Изучение представлений соседних народов друг о друге, сложившихся в процессе длительных контактов между ними, становится одним из перспективных направлений историко- культурных исследований, способным постановкой общих проблем и их совместным решением объединить ученых разных специальностей - историков, литературоведов, фольклористов и т.д. Пример тому - сборник "Поляки и русские в глазах друг друга" (Отв. редактор В.А. Хорев. М., 2000. 272 С.), подготовленный по итогам двусторонней конференции, состоявшейся в Москве в конце 1997 г.

О значимости именно "имиджиологического" ракурса в современном изучении польско-российских культурных связей, о большом внимании ученых к этой тематике свидетельствует появление в последнее время еще двух сборников статей (Поляки и русские: взаимопонимание и взаимонепонимание / Сост. А.В. Липатов, И.О. Шайтанов. М., 2000; Polacy w oczach Rosjan / Rosjanie w oczach Polakow. Zbior Studiow. Warszawa, 2000).

Чрезвычайно богатый фактами и событиями, полный противоречий и драматических столкновений опыт взаимоотношений русского и польского народов во всех его проявлениях породил огромную библиографию. При всем значении дальнейших эмпирических изысканий достигнутый уровень развития российской полонистики (как и польской русистики) позволяет обратиться к решению более сложных задач. Каковы устойчивые представления (стереотипы), сформировавшиеся в результате многогранного общения двух народов в польском национальном сознании относительно России и русских, а в русском национальном сознании относительно поляков и Польши? Как изменялись эти стереотипы по мере расширения круга контактов и обретения обеими нациями нового исторического опыта? Какое отражение они нашли в духовной культуре обоих народов? Ответы на эти и другие вопросы требуют выработки новых подходов, применения нетрадиционного методологического инструментария, ибо формы бытования стереотипов как в народной, так и в высокой культуре чрезвычайно многообразны. При этом в каждом конкретном случае историку культуры приходится выявлять соотношение объективного и субъективного

Стыкалин Александр Сергеевич - канд. ист. наук, старший научный сотрудник Института славяноведения РАН.

стр. 60

в долгоживущих представлениях народов друг о друге. Как справедливо замечает В. Хорев, этнические стереотипы отнюдь не всегда совпадают с исторической реальностью ¹ . Но даже противореча фактам, они играют активную роль в формировании ментальности целых поколений, становясь тем самым мощным субъективным фактором исторического процесса и, таким образом, тоже своего рода объективной реальностью. По мере изменения социальных условий они претерпевают эволюцию, приобретают новые значения, актуализируются в зависимости от меняющихся потребностей. Историческая память о конфликтах во все времена эксплуатировалась политикой и идеологией, особенно когда речь заходила об отношениях с ближайшими соседями ² . На фоне этнической близости, языкового родства и географического соседства культурные и конфессиональные различия выступают с особой выразительностью.

История формирования стереотипов, сложившихся за многовековую историю польско-русских отношений, прослежена в целом ряде статей сборника. Как доказывает Я. Мачеевский, история стереотипа русского в польской ментальности насчитывает пять столетий - до этого русских не выделяли из единой восточнославянской общности, причем стереотип "русина" создавался, как правило, в результате контактов с теми восточными славянами, которые составили этническую основу складывавшейся в XIV-XV вв. украинской народности. Лишь после заключения в конце XIV в. союза Польши с Литвой, но особенно после их объединения в Речь Посполитую в 1569 г., поляки все более отчетливо стали отличать русинов, оставшихся вне этого нового государственного образования, от тех, что заселяли его обширные восточные территории. "Русское" население Речи Посполитой противопоставляли жителям Московии. (Проблему эту глубоко изучил А.С. Мыльников в книге "Картина славянского мира: взгляд из Восточной Европы. Представления об этнической номинации и этничности XVI - начала XVIII века". СПб., 1999.)

В XVI в. Великая Русь окончательно складывается как политическое целое, на очередь встал вопрос о единении с Малой и Белой Русью, что породило напряженность в отношениях с Речью Посполитой. В условиях геополитического соперничества и непрерывных войн контакты поляков с московитянами по преимуществу сосредоточивались в военной сфере, так что стереотип поначалу имел неширокую базу для формирования. Хотя по мере расширения связей представления о России трансформировались, в них сохранялось неизменное ядро - противопоставление польской свободы и российской неволи, деспотизма ³ . Представления о людях, которые "всякого начальства приказ... почитают словно глас Божий", отчетливо прочитываются в источниках начиная с XVI в. Интересно, однако, что с подобным видением России иногда сочетались идеи предложить Ивану Грозному или кому-то из его сыновей польский трон. Польские мыслители полагали, что русский монарх подчинится господствующим в их стране порядкам, поостережется править деспотическими методами. Вообще, как считает Я. Мачеевский, "специфика России не воспринималась в тот период как что-то угрожающее Польше" (С. 9). Сильная централи-

¹ "Образы чужой жизни, как правило, складывающиеся в большом историческом времени в... устойчивые структуры сознания, отражающие исторический опыт своей нации, не только обогащают знания о другом народе, но, может быть, в первую очередь, характеризуют собственную этническую ментальность" (С. 24).

² Можно согласиться с С. Фалькович, считающей, что "нередко именно народы, далекие друг от друга, имевшие мало контактов, точек соприкосновения, а значит и взаимных трений, как раз по этой причине создают друг о друге вполне благоприятные представления. И наоборот, негативное мнение рождается из близкого и не всегда приятного знакомства и общения" (С. 45).

³ "Образ покорного, терпеливо сносящего все притеснения и даже произвол власти русского человека подтверждали факты из эпох правления как Ивана Грозного или Николая I, так и Сталина..., - считает Я. Мачеевский. - В течение всех пяти веков существования стереотипа России в нем присутствовал один постоянный элемент - убежденность в том, что русский прирожден терпеть несвободу и притеснения со стороны властей" (С. 8).

стр. 61

зованная власть была в Европе XVI в. нормой, "которую - в позитивную сторону -нарушала лишь Речь Посполитая" (С. 9) ⁴ .

В России XVI в. при формировании представлений о Польше также на первый план выходило различие типов государственности. В. Мочалова, анализирующая эпистолярное наследие Ивана Грозного, показывает, что первый русский царь крайне негативно относился к шляхетской демократии, видя в выборности короля, к тому же на ограниченное время, игру случая, а значит, источник неполноценности и слабости власти: посаженный государь, получивший трон не "по Божию изволению", как на Руси, а "по многомятежному человечества хотению", не волен в своих делах, его свобода ограничена самовольством избравшей его шляхты. Таким образом, размышления Грозного о характере власти входят в контекст его представлений о божественном замысле и человеческой воле. Нарушая божественный миропорядок, Польское государство и лично король вообще оказываются вне пределов христианской системы ценностей.

Если ранним этапам истории были свойственны представления об общности происхождения славянских народов, нашедшие отражение и в летописях, то позже усилилось осознание внутриславянского противостояния, вызванного расколом между западным и восточным христианством. И отношение к полякам в России XVI в. в значительной мере было обусловлено их приверженностью к иной (а значит "ложной") вере. Письма Ивана Грозного относятся к числу источников, свидетельствующих о восприятии русским православным обществом "латинской веры" и ее носителей. Как отмечает Е. Левкиевская, "с точки зрения средневекового православного мышления католичество как бы уже не являлось христианством, потому что католики из-за своих многочисленных отступлений от канонов семи вселенских соборов утратили всякое право называться христианами" (С. 232). В русской публицистике XVI в. конфликт с Польшей неизменно оценивается как пролитие невинной христианской крови; православное войско, защищающее истинную. Христову веру, последовательно противопоставляется именно по признаку наличия/отсутствия этой веры католикам-полякам, которых нередко ставят на одну доску то с мусульманами, то с язычниками (характерно, что и слово "костел" иногда выступало синонимом идольских капищ). Особенно отчетливо эта тенденция прослеживается в текстах, посвященных походам Стефана Батория на Русь в 1579-1582 гг. Столкновение двух держав из-за спорных территорий предстает битвой христиан с некими не вполне определенными иноверцами, обороняемый город Псков изображается как богоспасаемый, богохранимый ⁵ . В этой связи вновь хотелось бы сослаться на уже названную работу А.С. Мыльникова и упомянуть предшествующую его книгу "Картина славянского мира: взгляд из Восточной Европы. Этногенетические легенды, догадки, протогипотезы XVI - начала XVIII века" (СПб., 1996). В этих работах рассматриваются представления различных славянских народов о себе, друг о друге, о славянстве в целом, его этнических и государственных границах, соотношения с неславянским миром; ставятся проблемы бытования в восточноевропейской культуре XVI-XVIII вв. отдельных этнонимов; показано, в частности, какое конкретное содержание вкладывалось в разных странах в те или иные понятия, например, "славяне", "русские", "поляки" и т.д., как эволюционировали эти понятия в общественной мысли по мере развития этнического самосознания, как сказывались на этнических стереотипах религиозный фактор и формы государственности.

⁴ Кстати сказать, часть российской государственной традиции находилась вне сознания поляков. Так, политическая система Великого Новгорода XIV-XV вв. (сословная демократия, ограничивающая власть князя) имела очень много общего с системой Речи Посполитой XVI-XVII вв. Новгородская государственность, как самостоятельное начало, исчезла еще при Иване III, и "поляк просто не успел узнать, что самодержавие - не единственная традиция великороссов" (С. 8).

⁵ Такое восприятие русско-польской войны лишь усиливалось благодаря личности самого Батория - не только польского короля, но и трансильванского князя и в этом качестве вассала турецкого султана. "Басурманское" происхождение польского монарха постоянно обыгрывалось в литературе того времени.

стр. 62

В начале XVII в., в период Смутного времени, русско-польские контакты заметно расширяются, с приходом армии, ведомой Лжедмитрием, многие тысячи жителей Московии впервые смогли увидеть поляков воочию. Массовые случаи осквернения польским войском церквей и надругательств над иконами и мощами лишь укрепляли в русском сознании представление о католиках как о нехристях ⁶ . Как проявления нехристианского образа действий воспринималось и многое другое - особенности бытового поведения, одежда и внешний облик поляков, необычные для Руси. Все это мало способствовало осмыслению специфических национальных черт их носителей, напоминало в первую очередь об их конфессиональной принадлежности, не только ставя поляков в общий ряд с другими латинскими "еретиками", но и подчеркивая их связь с нечистой силой. Так, например, современников шокировало, когда "враг креста Христова" Дмитрий Самозванец, надругавшись над "непорочной християнской верой", ввел "некрещенную девку" Марину Мнишек в соборную церковь. Обвинения в колдовстве и оборотничестве особенно часто выдвигались в народном сознании в отношении именно этих двух исторических персоналий. Даже бритые подбородки католиков воспринимались как признак демонической природы поляков - отсутствие бород у мужчин в допетровской Руси осмыслялось как впадение в ересь, характерно, что и бесы изображались на иконах безбородыми. Определенное распространение получило также поверье о том, что черт ходит в польском платье. Как показывает О. Белова, события Смутного времени глубоко отразились в народной памяти, причем традиционная культура спроецировала непосредственные контакты в мифологическую перспективу. Показательны, например, соотнесение в фольклоре Русского Севера поляков с неким мифическим народом (злыми великанами), синонимичность лексемы "пан" в севернорусских говорах словам "варвар", "нехристь".

Потрясения Смуты заставили правящую верхушку до некоторой степени отказаться от прежних представлений о самодостаточности России как "третьего Рима", посмотреть, в поисках путей выхода из затяжного кризиса, на "еретический" Запад, прежний недискретный образ которого понемногу размывался, уступая место более дифференцированной картине этносов. Поворот в сознании способствовал восприимчивости к европейской культуре, причем особенно сильным и многогранным в XVII в. было влияние именно Речи Посполитой, уже тогда ставшей для россиян своего рода преддверием Запада. По мере расширения контактов формировался более сложный образ Польши при том, что религиозный в целом характер русской культуры по-прежнему, как замечает В. Мочалова, обуславливал "преимущественное восприятие польского общества сквозь призму конфессионального противостояния" (С. 42), в контексте представлений о латинском мире. Такое мнение особенно поддерживали противники никонианских реформ. "Мы же, правоверные, сие блядское мудрствование Римского костела и выблядков его, поляков и киевских униатов, за все их еретические нововведения анафеме трижды предаем", - так с присущей ему категоричностью поучал единоверцев протопоп Аввакум (С. 231; статья Е. Левкиевской).

Для того, чтобы избежать невольных упрощений в трактовке стереотипов восприятия Польши в допетровской Руси, необходимо, однако, иметь в виду и другое. В русском сознании существовал и иной образ Речи Посполитой - как более свободной, просвещенной, отличающейся большей веротерпимостью страны, где искали и находили прибежище те, кто не желал мириться с московской тиранией. Среди носителей таких представлений были бежавшие в Литву и Польшу князь Андрей Курбский, вольнодумец-еретик Феодосии Косой. Переселился в Речь Посполитую, вступив в конфликт с православным духовенством, и первопечатник Иван Федоров.

Основу фольклорных представлений о других народах составляет противопоставление "своего" и "чужого" (чаще всего ближнего чужого). Поскольку взаимные представления друг о друге формируют прежде всего соседи, на архаические модели

⁶ Даже польские историки не могут не признать, что именно такого рода деятельность их соотечественников "внесла решающий вклад в кристаллизацию у русских негативного образа поляка-притеснителя" (С. 10; статья Я. Мачеевского).

стр. 63

накладываются стереотипы, обусловленные конкретно- историческими контактами (см. статью О. Беловой). Та же самая этнодифференцирующая оппозиция "свой" - "чужой" работает и в высокой культуре, принимая иные формы. Она лежит в основе зарождающегося национального самосознания, зачастую формирующегося через отталкивание от противного. При этом оппозиция "свой" - "чужой" все чаще решается уже не в мифологическом, а в социальном, историческом ключе. Л. Софронова сквозь призму названной дихотомии рассматривает опыт видения Польши в русской театральной культуре XVIII в., отразившей присущими ей средствами противостояние двух стран.

Образ поляка, пришедший на русскую сцену с Украины, находился по преимуществу в сфере комического, где манифестировал стереотип близкого чужака. Будучи помещенным в смеховой мир и выполняя стандартные для этого мира функции, он все же содержал отложившиеся в исторической памяти русских представления о соседе, таящем угрозу. Поначалу этот образ имел набор черт, восходящий к типу хвастливого воина итальянской комедии дель'арте, привязывание к национальному началу оказывалось достаточно условным. Со временем, однако, в нем все более проявлялись специфически польские черты - работа по собиранию их воедино, шедшая на русской сцене, внесла немалый вклад в развитие стереотипов восприятия польского в российском сознании. Средства создания этнохарактеристик были многообразны - имена персонажей, их речевые особенности, костюмы, постоянные атрибуты сценических героев (например, конь и сабля польского воина, как правило, хвастливого и заносчивого), танец как один из сгустков национального начала в культуре. Стереотипы складывались как из внешнего облика персонажей, изображения чужого быта, так и из столкновения этикетов (привычного и чуждого), вызывавшего комический эффект. При этом именно сниженный смеховой регистр позволял создавать жизненно достоверные образы поляков, тогда как в произведениях высоких жанров, где господствовала аллегория, эти образы оставались весьма схематичными. При обращении к польским типажам часто доминировали нравоучительные мотивы (неприятие роскоши и богатства, тщеславия и т.д.), гораздо реже возникала тема предостережения от опасности, исходящей от западного соседа - объективное положение Польши в Европе, степень ее политической и военной мощи с каждым десятилетием давали все меньше оснований для беспокойств.

Б. Носов рассматривает стереотипы восприятия польского в российском дворянском сознании XVIII в., делая при этом важную оговорку о том, что "представления о Польше, сложившиеся в сановных верхах Петербурга, нельзя признать характерными для России в целом" (С. 73). В петровское время Россия утверждается в числе великих европейских держав, тогда как Польша, напротив, утрачивает прежние позиции. Соответственно ослабевает значение польского направления в российской внешней политике. Все это порождало в правящих кругах Петербурга ощущение превосходства России над Польшей, в том числе и превосходства одной политической системы над другой. Идеологи Петра I неизменно подчеркивали преимущества абсолютизма над сословным эгоцентризмом и шляхетской демократией с присущим ей, согласно их толкованиям, разгулом индивидуализма в ущерб общей пользе. Существовал, впрочем, и иной взгляд на Польшу - отпрыски некоторых старых боярских фамилий, недовольные своим положением, весьма позитивно оценивали порядки Речи Посполитой, предоставлявшие аристократическим родам несравнимо большие возможности влияния на рычаги власти. Однако и некоторые менее знатные выдвиженцы петровской эпохи смотрели на Польшу как на потенциальное пристанище на случай опалы, подумывая к тому же об упрочении своего сословного статуса посредством приобщения к польской шляхте. Дворяне Смоленской губернии, чьи предки были подданными Речи Посполитой, особенно не прочь были сослаться на свои сословные права, некогда пожалованные польскими королями.

Со временем высокомерно-пренебрежительное отношение российской дворянско-бюрократической элиты к государственному устройству Польши усиливается, и этот

стр. 64

подход постепенно усваивается все более широкой массой русского дворянства. Особенно этому способствовала Семилетняя война (1756-1763), наглядно показавшая Европе слабость Речи Посполитой, чьи политические порядки все чаще отождествлялись с анархией и безвластием. На негативный образ Польши в российском дворянском сознании влияло и массовое бегство в Речь Посполитую крепостных крестьян западных губерний (там их положение было несравнимо лучше).

Расширение Екатериной II дворянских привилегий делало, как пишет Б. Носов, "сословный статус российских помещиков в их собственных глазах более ценным, чем свободы польской шляхты" (С. 81). Представление о преимуществах российской формы правления тем самым усиливалось. Аристократическая критика абсолютизма, апеллировавшая к примеру Речи Посполитой как страны, где максимально соблюдаются сословные права дворян, теряла под собой почву. Другим событием, прибавившим российскому дворянству не только имперского высокомерия, но и уверенности в превосходстве абсолютизма над польскими порядками, стал первый раздел Речи Посполитой. Последовавшая за ним экспансия на Запад русского дворянского землевладения и крепостничества (пожалование имений в Белоруссии) лишь содействовала поддержке массой российских дворян польской политики Петербурга.

Три раздела Польши (1772, 1793, 1795) не только предопределили на многие десятилетия вперед вектор развития российско-польских отношений, но и, как замечает Б. Носов, стимулировали формирование в польском сознании образа России как насильника и поработителя, а в российском сознании образа Польши как коварного соседа, всегда готового нанести удар в спину (С. 75). Следует сказать, что восприятие России в Польше в XVII-XVIII вв. также в немалой мере опиралось на опыт Смутного времени, когда в результате участившихся контактов в шляхетском обществе заметно прибавилось знаний о восточном соседе. Как и в России, где "польскость" все больше отождествлялась с католицизмом, в Речи Посполитой противостояние двух стран воспринималось сквозь призму конфессиональных различий, православие выступало знаком чуждости, полемика с его постулатами занимала видное место в религиозной литературе. При этом в польской словесности XVII в. отношение к русским, часто высокомерное, было все же, как правило, лишено появившейся впоследствии обиды. Совершенно особая ситуация существовала в пограничье, где формируются очаги взаимодействия двух культур (например, Супрасльский монастырь, о роли которого в двусторонних связях говорится в статье Л. Щавинской). Когда в культурное пространство Slavia Orthodoxa влился мощный поток латино- и польскоязычной литературы, встреча Востока и Запада произошла в форме динамичного столкновения, при этом западное начало не подчинило себе восточное, а лишь дополнило его, что проявилось в бережном отношении к тому значительному пласту кириллической книжности, которая издревле бытовала в этом крае (С. 267).

Как отмечает Я. Мачеевский, лишь "во второй половине XVIII в. Россия открывается для поляков с новой стороны - в качестве притеснителя, угрожающего независимости их государства" (С. 12). Хотя возможность вмешиваться во внутренние польские дела она получила еще при Петре I, реальные масштабы опасности, исходящей с Востока, были осознаны десятилетиями позже, что отразили и литературные памятники, где в отзывах о "москалях" все чаще проявляется негодование. Недоверие и неприязнь к русским, сформировавшиеся на основании конфликтного исторического опыта, стали стойким элементом национального сознания польского народа, в России эти особенности польского менталитета также (хотя и с противоположным оценочным знаком) воспринимались как неотъемлемая черта национального характера поляков (см. статью С. Фалькович). История двусторонних отношений в XIX в. дала немало пищи для укоренения таких взглядов.

Правда, в начале XIX в. был период, который мог предвещать несколько иную тенденцию развития. Как признает Я. Мачеевский, после третьего раздела Речи Посполитой наибольшие свободы поляки получили как раз в русской части Польши, польский язык там удержался в учреждениях и системе образования, сохранялись

стр. 65

остатки шляхетского самоуправления (С. 14). По настоянию Александра I Венский конгресс 1815 г. узаконил существование Королевства Польского как автономного образования в составе Российской империи (во главе с царем в качестве конституционного монарха). Но конституция была попрана, что привело к восстанию 1830 г. В конце концов автономия была упразднена, закрыты университеты в Варшаве и Вильно, введено военное положение, сохранявшееся долгие годы.

Именно в этот период в польской духовной культуре (по выражению великого поэта-романтика Ю. Словацкого) было наложено вето на пророссийские устремления. Противопоставление польского индивидуализма русскому духу общности, создающему угрозу для суверенитета личности, становится одним из стержневых направлений общественной мысли Польши. Подвергалось сомнению право России на лидерство в славянском мире, иногда ставилась под вопрос уже сама принадлежность русских к славянам ⁷ . Получают распространение туранская концепция происхождения русского народа, представления о русских как азиатах, наследниках татаро-монгольского государственного уклада или даже прямых потомках Чингис- хана и Батыя ⁸ .

Бойкот всего русского особенно усилился после подавления восстания 1863 г. Российская политика с этих пор была направлена на полную интеграцию "Привисленского края" в империю, русификацию его населения. Были закрыты польские средние школы, польский язык запрещен в государственных учреждениях ⁹ . Польская нация, однако, оказалась способна к эффективному сопротивлению, вопреки массированному противодействию Петербурга формируется альтернативная система национальных культурных учреждений. Власти так и не смогли запретить издание частных газет на польском языке, польские театры. Как замечает Я. Мачеевский, "сложилась парадоксальная ситуация: в стране, где официальным языком был русский, бурно развивались польская периодика, литература, театр" (С. 15). Именно в условиях утраты Польшей независимости, в тисках сильного национального гнета, происходит расцвет польской литературы.

При этом, вопреки усилиям некоторых незаурядных умов сделать Россию табуированной темой, своего рода "великим отсутствующим" в польской культуре, контакты отнюдь не прервались. Не вся польская интеллигенция погрязла в радикальных антирусских настроениях. "Мы не остров, окруженный морями, мы должны принять объективные условия, в которые поставлены" (С. 16); поскольку русские навсегда останутся нашими соседями, необходимо уже сейчас трудиться над налаживанием связей - такова была реалистическая позиция писателя Ц. К. Норвида. А писательница совсем другого поколения, М. Домбровская, с немалой художественной силой смогла

⁷ Зеркальным отражением этой позиции стало бытовавшее в России XIX в. отношение к полякам как предателям славянства, прислужникам латинского Запада, заслуживающим исключения из славянской общности; польский вопрос в России вообще все более воспринимался как вопрос сохранения целостности великой славянской державы - достаточно вспомнить стихотворение А.С. Пушкина "Клеветникам России".

⁸ Острые польско-русские противоречия, несомненно, вели к маргинализации в Польше идей славянской взаимности, однако все же не исключали из общественной мысли, тем более что их актуализации могла способствовать усиливавшаяся угроза германизаторской ассимиляции поляков в прусской части Польши. Польский вариант славянофильства, естественно, противостоял российскому панславизму. В то же время ему не чужды были австрославистские концепции (при этом следует иметь в виду, что даже наиболее лояльные по отношению к Габсбургам польские политики в Галиции никогда не переставали мыслить общепольскими категориями).

⁹ Курс царизма на деполонизацию западных областей империи находил понимание в Пруссии, а с 1871 г. в Германской империи, где власти проводили на польских землях аналогичную политику не менее, а пожалуй, и более жесткими методами. В 1903 г., во время беспорядков на территории польских провинций Второго Рейха, кайзер Вильгельм II в беседе с русским военным агентом заметил: "Это крайне опасный народ. С ним не может быть другого обращения, как держать их постоянно раздавленными под ногой!". При этих словах "подвижное лицо императора приняло суровое до жесткости выражение, глаза блестели недобрым огнем и была очевидна решимость эти чувства привести в действительное исполнение", что, по мнению русского военного представителя, означало "немалые хлопоты и затруднения" для Германии (см.: [1. С. 72]).

стр. 66

постичь и выразить психологию тех, кто, сумев переступить незаслуженные обиды, преодолел предубеждение и поддался обаянию великой русской литературы. "Какое-то мучительное любопытство, - воспроизводит Домбровская состояние своей героини, - влекло ее к русским книгам... И словно для того, чтобы еще увеличить ее муку, от этих произведений исходило непреодолимое очарование; в их атмосфере она жила, как околдованная... То в полудреме, то в лихорадочном бреду (она) кричала им: "Если вы такие, если вы такие, то за что вы нас угнетаете!.." - и швыряла книги, шепча: "Все это ложь, низкая ложь!" И опять тянулась к ним, как пьяница к вину, и думала: "А может, это и есть единственная правда о них, а гимназия, преследование - ложь, заговор жестоких негодяев, которые не хотят, чтобы люди поняли друг друга!" И широко раскрытыми, недоумевающими глазами смотрела в глубину страшной темной трагедии - трагедии разлада между людьми" (С. 197; статья С. Мусиенко).

Осмысление исторического опыта соседских, в известном смысле даже "семейных" взаимоотношений (образ "семейного спора", возникший у А.С. Пушкина, не чужд был и некоторым польским романтикам) приводило к осознанию общности судеб, причем возникающей на почве страдания, а потому более глубокой. В зеркале общечеловеческого универсализма проблем, поднимаемых русской культурой, иногда даже польским мыслителям казались ограниченными цели собственного движения, замыкающегося на национальных задачах. Духовные искания русских писателей, преломленные в публицистике и литературной критике Польши, расширяли горизонты мировидения польской интеллигенции. Хотя официальная российская политика, по мнению польского журналиста начала XX в. Э. Пильтца, "была как бы рассчитана на то, чтобы вытравить в польских умах всякую мысль, всякую надежду на создание вместе с Россией лучшего будущего" (С. 104), наиболее дальновидные умы (в начале XX в., например, Р. Дмовский) происходили к осознанию того, что вопрос независимости Польши может быть решен не в изоляции от России, но только в контексте разрешения российских дилемм, в общем пространстве польского и русского. Знаменитый лозунг "За вашу и нашу свободу!", возникший еще в первой половине XIX в., также, отмечает Я. Мачеевский, был связан "с мессианскими иллюзиями, согласно которым поляки выполняют специальную миссию демократизации России" (С. 13).

Хотя и 1831 г., и 1864 г. подбросили немало дров в костер русофобских настроений, в польской публицистике проявилась и тенденция проводить грань между царизмом и русским народом, не несущим ответственности за политику своих верхов. Власть охотно исключали из "славянского сообщества", аргументируя это, помимо всего прочего, заметным участием немцев в управлении страной ¹⁰ .

Немалую роль в осознании общности судеб двух народов играла историческая наука. На смену романтическому направлению в польской историографии во второй половине XIX в. приходит позитивистское. Опираясь на огромный массив фактов. историки стремились более критически осмыслить путь своей нации, определить весь комплекс причин (в том числе внутренних) утраты Польшей независимости. В свою очередь, публицисты переводили размышления историков в плоскость выявления национальных черт, повлиявших на трагический исход борьбы за сохранение государственности ¹¹ . Переосмысление неоднозначного исторического наследия, в том числе

¹⁰ Один из польских литераторов даже назвал русский народ "невольником чужой династии" (С. 14). Правда, такая позиция вызывала и возражения: некоторые из польских публицистов, замечает М. Понксиньский, указывали на неосознанно-лицемерную тактику тех русских, что проводили четкий водораздел между народом и правительством дабы снять с себя всю ответственность за притеснения поляков - будто правительство в самом деле состояло из чужих, захватчиков (С. 96).

¹¹ Такие особенности национального характера, как экспансивность, избыток фантазии, отсутствие инстинкта самосохранения, склонность к анархизму, неумение оставаться в должных пределах, крайнее развитие личностного начала, необузданное, доходящее до произвола стремление к свободе, неспособность посторониться со своим "я" перед требованиями общего блага и т.д. оказывались в роли факторов решающего значения для судеб Польши в конце XVIII-XIX в.

стр. 67

тяготеющего над обоими народами негативного опыта русско- польских взаимоотношений, становилось необходимой духовной предпосылкой созидания лучшего будущего.

Русские историки и публицисты также зачастую искали истоки падения Речи Посполитой в польском национальном характере. При этом над ними, как правило, довлел идеологический заказ - показать нежизнеспособность этого государства, неспособность поляков к собственной государственности (торг своей короной в отношениях с соседями более, чем что-либо другое, воспринимался как признак слабости государства). Но даже в условиях, когда в русском обществе явно доминировали подогреваемые сверху антипольские настроения, некоторые из либеральных историков сумели преодолеть предвзятость подхода. В их работах можно встретить высокую оценку польского парламентаризма: по мнению авторов, именно в Польше в раннее Новое время "индивидуальное начало Европы" нашло самое полное осуществление, некоторые принципы политического устройства, составляющие "силу и гордость" английской и американской демократии, впервые были претворены в жизнь именно в Польше (см. статью С. Фалькович). Вообще одни и те же черты польского национального характера, синтезировавшего ярко выраженное личностное начало с любовью к родине, в зависимости от идеологических и психологических установок могли трактоваться с разным оценочным знаком (любовь к свободе - бунтарство, гордость - кичливость, рыцарство - безрассудство, патриотизм - национальный эгоизм). Пробивал себе дорогу более дифференцированный, социальный подход к польской нации. Так, Д. Овсянико-Куликовский указывал на то, что рыцарство и гонор - не национальные, а сословные шляхетские черты.

Польская общественная мысль конца XIX - начала XX в. отражала новый исторический опыт нации, отнюдь не однозначный. Характерное для польского романтизма восприятие Российской империи как пространства, насыщенного злом, не всегда находило подтверждение в реальной практике. Как показывает в своих работах Л. Горизонтов (см., например, [2]), тысячи поляков, людей разных специальностей, зачастую могли себя в полной мере реализовать лишь в рамках этого обширного пространства (эта тема нашла преломление и в польской литературе - например, в прозе И. Неверли, сознательно ориентированной на разрушение стереотипов). Попадая вглубь России, поляки уже не могли бойкотировать все русское, многообразные контакты были неизбежны. Непосредственный опыт общения с русскими в ситуациях, когда могли раскрыться их человеческие качества, способствовал размыванию стереотипов. Вернувшись из России уже в независимую Польшу в 1920-е годы, тысячи поляков передавали свой опыт следующим поколениям, и этот опыт продолжал работать вопреки новым историческим катаклизмам, лишь подливающим масла в огонь антирусских настроений.

Проблема, о которой идет речь, была тесно связана с польской политикой царизма, отнюдь не всегда сводившейся к грубому подавлению всех проявлений национальной жизни, но включавшей в себя широкий комплекс мер, направленных на удержание Польши в лоне империи. Стремление к интеграции национальной периферии и имперского ядра оставалось стержневым направлением политики в отношении всех национальных районов, Польша же неизменно выступала передним краем борьбы против центробежных тенденций в монархии. Прямым продолжением военного присутствия в польских землях явились землеустроительные планы. Выделяя средства на переселение крестьян из России, их "тихое, хозяйственное заселение на всегдашние времена", правительство заботилось об укоренении в Польше "русского элемента", в котором центр резонно видел свою опору, гарант стабильности в неспокойном регионе. Эта политика, однако, как доказывает Л. Горизонтов, вступала в противоречие с главной тенденцией демографического процесса в империи: крестьянское по составу переселенческое движение, довольно плохо контролируемое петербургской бюрократией, устремлялось в направлении свободных пространств на Восток. От поисков идеального носителя русского начала усилия властей перемещались

стр. 68

в плоскость упорядочения наличного потенциала. Уже начиная с 1860-х годов имели место попытки углубить противоречия между польским крестьянством и шляхтой, крестьяне-католики выводились из-под действия антипольского законодательства. В целом же политика центра была неэффективна: даже в тех случаях, когда ему удавалось воспроизвести в миниатюре на периферии общество Великороссии, на окраины переносился сложный комплекс русских проблем, которые в инонациональной среде обретали еще большую остроту (С. 115). К этому можно добавить, что условия развития польской культуры в центре империи были благоприятнее, нежели в российской части Польши. На рубеже XIX и XX вв. в Петербурге, где проживали более 150 тыс. поляков, польские общества, журналы, издательства обладали значительно большей свободой, чем в Варшаве или Вильно, книги, которые в Польше не могли пройти через цензурное сито, в столице выходили без особого труда.

Развитие польской культуры в Российской империи сталкивалось, впрочем, не только с административными препонами. Приходилось преодолевать предубеждение общественного мнения, в котором весьма прочно, особенно после 1863 г., укоренились антипольские стереотипы, которым усилиями властей при поддержке великорусских националистических кругов придавался ярко выраженный конфессиональный оттенок (зловещий образ фанатичного поляка-католика, заклятого врага российской государственности, насаждался всеми средствами воздействия на умы - от школы до прессы). В русской литературе, обращает внимание В. Хорев, также на протяжении десятилетий формировался негативный стереотип поляка, сохранившийся в исторической памяти поколений подобно тому, как "однажды созданный художественный образ не отменяется последующим развитием литературы, а продолжает "работать" на восприятие читателя одновременно с другими, более поздними" (С. 26). Восстания 1830 г. и 1863 г. вызвали к жизни волну недоверия и вражды не только к тираническим "москалям" в Польше, но и к коварным "ляхам" в России (С. 26). "Под видом "братского" славянского народа, мы ввели под свою крышу закоренелого врага, врага тысячелетнего, который в течение давних веков угнетал Западную Русь и который в этом угнетении привык видеть историческое свое призвание" (С. 48-49), - такая точка зрения была весьма типична для русской журналистики. Образ известных врагов России, хитрых и коварных, разрушающих ее изнутри, проникал и в художественное творчество. Даже самые крупные писатели не были свободны от предвзятости в своем отношении к польскому национальному движению. Достаточно вспомнить о пушкинских "кичливых ляхах", об антипольских мотивах в творчестве Н. Гоголя и Ф. Достоевского. И все-таки польская тема в русской литературе не сводилась к тиражированию схем и негативных стереотипов. Осмысляя неоднозначный исторический опыт отношений двух народов, ведущие писатели часто преодолевали идеологическую заданность и тем более поднимались над политической конъюнктурой, иной раз даже вопреки собственным убеждениям создавали многомерные образы, постигая польский национальный характер во всей его сложности и противоречивости. У Гоголя создание польских персонажей не замыкалось на изображении лукавства, вероломства, стремления к роскоши. Они зачастую предстают храбрыми и умелыми воинами. Привлекательные образы политических ссыльных оставил Достоевский в "Записках из Мертвого дома". Комплекс вины за политику царизма в Польше прочитывается у позднего Л. Толстого, например, в "Хаджи- Мурате". Усилиями выдающихся писателей формировался новый образ - поляка-страдальца. Ф. Тютчев, оставаясь сторонником имперского панславизма, все-таки мечтал о временах, когда "строй вожделенный водворится, как с Русью Польша помирится". А. Пыпин в разгар антипольских кампаний призывал соотечественников к сдержанности, замечая, что враждебность и предвзятость особенно непозволительны "со стороны народа огромного, сильного и победившего" (С. 85; статья Е. Цыбенко). Среди наиболее последовательных критиков насильственной русификации Польши были в 1850- 1860-е годы (в эмиграции) А. Герцен, в 1880-1890-е годы В. Соловьев. Немало сделал для популяризации в России польской литературы В. Короленко.

стр. 69

Поднимая общечеловеческие проблемы, способные найти отклик российского читателя, крупнейшие польские писатели многократно издавались на русском языке, их произведения находили отклик в критике. Достаточно упомянуть об огромной популярности в России творчества Г. Сенкевича.

Таким образом, вопреки всем обстоятельствам, общение двух культур продолжалось, именно писатели, художники лучше кого бы то ни было оказывались способны выстраивать мосты над самыми глубокими пропастями, разрушать негативные стереотипы.

Подъем революционного движения в России вызывал в Польше неоднозначную реакцию. Радикалы, с каждой новой революционной волной пытавшиеся возродить старый лозунг "За вашу и нашу свободу!", составляли лишь меньшинство польского общества, в котором, в частности в 1905 г., доминировала настороженность ¹² . Все-таки эволюция России на пути трансформации в конституционную монархию была встречена позитивно - как первый шаг на пути кардинального решения польской проблемы. В тот же период расширяются контакты в духовной сфере, выходит из моды бойкотирование русскоязычных культурных институций. Все это заложило основы для формирования мощного политического движения, ориентированного на соглашение с Россией, - Р. Дмовский на первых выборах в независимой Польше получил почти 50%. При этом старые обиды, конечно, не могли исчезнуть с обретением независимости. Появились и новые факторы усиления антироссийских настроений в Польше, как и ранее, находившихся в тесной взаимосвязи с усилением антипольских настроений в России. Важнейшим из них стала советско-польская война 1920 г.

Роль польского национализма в обуздании охватившей Восточную и Центральную Европу в 1918-1919 гг. мощнейшей революционной волны еще недостаточно, как кажется, осмыслена в отечественной науке. А между тем она весьма велика. Возрожденное поле полуторавекового небытия польское независимое государство стало в атмосфере общенациональной эйфории тем крепким орешком, о который разбились усилия устроителей мировой революции. Как пишет А. Липатов, разгром Красной Армии поляками, вставшими на защиту родины независимо от политических убеждений и классовой принадлежности (в этом смысле широко употребимый знаковый конструкт "белополяки" был просто абсурден), "впервые заставил Ленина и его окружение осознать если не иллюзорность, то по крайней мере не исключительность классовых критериев в реальной (а не вымышленной в рамках догмы) действительности, которая уже вскоре развеяла надежды на мировую революцию" (С. 123). Польше не могли простить понесенного унижения. Неудивительно, что образ польского пана, "помнящего конармейские наши клинки", на протяжении двух десятилетий был в СССР одним из самых живучих стереотипов классового врага.

По мнению В. Хорева, "в советский период политизация польско-русских культурных отношений в России по сравнению с предшествующими эпохами даже усилилась - уже в духе коммунистической идеологии" (С. 26). Массированная антипольская пропаганда велась по всем каналам. Правда, новая идеология давала простор для создания несколько более дифференцированной картины польского общества, нежели насаждавшаяся официозом царских времен: "белополякам" противопоставлялся жестоко угнетаемый ими представитель трудового народа, ждущий помощи СССР; под влиянием опыта российской революции, в которой заметную роль играли выходцы из Польши, допускался также образ поляка-революционера с подчеркнуто

¹² Российским консерваторам с каждым десятилетием приходилось все более осознавать глубину расхождения между идеальными проектами "усмирения" Польши и реальным воздействиям с Востока. Так, К. Леонтьев задолго до революции 1905 г. сетовал по поводу того, что отнюдь не православие предлагает великорусское ядро национальным окраинам, а европейский прогресс самого разлагающего свойства (С. 113; статья Л. Горизонтова).

стр. 70

классовым оттенком ¹³ . Таким образом, на устоявшиеся в российском национальном сознании стереотипы теперь пытались наложить печать классовой схемы. Впрочем, и в 1920-е годы имели место попытки бросить тень на всю нацию: "Манией величия поражен мозг не человека - народа", - писал И. Эренбург. В условиях, когда недовольство значительной части населения проводимой политикой власти стремились канализировать в направлении враждебного окружения, засылавшего шпионов и диверсантов, панская Польша поистине выступала идеальным адресатом (см. статью А. Липатова).

Под усилившимся идеологическим прессом возрождались, хотя и измененные, старые стереотипы. Так, в изображении "белополяков" использовались прежние черты: высокомерие, надменность, хвастливость. В карикатурах и плакатах, как обратил внимание А. Липатов, распространился образ наглого пузатого пана в национальном костюме с кнутом и кандалами, который грабит, громит и насилует (С. 123). Гораздо шире, чем до революции, используется глубоко оскорбительный стереотип Польши как "европейской проститутки" ¹⁴ . На фоне тенденциозной, антипольской литературы выделялась "Конармия" И. Бабеля, однако и Бабелю, замечает В. Хорев, Польша представлялась обреченной на гибель как воплощение зла старого мира, против которого поднялись "нищие орды" (С. 27). Все же польские образы и мотивы в русской литературе межвоенного периода далеко не умещались в рамках идеологизированных схем - достаточно вспомнить ряд стихов Б. Пастернака и О. Мандельштама.

В Польше под влиянием нового исторического опыта традиционные стереотипы также изменились - образ русского- притеснителя переплетался теперь с образом большевика, угроза с Востока приобрела отчетливый красный оттенок. При этом польский взгляд на большевизм пытался выявить преемственность нового режима с царизмом, также угрожавшим национальному существованию поляков. "Русский вопрос" в межвоенной Польше был, однако, не только внешним, но и внутренним, ибо там существовала сильная русская диаспора ¹⁵ . Восточные земли Польского государства, оставаясь культурным пограничьем, в той или иной мере сохраняли свой русский характер, на всех сторонах местной жизни сильно ощущалось влияние политической, правовой, экономической и церковной культуры Российской империи (С. 254; статья Ю. Лабынцева). Это бросалось в глаза и советским писателям, пересекавшим границу с Польшей (см. статью Т. Агапкиной).

В 1930-е годы, по мере укрепления сталинского режима, прежняя революционно-интернационалистская идеологическая версия большевизма становится анахронизмом, на смену ей приходит обновленный вариант имперской идеи. Реанимируется ранее отвергнутая традиция великодержавной русской государственности, режим подчеркивает свою преемственность с ней. Получив от власти новый заказ, историки занимаются идеализацией национальной политики царизма. Все это сказывается на стереотипах. Положительные образы поляков- революционеров утрачивают актуальность, польское бунтарство теперь воспринимается как деятельность, направленная на подрыв основ Российского государства. Соответственно, возрождаются дореволюционные стереотипы поляка как извечного, закоренелого врага России. Массирован-

¹³ Попытки создать такие типажи в литературе и кино не принесли сколько-нибудь убедительных художественных результатов - куда более яркими оказывались образы деградировавших шляхтичей - например, в фильме М. Ромма "Мечта", в исполнении М. Астангова.

¹⁴ Показательны в этом смысле иллюстрации в окнах РОСТА: Пилсудский - марионетка на ниточке у Пуанкаре, лижущая сапоги буржуям.

¹⁵ К потомкам тех россиян разных сословий, которые после 1863 г. были переселены на запад империи в результате целенаправленной миграционной политики царизма, добивалась немалочисленная послереволюционная эмиграция. По данным Лиги Наций, в Польше в 1928 г. находилось около 100 тыс. беженцев из России. По этому показателю страна занимала одно из первых мест в Европе и мире (см.: [3. С. 18]). "Русскую проблему" во Второй Речи Посполитой осложняли и такие факторы, как незавершенность процесса национального самоопределения значительной части белорусов, существование сильного движения против полного отделения православной церкви Польши от Русской православной церкви.

стр. 71

ная антипольская кампания достигла своей кульминации осенью 1939 г., в период четвертого раздела Речи Посполитой. За прозвучавшим с высокой трибуны тезисом о нежизнеспособности современного Польского государства ¹⁶ отчетливо проглядывала давняя, в такой же мере российская, в какой и германская имперская идея о неспособности поляков к собственной государственности. Одним из главных направлений советской пропаганды становится идеологическое обоснование "воссоединения", "освобождения" земель, некогда принадлежавших царской империи, причем интернационалистическая фразеология с трудом могла скрыть великодержавную суть проводимой политики ¹⁷ .

Память о 20-летнем советско-польском противостоянии в условиях Версальской системы и его драматичном завершении в сентябре 1939 г. настолько глубоко проникла в национальное сознание поляков, что и после войны омрачала отношения "братских партий". Когда в октябре 1956 г. пленум ЦК ПОРП впервые без соизволения Москвы обновил руководство партии, Н. Хрущеву и его соратникам, приехавшим без приглашения в Варшаву "наводить порядок", пришлось принять в Бельведерском дворце "холодный душ". Стоило В. Молотову подать реплику о чувстве интернационального долга, как В. Гомулка резко прервал его: а вам, товарищ Молотов, лучше бы здесь помолчать. Польский народ никогда не забудет ваших слов об "ублюдке Версальской системы", наконец переставшем существовать (подробнее см.: [5]).

Впрочем, озвученный В. Молотовым тезис, отрицавший за польской государственностью право на существование, был детищем конкретно-исторической ситуации, следствием определенного расклада сил на международной арене. Уже в 1944 г. И. Сталин, никогда не чуждавшийся политического прагматизма, говорил на встрече с польскими некоммунистическими политиками о том, что война заставила оба народа извлечь уроки на будущее ¹⁸ . Советизированная, но формально независимая Польша и во внешнеполитическом, и во внутриполитическом планах была для советского руководства несомненно предпочтительнее Польши, включенной в состав СССР. Понятны в этой связи и те шаги в интересах новой Польши, которые предпринимались СССР на международной арене, в частности, в Ялте и Потсдаме, при обсуждении будущих европейских границ. В секретных докладных тех лет о настроениях польской интеллигенции, авторы которых, армейские политработники, чаще всего с достаточной откровенностью писали о глубокой укорененности антирусских (не говоря уже об антисоветских) стереотипов, обращают на себя внимание свидетельства о том, что даже антикоммунистические политики и интеллектуалы резонно видели в СССР главный гарант новых польско-германских границ по Одеру и Нейсе. (Надо сказать, что как бы ни была болезненно воспринята национальным сознанием

¹⁶ "Правящие круги Польши немало кичились "прочностью" своего государства и "мощью" своей армии. Однако оказалось достаточным короткого удара по Польше со стороны сперва германской армии, а затем - Красной Армии, чтобы ничего не осталось от этого уродливого детища Версальского договора, жившего за счет угнетения непольских национальностей. "Традиционная политика" беспринципного лавирования и игры между Германией и СССР оказалась несостоятельной и полностью обанкротилась", - заявлял В. Молотов на заседании сессии Верховного Совета СССР 31 октября 1939 г. [4].

¹⁷ Как в исторической науке, так и в художественной культуре актуализируется восходящий ко временам Запорожской Сечи польско-украинский национальный конфликт - чаще всего путем плакатного противопоставления польских панов и украинских крестьян. При этом, как замечает А. Липатов, сложные и неоднозначные украинско-русские отношения вопреки реальному историческому опыту возводились на уровень извечной любви и братства (С. 126); (см. также: Невежин В.Д. Польша в советской пропаганде 1939-1941 гг. Россия и внешний мир: диалог культур. М., 1997).

¹⁸ "Тов. Сталин заявляет, что первый раз поляки и русские шли вместе при Грюнвальде, когда они разбили немцев. Потом у поляков с русскими были ссоры. В XVII веке, при царе Алексее Михайловиче, был министр иностранных дел Ордин-Нащокин, который предлагал заключить с поляками союз. За это его прогнали. Теперь нужен поворот. Война многому научила наши народы" (Запись беседы И. Сталина с делегацией правительства Польши в эмиграции во главе с премьер-министром С. Миколайчиком 3 августа 1944 г. (см.: [6. С. 74]).

стр. 72

утрата Польшей одного из главных своих культурных центров - Львова и восточных территорий, но присоединение новых, северо-западных земель, приобретение обширного морского побережья, а главное, установление гораздо более выгодных границ с Германией и превращение ранее многонационального государства в мононациональное не только в известной мере компенсировали боль утраты, но и создавали Польскому государству немалые геополитические и этнополитические преимущества.) В одном из донесений, направленных осенью 1946 г. по линии политуправления советских войск, предлагалось использовать в антизападной пропаганде то обстоятельство, что знаменитая фултонская речь У. Черчилля была с известной настороженностью воспринята даже некоторыми противниками коммунистов, так как в ней прозвучали ноты, давшие полякам основание увидеть в позиции вождя британских консерваторов определенные сомнения в необходимости столь кардинального пересмотра границ между Польшей и Германией [7. Оп. 125. Д. 391. Л. 12-15; Д. 320].

Опыт войны и послевоенной советизации добавил к существовавшему в памяти поляков комплексу Востока новые болевые точки и психологические травмы (не только братство по оружию в антифашистской борьбе стало фактором национального сознания, но и такие негативно влиявшие на образ СССР моменты, как Катынь, как конфронтация сталинского руководства с польским эмигрантским правительством в Лондоне и как роль советских органов в устранении верхушки Армии Крайовой). Пережитой опыт воспроизвела польская литература, в том числе лагерная проза, заметно раздвинувшая границы представлений о России и свойствах русской души, запечатленных в польском культурном коде (см. статью В. Тихомировой). Показав одну из наиболее трагических страниц в совместной истории двух народов, эта литература даже тогда, когда изображала Россию страной "пирамидального абсурда", отнюдь не разжигала вражды к русским, жертвам той же системы, она несла идеи терпимости, взаимопонимания, преодоления разделяющей народы неприязни. В польской прозе о сталинских лагерях ощутимы ассоциации с миром русской каторги, особенно явственно в ней прочитываются реминисценции с "Записками из Мертвого дома" Ф. Достоевского (как и сто лет назад, Россия выступала той исторической сценой, где актеры-поляки разыгрывали польскую драму). При этом польская лагерная литература стремилась к преодолению поверхностных стереотипов - Россия была представлена в ней удивительно разнообразно. Характерное для польского сознания довольно высокомерное отношение к российской бытовой культуре, а тем более к советскому быту не перечеркивало, однако, неподдельного уважения к ценностям высокой культуры, воспринимавшимся как родственные высокой культуре западного, католико- протестантского мира.

Многие тысячи поляков после 1939 г. прошли через сталинские лагеря. Но для других служба в Первой армии Войска Польского проложила путь наверх по общественной лестнице. В самых широких массах был распространен страх перед большевизмом. С другой стороны, в определенной среде сохранился довоенный культ СССР как отчизны победившего пролетариата. "Ходили слухи, что советские солдаты насилуют женщин и отбирают часы, что было правдой, но правдой было и то, что встречали их, как освободителей", - признает польский исследователь 36. Яросиньский (С. 133). В исторической памяти многих поляков Россия стала знаком репрессий и мученической гибели сотен тысяч сограждан. Налицо были великодержавная политика СССР, диктат по отношению к союзникам, навязывание тоталитарной модели. Но существовало также восприятие СССР как силы, способной предотвратить германский реваншизм. Таким образом, в польском сознании первых послевоенных лет сталкивались совершенно противоречивые стереотипы восточного соседа.

Преодолению негативных стереотипов была призвана служить вся система пропаганды "народной Польши". Пропагандистская кампания, развернувшаяся с конца 1940-х годов, мало учитывала исторически сложившиеся антипатии и предубеждения, общественное сознание, замечает 36. Яросиньский, рассматривалось как чистый лист,

стр. 73

на котором можно писать все, что угодно (С. 134). Происходило замалчивание национального гнета в Российской империи, история двусторонних отношений вообще мало затрагивалась: "Память о прошлом мешала построению современной идиллии, поэтому она просто устранялась" (С. 135). Важно, однако, то, что переоценка истории в принципе не нарушала кодекса национальных патриотических ценностей. Так, вопреки фактам пропагандой утверждалось, что только Октябрьская революция в России принесла Польше независимость, однако значимость идеи независимости для поляков никто не ставил под сомнение. Критические высказывания о советской политике запрещались цензурой. Вместе с тем новые польские власти, боясь скомпрометировать себя в глазах собственной нации в качестве вассалов Кремля, с предельной осторожностью пропагандировали роль СССР в создании "народной Польши", революция должна была выглядеть исключительно польских рук делом ¹⁹ .

Художественная литература была лишь частью огромного пропагандистского механизма. Доминировала в издательском потоке переводная продукция, однако местные "поэтические изделия" выполняли важную функцию, будучи призванными создать у читателя впечатление, будто выражают убеждения идейного авангарда польского общества. Шаблонные, схематичные, лишенные индивидуальности образы советских тружеников - не только граждан счастливого мира, но и друзей в силу одной лишь своей принадлежности к передовой "Стране Советов" (друзей по разнорядке, по меткому определению 36. Яросиньского), выходили из-под пера большой когорты авторов; по сути дела было налажено серийное производство стихов, создана своего рода поэтическая галантерея. Даже некоторые серьезные поэты отдали дань советской тематике, воспринимая ее, впрочем, как достаточно ритуальную. Широко распространившиеся вариации на тему преобразования природы зачастую приобретали сказочную окраску, были призваны вызвать у читателя ассоциации с райской идиллией. Как условный и сказочный воспринимался и образ советского солдата- освободителя. Интересно, однако, что в пропаганде редко говорилось о том, что советские солдаты принесли Польше не только свободу, но и социализм - упоминание об этом едва ли могло прибавить симпатий большинства поляков к Красной Армии, и поэты хорошо это осознавали (С. 140; статья 36. Яросиньского).

Опыт военных лет расширил и представления русских о Польше. Пребывание на польской земле позволило многим тысячам русских людей непосредственно соприкоснуться с поляками, их культурой, что не могло не способствовать разрушению стереотипов, насаждавшихся антипольской пропагандой 1920-1930-х годов. Уроки войны нашли отражение и в литературе, где примерно с 1944 г., как пишет В. Хорев, предпринимались попытки пересмотреть прежние схемы, проводилась идея о том, что в процессе борьбы с фашизмом рождалась новая Польша и формировался новый тип поляка (С. 28). Польские образы и мотивы в советской литературе социалистического реализма стали предметом нескольких статей сборника. Как считает А. Липатов, "если речь идет о так называемом "польском вопросе", напрасно искать в советских произведениях черты авторской индивидуальности, особенности собственных убеждений, мнений, предубеждений или симпатий (как это было до большевистского переворота)" (С. 120). "Глобальная кодификация формы и содержания, прямое руководство духовной деятельностью ... создали ситуацию, когда ... отдельные произведения могут рассматриваться как ... своего рода один текст, созданный в соответствии с методом социалистического реализма и требованиями актуального курса партии" (С. 119). Образы Польши и поляков на протяжении истории советского искусства предстают как череда меняющихся в зависимости от политической конъюнктуры картинок, иллюстрировавших, как, по мысли партийно-государственного руководства, надлежало видеть эту страну и ее население в тот или иной текущий момент. От таланта художника, по мнению А. Липатова, зависел только

¹⁹ В этой связи показателен следующий факт: в 1949 г. сотрудник американского посольства, отвечавший за издание пресс-бюллетеня, по настоянию МИД Польши был удален из страны за то, что в одной из публикаций назвал Польшу советским сателлитом [7. Оп. 137. Д. 79].

стр. 74

профессиональный уровень этой артикуляции, которая была заключена в жесткие рамки проблемно-тематических требований и формальных канонов. Автор считает, что советская литература и искусство имеют мало общего с европейской художественной традицией, идущей со времен Ренессанса, в которой доминировало индивидуальное творческое начало, скорее здесь напрашиваются типологические параллели со средневековьем. Эта конструкция покажется спорной, если вспомнить, насколько органично творчество В. Мейерхольда или С. Эйзенштейна (пронизанное большевистской тенденциозностью и, как правило, отвечавшее установкам текущего момента) вписывалось в контекст мировых художественных исканий первой половины XX в., насколько повлияло оно (хотя бы в отношении формы) на творчество западных художников, далеких от коммунистического мировоззрения.

В сталинское время жесткая изоляция граждан "первого в мире социалистического государства" даже от собратьев по лагерю ²⁰ способствовала тому, что и образ ПНР в литературе чаще всего был оторванной от конкретных польских реалий иллюстрацией расхожих пропагандистских тезисов о братской дружбе, сотрудничестве, совместных усилиях и т.д. Даже очерки писателей, посещавших Польшу, страдали одномерностью, недостатком конкретики, обилием общих мест. Только в период оттепели, когда расширились взаимосвязи и несколько разжались тиски обязательных нормативов социалистического реализма, оживает в искусстве, как замечает А. Липатов, и польский мотив (С. 129).

Ослабление административного диктата в Польше после 1956 г. благотворно сказалось на художественной культуре - переживает расцвет польское кино, появлением множества интересных явлений сопровождалось развитие других видов искусства. Все это вызвало в СССР интерес к современной культуре Польши - даже в том весьма усеченном виде, в каком эта культура была доступна советской публике ²¹ . Для части российской интеллигенции Польша становится (хотя бы в некоторой мере) олицетворением свободомыслия. И. Бродский неоднократно замечал, что Польша стала не просто темой поэзии, но в некотором смысле "поэтикой" его поколения, что именно через восприятие Польши, а иногда и через польский язык в сознании этого поколения "прорубалось окно" в Европу. Романтизированный образ Польши становился для поколения Бродского одной из форм выражения собственного расширяющегося психологического и гражданского опыта; полономания 1960-х годов размыкала замкнутое пространство советской официальной культуры и готовые значения ее языка, служила тем самым, по выражению И. Адельгейм, "расширению речи" целой творческой генерации (С. 144-145). В самом деле, количество выполненных Бродским переводов с польского языка уступает только числу его переводов с английского. И. Адельгейм показывает, как имидж Польши, сложившийся в русском культурном сознании, отразился на формировании поэтического языка молодого Бродского. По мнению автора, "в феномене англо-русского писателя, каким Бродский вошел в мировую литературу, - феномене столь же лингвистическом, сколь психологическом - нельзя не учитывать этот сильный польский ген" (С. 146). Некоторые образы польских поэтов становились для Бродского импульсом к расширению собственной поэтической речи, стимулировали постижение сокровенных метафизических смыслов. Через язык Бродского этот польский ген расширял возможности психологического языка современной русской поэзии.

Польские мотивы, однако, присутствовали не только в творчестве писателей, далеких, как Бродский, от литературного официоза. Государственное искусство также отдавало им дань, вводя их в канон изображения "братской дружбы" народов, строящих социализм. Широкое распространение получила схематизированная тема

²⁰ Даже в наиболее жесткий период коммунистической диктатуры, в начале 1950-х годов, польские ученые чаще ездили в Париж, нежели в Москву (подробнее см.: [8. С. 92- 104]).

²¹ Так, роман Е. Анджеевского "Пепел и алмаз" (1948), в котором Польша 1945 года была обрисована не совсем так, как надлежало ее видеть в соответствии с господствовавшими в советской пропаганде стереотипами, долгие годы не мог быть опубликован.

стр. 75

"боевого содружества", которую пытались решать на основе мифологизации Второй мировой войны. Понятно, что до середины 1980-х годов в официально издававшейся в СССР литературе не могли затрагиваться такие острые темы, как сговор Сталина с Гитлером за счет Польши, депортация поляков в глубь СССР, Катынь, Армия Крайова, Варшавское восстание и др., в силу чего образ Польши и картина польско- русских отношений в годы Второй мировой войны оставались неполными и искаженными.

Гимн дружбе народов в его официальной интерпретации на глазах ныне здравствующего поколения трансформировался, по остроумному замечанию А. Липатова, в траурный марш, сопровождавший распад системы социализма (С. 130-131). Негативные стереотипы достаточно живучи - образ "неблагодарного поляка" и сегодня можно встретить в отечественной публицистике. Некоторые издания, называющие себя патриотическими, настаивают на "исторической справедливости" участия России в трех разделах Речи Посполитой, не гнушаются обвинять в "русофобской пропаганде" историков, пытающихся дать взвешенную, объективную картину событий последней трети XVIII в. (равно как и более поздних - будь то 1830, 1863, 1920 или 1939-1945 гг.) В Польше, с другой стороны, есть мощные политико-идеологические силы, последовательно разыгрывающие при любом внутриполитическом раскладе антироссийскую карту. И все-таки прав Я. Мачеевский, который пишет: "сегодня, когда все разделяющие нас барьеры рухнули, когда в обеих странах наступили перемены, за которые наши народы боролись, впервые за двести лет открылась возможность для русских и поляков рассмотреть взаимные представления друг о друге без ограничений и недомолвок" (С. 21).

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Сергеев Е.Ю., Улунян Ар.А. Не подлежитъ оглашенiю. Военные агенты Российской империи в Европе. 1900-1914. М., 1999.

2. Горизонтов Л.Е. Парадоксы имперской политики: Поляки в России и русские в Польше. М., 1999.

3. Серапионова Е.П. Российская эмиграция в Чехословацкой республике (20-30-е годы). М., 1995.

4. Правда. 1939. 1 XI.

5. Орехов A.M. К истории польско-советских переговоров 19 октября 1956 г. в Бельведере (по новым материалам) // Конфликты в послевоенном развитии восточноевропейских стран. М.,1997.

6. Советский фактор в Восточной Европе. 1944-1953. М., 1999. Т. 1. 1944-1948. Документы / Отв. редактор Т.В. Волокитина.

7. Российский государственный архив социально- политической истории. Ф. 17.

8. Стыкалин А.С. Научная интеллигенция стран Центральной Европы и ее отношение к СССР и советской науке (вторая половина 1940-х - середина 1950-х годов). По материалам российских архивов // Интеллигенция в условиях общественной нестабильности. М., 1996.