальных процессов, в которой современное общество ощущает куда большую нужду, чем в лабораторных исследованиях малых групп, что, кстати, тоже может быть объяснено с позиций программно-ролевого подхода.
1. Аксаков К.С. Еще несколько слов о русском воззрении // Русская идея / Сост. М.А. Маслин. М., 1992. С. 111–117.
2. Аллахвердян А.Г. и др. Психология науки. М., 1998.
3. Белкин П.Г., Емельянов Е.Н., Иванов М.А. Социальная психология научного коллектива. М., 1987.
4. Бэкон Ф. Соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1977.
5. Вебер М. Избр. произв. М., 1990.
6. Герцен А.И. Prolegomena // Русская идея / Сост. М.А. Маслин. М., 1992. С. 118–128.
7. Дежина И.Г. Наука в российских вузах: что делается сегодня для ее поддержания и развития // Науковедение. 1999. № 4. С. 121–143.
8. Декарт Р. Избр. произв. М., 1950.
18
9. Дубровский Д.И. К проблеме изменения стратегических установок естествознания // Идеалы и нормы научного исследования / Под ред. В.С. Степина. Минск, 1981. С. 280–295.
10. Ильин А.И. О русской идее // Русская идея / Сост. М.А. Маслин. М., 1992. С. 436–443.
11. Кареев Н.И. О духе русской науки // Русская идея / Сост. М.А. Маслин. М., 1992. С. 171–186.
12. Карцев В.П. Руководитель в ролевой структуре первичного коллектива // Проблемы руководства научным коллективом / Под ред. М.Г. Ярошевского. М., 1982. С. 50–73.
13. Карцев В.П. Социальная психология науки и проблемы историко-научных исследований. М., 1984.
14. Коваль Т.Б. Православная этика труда // Мир России. 1994. Т. 2. С. 56–73.
15. Лурье С.В. Историческая этнология. М., 1997.
16. Молодцова Е.Н. Традиционные знания и современная наука о человеке. М., 1996.
17. Российское сознание: психология, феноменология, культура / Под ред В.А. Шкуратова. Самара, 1994.
18. Россия и Германия: опыт философского диалога / Под ред. В.А. Лекторского. М., 1993.
19. Селье Г. От мечты к открытию: как стать ученым. М., 1987.
20. Социально-психологические проблемы науки / Под ред. М.Г. Ярошевского. М., 1973.
21. Степин В.С. От классической к постнеклассической науке (изменение оснований и ценностных ориентаций) // Ценностные аспекты развития науки / Под ред. В.Ж. Келле. М., 1990. С. 152–166.
22. Хинтикка Я. Логико-эпистемологические исследования. М., 1980.
23. Черняк В.С. Нормы научности и ценности культуры // Ценностные аспекты развития науки / Под ред. В.Ж. Келле. М., 1990. С. 182–196.
24. Юревич А.В. Психологические основания науки Нового Времени // Вопр. истории естествознания и техники. 1998. № 1. С. 3–16.
25. Юревич А.В. Умные, но бедные: ученые в современной России. М., 1998.
26. Юревич А.В. Новая траектория развития российской науки: из космоса в политику // Вопр. истории естествознания и техники. 1999. № 4. С. 74–88.
27. Юревич А.В., Цапенко И.П. Функциональный кризис науки // Вопр. философ. 1998. № 1. С. 17–29.
28. Ярошевский М.Г. Логика развития науки и научная школа // Школы в науке / Под ред. М.Г. Ярошевского. М., 1977. С. 7–97.
29. Ярошевский М.Г. Программно-ролевой подход к исследованию научного коллектива // Вопр. психол. 1978. № 3. С. 40–53.
30. Ярошевский М.Г. Иван Михайлович Сеченов (1829–1905). Л., 1968.
31. Ярошевский М.Г. Наука о поведении: русский путь. М., 1996.
32. De May M. The cognitive paradigm. Chicago, 1992.
33. Gavin W.J., Blakeley T.J. Russia and America: A philosophical comparison. Boston, 1976.
34. Gough H.G., Woodworth D.G. Stylistic variations among professional research scientists // J. Psychol. 1960. V. 49. P. 87–98.
35. Kaufman G. The explorer and the assimilator: A cognitive style distinction and its potential implications for the innovative problem solving // J. Educ. Res. 1979. V. 123. P. 101–108.
36. Kirton M. Adaptors, innovators and paradigm consistancy // Psychol. Reports. 1985. V. 57. N 2. P. 487–490.
37. Merton R. Social theory and social structure. Toronto, 1957.
38. Mirskaya E.Z. Russian academic science today: Its societal standing and situation within scientific community // Soc. Studies of Sci. 1995. V. 25. P. 705–725.
39. Nietzsche F. The birth of tragedy. N.Y., 1967.
40. Ross B.S. Psychological thought within the context of the scientific revolution 1665–1700. N.Y., 1971.
Поступила в редакцию 4. X 2000 г.
--------------------------------------------------------------------------------
[1] Возможно, к этому триумвирату следует присоединить и психологию организаций, немалое внимание уделявшую научным организациям, хотя она и сыграла менее заметную роль в сравнении с тремя обозначенными корневыми системами социальной психологии науки.
[2] По аналогии с описанным М. Полани «личностным» знанием его можно назвать знанием «групповым», не отчуждаемым от конкретной научной группы и воплощенным в специфических для нее смыслах.
[3] Помимо этих базовых требований, заданных общей логикой исследовательского процесса, в научных группах существует необходимость в организации их деятельности и, соответственно, в «организаторах» (в роли которых, как правило, выступают руководители), в выполнении рутинных операций, которыми занимаются «исполнители», в налаживании связей — как между членами группы, так и между нею и внешними инстанциями, для чего нужны «коммуникаторы», и т.д., и таким образом ролевое ядро научной группы всегда обрастает другими, обычно не относимыми к числу базовых, но тоже достаточно важными ролями [3].
[4] Естественно, существуют и другие факторы, влияющие на ролевое поведение научных сотрудников: например, оно находится в тесной связи с их статусом [3]. Начальственное положение, в частности, во многом обязывает к генерированию не только организационных, но и научных идей, к тому же обеспечивая ресурсы для их распространения, а в истории отечественной психологии был период, когда для руководителя какого-либо исследовательского учреждения считалось просто неприличным не разработать какую-нибудь теорию.
[5] 5 Его явный коррелят обнаружен, в частности, в криминальной среде, задающей образцы поведения в современной России. Если в одну камеру поместить несколько криминальных авторитетов, и только их, то вскоре один из них неизбежно начинает выполнять функции, не свойственные его статусу.
[6] Б. Росс, например, с помощью контент-анализа продемонстрировала тесное единство основных характеристик и методологических принципов таких ответвлений науки Нового Времени, как физика, физиология и психология [40].
[7] Отметим, что это весьма необычное восприятие западной науки, традиционно связываемой не с католической, а с протестантской культурой.
[8] «Русский ученый призван насыщать свое наблюдение и свою мысль живым созерцанием», — писал, пожалуй, главный идеолог самобытности российской науки — И.А. Ильин [10; 442], добавляя, что «созерцанию нас учило прежде всего наше равнинное пространство, наша природа, с ее далями и облаками, с ее реками, лесами, грозами и метелями. Отсюда наше неутолимое взирание, наша мечтательность, наша созерцающая “лень” (Пушкин), за которой скрывается сила творческого воображения» [10; 437].
Опубликовано 07 февраля 2005 года
Новые статьи на library.by:
ПСИХОЛОГИЯ:
Комментируем публикацию: ПРОГРАММНО-РОЛЕВОЙ ПОДХОД И СОВРЕМЕННАЯ НАУКА
подняться наверх ↑
ССЫЛКИ ДЛЯ СПИСКА ЛИТЕРАТУРЫ
По стандарту ВАК Республики Беларусь
Стандарт используется в белорусских учебных заведениях различного типа.
По ГОСТу Российской Федерации
Для образовательных и научно-исследовательских учреждений РФ
Прямой URL на данную страницу для блога или сайта
Полностью готовые для научного цитирования ссылки. Вставьте их в статью, исследование, реферат, курсой или дипломный проект, чтобы сослаться на данную публикацию №1107775757 в базе LIBRARY.BY.
подняться наверх ↑
ПАРТНЁРЫ БИБЛИОТЕКИ рекомендуем!
подняться наверх ↑
ОБРАТНО В РУБРИКУ?
Уважаемый читатель! Подписывайтесь на LIBRARY.BY в VKновости, VKтрансляция и Одноклассниках, чтобы быстро узнавать о событиях онлайн библиотеки.
Добавить статью
Обнародовать свои произведения
Редактировать работы
Для действующих авторов
Зарегистрироваться
Доступ к модулю публикаций