Независимо от оценки научно-культурного наследия Народной Польши, нельзя не согласиться с тем, что ее политика в этой области складывалась по-разному, всегда оставаясь в тесной зависимости от политической ситуации государства и его отношений с Кремлем. После периода "приучения" общества к последствиям отсутствия фактической независимости (1944- 1948) наступила эра сталинизма (1949-1954), который - по причинам по сей день не совсем ясным - приобрел и в науке формы намного более мягкие, чем на родине этой системы. 1956 год принес коренные перемены, выразившиеся, в частности, в применении известного еще в средневековье деления на historia sacra и historia profana. Первая охватывала значительную часть новейшей истории, в том числе, прежде всего, историю рабочего движения, польско-советских отношений и, разумеется, историю Народной Польши. Цензорский контроль был здесь довольно скрупулезным, а фальсификация или искажение источников - явлением повседневным. Мы, однако, так и не зашли так далеко, как ГДР, где накануне важнейших торжеств политические власти объявляли тезисы, диктующие историкам толкование тех или иных событий. Я никогда не забуду беседу с высоким партийным сановником ГДР, который спрашивал меня, когда в Польше возник рабочий класс. Все более раздраженно он слушал мой ответ - что одни исследователи относят эту дату еще к эпохе Просвещения, а другие лишь к первой половине XIX в. Наконец он сказал: "Видно, вы не занимаетесь исследованием этих проблем. Ведь на столь важную тему, несомненно, существует директива ЦК ПОРП". Тогда я вспомнил, что подобные решения принимались в ГДР даже по случаю мероприятий, посвященных годовщине выступления Мартина Лютера или смерти Филиппа Меланхтона.

Тем временем в Польше исследователям, занимающимся историей более ранних периодов, предоставляли сравнительно большую свободу: случаи вмешательства цензуры были здесь единичными и редкими и касались главным образом польско-русских отношений. Благодаря этому я мог бы сегодня опубликовать без значительных изменений, в частности, мои статьи в Большой всеобщей энциклопедии Польского научного издательства, посвященные, например, иезуитам, контрреформации или религиозным войнам. В то же время никто из авторов статей о политической истории XX в. не рискнул бы ныне перепечатать что бы то ни было из этой энциклопедии. При этом очередные политические кризисы, которые Народная Польша переживала в 1956-1981 годы, существенно расширяли объем цензурных свобод.

Тазбир Януш - академик, вице-президент Польской академии наук, почетный д-р Российской академии наук.

стр. 49

Наряду с культурой и наша наука, с гуманитарными науками во главе, все шире открывала окно на Запад. Поэтому ошибочными представляются повторяемые в печати досадные шаблоны, согласно которым якобы лишь после 1989 г. Польша возвратилась в Европу. На самом же деле мы никогда Европу не покидали - если понимать ее как культурно- нравственную общность, основанную на единой цивилизации. Это обстоятельство имеет существенное значение для темы моего выступления, так как нашей открытостью по отношению к Западу пользовались не одни только поляки, но и наши соседи, по воле Ялты помещенные в тот же самый лагерь государств, называвшихся первоначально странами народной демократии, а потом социалистическими государствами.

На это все шире открывающееся окно смотрели с растущим раздражением не только Кремль, но и зависимые от него столицы - Восточный Берлин, Прага, Будапешт. В Варшаву и другие польские города приезжали живущие в советской империи немцы или чехи - не только по поводу торговых или политических контактов, но и для того, чтобы посмотреть западные фильмы и спектакли, познакомиться с новейшей художественной литературой, издаваемой во Франции, ФРГ, Италии, Великобритании, США. Словом, для того, чтобы увидеть и прочитать все то, что было недоступно у них на родине.

В той же, если не большей степени, это касалось научных контактов. Гости из ГДР с изумлением убеждались, что издаваемые в Западной Германии журналы по гуманитарным наукам доступны в Польше каждому исследователю, а не заперты в отделе запрещенных изданий. Как в СССР, так и в странах народной демократии именно в так называемые "спецхраны" попадали научные публикации, издававшиеся на Западе и в США, к которым наши исследователи имели после 1956 г. свободный доступ. Значительная их часть почти сразу переводилась на польский язык; один из русских исследователей рассказывал тогда, какой совет он давал младшим коллегам: "Ты не учи английский, французский или немецкий, так как, во-первых, все равно не получишь доступа к книгам, написанным на этих языках, а во-вторых, если будут среди них какие-нибудь особенно ценные и интересные, то, наверняка, довольно скоро появятся в переводе на польский. Итак, учи лучше польский".

Работы польских ученых, занимающихся историей России, Литвы или Украины, как правило, не издавались в Советском Союзе. Дело в том, что их взгляды на историю этих стран в корне отличались от мнений, насаждавшихся Кремлем. В истории Латвии, изданной в период сталинизма, можно было, например, прочесть, что главная цель антифеодальной борьбы, проводившейся там крестьянами в XVI и XVII вв., состояла в присоединении к России! Главы, посвященные культуре Украины, являлись по сути дела перечнем русских влияний на ее культуру. Результатом этого было парадоксальное явление: правдивые исторические работы о прошлом Украины появлялись не только в Канаде, США, Великобритании, ФРГ, но и в Польше 1956-1989-х годов.

Речь Посполитая не впервые в своей истории играла роль окна в мир для центрально-восточной части нашего континента. Подобное явление наблюдалось в XVII в., когда Россия знакомилась со словесностью Запада в польских переводах. Конец этому положила лишь эпоха Петра Великого, который установил с Европой непосредственную связь (больше, впрочем, с материальной культурой Запада, чем духовной). В связи с этим А. Брюкнер проницательно заметил, что европеизация России всякий раз означала одновременно конец польского влияния на этой территории. Это проявилось во всей полноте в эпоху крупных преобразований конца XX в. Начатые реформами М. Горбачева и Б. Ельцина, они привели не только к распаду СССР, но и к ликвидации "железного занавеса", разделявшего наш континент также и с точки зрения цивилизации. Русским не приходится искать польские переводы, поскольку они получили свободный доступ к западной литературе. Знание английского языка в силу очевидных причин дает больше выгод. Это ведет к уменьшению притягательной силы польской культуры и науки, что создает одну из наибольших угроз международным контактам наших гуманитарных наук в предстоящем столетии.

стр. 50

Мы можем попросту перестать быть интересными для наших восточных соседей. Какая кому может быть польза от упомянутого "польского окна", если открылись широкие ворота! Символическое значение приобретает одно сравнение: если издававшийся некогда ежемесячник "Польша" расходился в СССР внушительным тиражом почти в 300 тыс. экземпляров, то "Новой Польше", которая стала выходить в конце прошлого года в Варшаве, далеко даже до одной десятой этого тиража. Однако все это не должно рождать фаталистические настроения и бесплодные сетования. Они явно чужды нынешнему руководству Польской академии наук, о чем свидетельствует как направление постоянного представителя ПАН в Москву, так и планы как можно более скорого создания подобных представительств в Киеве и Минске. Конечно, на основе полной взаимности. К этому призывал еще в 1920 г. В. Конопчиньский, который писал: "В важнейших центрах европейской мысли мы должны основывать научные центры, общие и специальные, постоянные и временные". Есть также планы создания совместного польско-украинского вуза в Замостье. Стоит здесь напомнить, что уже в настоящее время в обоих университетах Люблина (Люблинском католическом университете и Университете им. М. Кюри-Склодовской) учится почти 600 студентов из Украины. Благодаря открытию белорусских, украинских и российских архивов Институт искусств ПАН получил возможность развивать широко задуманные исследования по истории восточных земель прежней Речи Посполитой (об этом писал Е. Ковальчик в "Бюллетене истории искусства" [1].

Как мне представляется, именно польские гуманитарные науки должны выработать общий план исследований по истории той части континента, на которую столетия тому назад поместила нас история. В его реализации должны участвовать прежде всего представители "государств- преемников" Содружества наций, как можно назвать польско- литовскую Речь Посполитую XVI-XVIII вв., а это значит: наряду с поляками и литовцами также белорусы и украинцы, эстонцы и латыши; необходимо также участие русских, венгров и чехов. Над разработкой такого общего плана исследований трудится много лет центр центрально- и восточноевропейских исследований, действующий в Люблинском католическом университете под руководством Е. Клочовского. В эту деятельность включилось недавно Польское посольство в Париже; руководит ею глава посольства, наш коллега-историк проф. С. Меллер, который намерен привлечь к сотрудничеству французских славистов. Они знают, что все еще не преодолены печальные традиции - комплексные исследования истории Европы (и мощных течений цивилизации, ее перепахавших), издаваемые в Париже, Риме или Лондоне, практически кончаются на линии Эльбы. Итак, это Европа урезанная, скорее "условная", в которой не хватило места для центрально-восточной части. А даже если Польшу, Восточную Германию, Чехию или Украину подчас замечают, то при описании этих стран делается масса ошибок, а авторы опираются на устаревшую литературу предмета. Особенно polonica nоn legantur...

Множество неточностей допускают западные авторы, пишущие о России. Она, однако, независимо от своей политической окраски - белой или красной - всегда вызывала на Западе более живой интерес, чем Польша, начиная с XVIII в. (славный Ie mirage russe ). И с этим мы должны, к сожалению, примириться.

Как известно, львиная доля "открытий" в гуманитарных науках есть плод незнания ранней литературы предмета. Так дело обстоит и в случае требования проведения совместных исследований, касающихся нашей части Европы. Ведь еще в апреле 1920 г., на варшавской конференции, посвященной будущему польской исторической науки, выдвигались требования установить тесное сотрудничество с румынскими, болгарскими, венгерскими, югославскими, а также латышскими, финскими и эстонскими историками (об этом писал Т. Кондрацкий [2]). Сколь же плодотворным могло бы быть такое исследовательское содружество.

Без ложной скромности можно сказать, что польские гуманитарные науки со значительными наработками влились в такое с размахом задуманное сотрудничество. Наша наука и культура завоевали суверенный статус намного раньше, чем само

стр. 51

польское государство. Это уже много лет назад признавали польские эмиграционные журналы. В 1962 г. Ю. Мерошевский писал в парижском журнале "Kultura": "Польская книга, изданная в Народной Польше, в сравнении с советской литературой в большинстве случаев является западной культурой [...] Театр, музыка, живопись, философия - не исключая марксистской философии в некоторых ее аспектах - по сравнению с Совдепией представляют западную культуру". После последнего общего съезда польских историков, состоявшегося во Вроцлаве (сентябрь 1999 г.) из отчета, помещенного в "Исторических тетрадях" журнала "Kultura" [3], мы узнали, что немецкие гости этого съезда "оценили его выше франкфуртского съезда немецких историков, состоявшегося годом раньше".

Известно, однако, что нет пророка в своем отечестве. На общем собрании ПАН, работавшем в декабре 1999 г., высокий представитель Комитета научных исследований сформулировал весьма критическую оценку гуманитарно- общественных наук. Иначе, чем другие дисциплины, у нас именно они якобы отстают от общеевропейского уровня. Столь суровая оценка базировалась, с одной стороны, на индексе цитирований, а с другой - на "филадельфийском списке", который, как известно, служит КНИ для зачета преференциальных очков.

Действительно, в этом индексе цитирований нет ссылок на работы польских гуманистов. Стоит, однако, задаться вопросом, кто на самом деле интересуется нашим прошлым, литературой или культурой в других странах Европы? Мы все же должны заниматься этими исследованиями, так как они являют собой существенную форму польского этнического сознания, для которого вход в европейский союз может представить серьезную угрозу. Химию, биологию или медицину можно развивать в разных странах, но вести исследования, связанные с нашей историей - долг прежде всего польских гуманитарных наук, от которого ничто и никто не может нас освободить. А "филадельфийский список", когда речь идет о перечне гуманитарных журналов, представляет собой очевидное недоразумение. Из польских изданий там оказался только ежегодник "Lud", орган этнологов. Не нашлось места для таких ведущих органов польских гуманитарных наук, как "Kwartalnik Historyczny", "Pamietnik Literacki", "Biuletyn Historii Sztuki", "Kultura i Spoleczeristwo" (примеров несправедливо обойденных здесь журналов можно было бы привести, конечно, еще много). А как быть с учеными, которые раз в несколько лет издают монографию, имеющую значение в гуманитарных науках, но не имеют обыкновения публиковать свои исследования на страницах журналов?

Итак, не следует делать фетиш из списка, составленного в далекой Филадельфии, и нельзя дать себя обмануть индексу цитирований. Что отнюдь не значит, что мы можем войти в новое столетие, удовлетворенные тем, насколько известны достижения нашей культуры и науки на широкой международной арене. Здесь много предстоит еще сделать, и прекрасно, что именно Министерство иностранных дел приступило к созданию при посольствах польских институтов имени Адама Мицкевича. Они должны заняться пропагандой наших культурных достижений за рубежом так, как это делают в области испанской и немецкой культуры институты Сервантеса и Гете.

Пока что дела обстоят крайне плохо, в чем частично повинна и наша эмиграция - и старая, и совсем недавняя. Она оказалась не способна издать по-английски хотя бы однотомную энциклопедию о Польше, тогда как украинские и литовские эмигранты опубликовали справочники о своих странах (причем в нескольких томах). Культурно-издательская энергия украинцев может навести на печальные размышления об инертности многих поляков за рубежом. Достаточно вспомнить, что в последние годы украинские эмиграционные историки приступили к систематическому изданию основных источников по истории своей родины, причем сразу в двух вариантах: на языке оригинала и по-английски.

За истекшее первое десятилетие III Республики наш издательский рынок наводнили бездарные, как правило, переводы западно-европейских исторических комп-

стр. 52

лексных исследований, в которых, как я уже упоминал, Польша и ее проблемы подчас ускользают от внимания авторов. Спросу на такого рода публикации в какой-то мере благоприятствует отход наших гуманитарных наук от комплексных разработок. Они создаются, как правило, авторскими коллективами, причем характеризуются малой связностью. Авторов сковывает также страх перед критическими рецензиями со стороны соотечественников. На несравнимо большее снисхождение могут рассчитывать иностранные авторы - ошибки им обычно прощаются, что объясняется радостью по поводу того, что кто-то вообще нами заинтересовался. Словом, во всем объеме проявляется здесь "комплекс Тимбукту", радость представителей страны от того, что, наконец, нашелся исследователь, для которого слова "в Польше" не означают "нигде", как для автора "Юбю-короля". В повседневную практику вошло также пренебрежительное молчание в ответ на польские публикации. Сколь многих преувеличенно восторженных рецензий дождалась у нас история Европы пера Н. Дэвиса, и сколь немногочисленные читатели обратили внимание на аналогичное исследование, подготовленное польскими историками под редакцией А. Мончака.

В Польской школе в Париже учатся исключительно дети нашей эмиграции. В работающие в Варшаве американскую, французскую, английскую, немецкую школы посылают своих детей многие коренные поляки, несмотря на высокую плату за обучение. Итак, движение одностороннее. Подобно этому и переводческое движение устремляется ныне только в одну сторону - с запада на восток. Аналогичной представлялась ситуация в годы II Республики, когда лишь незначительная часть работ, публикуемых выдающимися представителями польских гуманитарных наук, переводилась на так называемые языки конгрессов. Да и во французских, итальянских, английских журналах лишь изредка появлялись их фамилии.

Положение в корне изменилось после 1956 г. Несмотря на все цензурные ограничения, интерес к польским общественным наукам возрос как на Западе, так и на Востоке. Он выразился в публикации многих исследований и статей наших историков, социологов, литературоведов, искусствоведов во французских, итальянских, английских, западногерманских, американских журналах. После 1956 г. этих публикаций появилось несравнимо больше, чем в 1918-1939 гг., не говоря уже о периоде 1944-1956 гг. Статьям сопутствовали переводы книг польских ученых, причем нередко одновременно на несколько языков. Можно здесь, exempli gratia, указать на исследования М. Калецкого по экономии, философские труды Л. Колаковского, искусствоведческие Я. Бялостоцкого, работы А. Валицкого, касающиеся русской и польской философско-общественной мысли, посвященные методологии исторических исследований книги В. Кули и Е. Топольского, наконец, на целую серию работ польских исследователей, опубликованную парижской "Ecole Pratique des Hautes Etudes" (ранее EHESS). Польские гуманитарные науки вызывали интерес благодаря тому, что они развивались в стране сосуществования - пусть очень даже бурного - католицизма с марксизмом. Запад Европы при нашем посредничестве узнавал о результатах переноса родившихся на Востоке форм общественного строя в страну с латино-католическими традициями, а после 1980 г. мы некоторое время привлекали внимание как своеобразная лаборатория перемен общественного строя.

Нас читали и потому, что после 1956 г. мы пытались (как оказалось, напрасно) примирить марксизм со здравым смыслом. Но будут ли нас читать и впредь, когда мы погрузимся в перечисление национальных бед, в воспевание мало кому кроме Польши известных героев, когда начнем чуть ли не демонстративно пренебрегать общественно- экономической историей и присущими ей конфликтами? В силу вещей интерес этого рода не может существовать вечно. Серьезным предупредительным сигналом пусть будет тот факт, что за последнее десятилетие значительно уменьшилось число польских работ по гуманитарным наукам, переводимых на иностранные языки. Если на Темзе, Сене, Рейне, Тибре, а также в США, по-прежнему издаются книги Л. Колаковского, А. Валицкого, К. Помяна или Б. Бачко (впрочем, превосходные), то это происходит не только в силу их тематики, связанной с историей России, проблемами

стр. 53

советологии или критики марксизма, но и благодаря месту постоянной работы и жительства этих авторов.

Польская научная книга нуждается в рекламе в лучшем смысле этого слова. Ее переводы требуют финансовой поддержки: уже В. Конопчиньский на упомянутом варшавском съезде, т.е. 80 лет тому назад, требовал создания специального "бюро для того, чтобы переводить ценные работы".

Наконец, мы должны научиться писать так, чтобы наши тексты могли заинтересовать иностранцев и были для них понятны. К сожалению, по сей день бытует мнение, что достаточно хорошо перевести выдающуюся работу по общественным наукам, чтобы она нашла благодарных читателей. Нет ничего более ошибочного! Можно здесь припомнить переводческую осечку, какой оказался английский перевод "Истории польской литературы" пера Ю. Кшижановского. Львиная доля тиража осталась не распроданной и стоила в Польше (!) несколько злотых. Тем временем именно наша словесность, особенно периода лишения независимости, являет собой систему патриотических кодов. Она столь непонятна для кого-то, кому чужда политическая история Польши, что написание очерка для иностранцев требует иной поэтики. Такой, какую применяет, например, Ч. Милош с его многолетним опытом занятий с американскими студентами. Умение устанавливать контакт с иностранным, непольским читателем, приобрел также в значительной степени Н. Дэвис, что в значительной мере объясняет его успехи на этом поприще.

То, что я сказал выше, а именно необходимость заинтересовать заграницу достижениями наших гуманитарных наук, в еще большей степени, чем переводов, касается исследовательской программы, какую они должны выработать для нынешнего и будущего поколения исследователей. Это требует нескольких лет интенсивного труда и подготовки; уже теперь, однако, я полагаю, что такая программа должна учитывать, прежде всего, наше постоянное присутствие в европейской культуре. Слишком долго мы выступали там в качестве павлина и попугая наций, оруженосца истории или - говоря менее изысканно - ее прислужника. Тем временем задача состоит в том, чтобы показать, какие новые элементы мы внесли в эту культуру. Особенно важны те моменты нашего прошлого, которые могут пригодиться в строительстве европейского содружества. Я причислил бы к ним традиции территориального самоуправления и способность многих наций жить вместе и сосуществовать в одном государственном организме.

Это, однако, никоим образом не может означать, что историческую правду следует подгонять к текущим политическим потребностям. Нам нельзя предаваться иллюзиям, что вместе с уже вторым в этом столетии восстановлением независимости исчез соблазн манипулировать историей. Этому противоречат и телевизионные передачи, где уже не разыгрываются споры о больших проблемах наших дней. Кто бы сегодня осмелился критиковать Пилсудского или отрицательно оценивать политику II Республики в отношении этнических меньшинств?

Во времена Народной Польши исторический костюм помогал вести самые злободневные политические дискуссии. Отсюда нескончаемые споры на тему Станислава Августа Понятовского, являвшиеся, в сущности, широкими дебатами о том, какой должна быть в данный момент линия поведения в отношении красного Кремля -должна ли это быть борьба за сохранение экономической и культурной автономии (о политической трудно было и мечтать) или стремление к вооруженному столкновению. Теперь же, и так, пожалуй, будет в XXI в., история становится в некоторой мере вспомогательной наукой, служащей юбилее- или годовщиномании. Это касается как выдающихся личностей, событий, так и истории городов. И напрасно историки старались убедить отцов города Варшавы, что в 1596 г. не было никакого переноса столицы из Кракова в Варшаву. Медаль четырехсотлетия столицы была учреждена и по-прежнему присуждается. Подобных примеров можно привести больше.

По случаю празднования двухсотой годовщины Великой французской революции и пятисотлетия открытия Америки было написано много горьких слов на тему террора,

стр. 54

применявшегося якобинцами, или истребления индейского населения, которое принесла с собой отнюдь не мирная встреча Европы с Вест-Индией. Тем временем у нас годовщины влекут за собой публикацию, наряду с ценными работами, ворохов национальной агиографии. Лишь в небольшой степени они служат развитию исследований, касающихся проблемы или человека. Когда молкнут юбилейные фанфары, вынутые из паутины полные издания чтимого в данный момент классика возвращаются на библиотечные полки, чтобы там снова покрываться пылью, вплоть до следующего юбилея. Более того, надо полагать, что наши юбилеи мало волнуют другие страны; в опубликованной десять лет тому назад статье "Польские гуманитарные науки - достижения, потребности и угрозы" [4] я выражал в связи с этим сомнение насчет того, могут ли очередные празднества "по случаю национальных годовщин и участие в них польских гуманитарных наук быть директивой для научных программ, которые могли бы заинтересовать также и исследователей из других стран?" Сегодня надо повторить этот вопрос еще энергичнее.

Это впрочем, тесно связано с тем кривым зеркалом индекса цитирований, о котором я уже упоминал. Среди великих символических персонажей мировой литературы мы тщетно искали бы польских героев. Между Дон-Кихотом, Мизантропом, Тартюфом, Дон-Жуаном нам не удалось втиснуть ни Силачки, ни доктора Юдыма, которые свое личное счастье возложили на алтарь национальных потребностей. Ведь рассказы Жеромского остались в школьных хрестоматиях. Быть может, поэтому воспитанные на них финансовые деятели так жестко относятся к кадрам просвещения и здравоохранения - в убеждении, что они и ныне будут верны образцам, созданным позитивизмом. То есть будут идейно работать за малые деньги, требовать которые даже неприлично.

Если празднование годовщин и юбилеев пользуется у нас все большей популярностью, то за это косвенно отвечают те же самые государственные лица, склонные выделять дотации только по случаю какой-нибудь круглой годовщины. Значительная их часть предоставляется теперь кассами органов самоуправления и зависит на практике от щедрости и духовных горизонтов разного уровня чиновников, занимающихся распределением бюджетных средств, а они на потребности науки выделяются все более скупо. В начале этого года мы узнали, что у Комитета научных исследований отняли не менее 38 миллионов злотых. Они должны перейти в руки тех, кто с помощью агрессивных манифестаций умеет требовать уважения своих прав. Доныне ни одну из них не возглавил представитель научной общественности. Более того, несмотря на то, что многие из них заседают на скамьях Сейма и Сената, а также в министерских креслах, они не сумели (не захотели?) создать солидарное лобби, которое напоминало бы о потребностях науки. Злые языки говорят даже, что никогда еще в истории III Республики в правительстве не заседало столько профессоров. И еще никогда оно не проявляло столь мало понимания тяжелой финансовой ситуации разных дисциплин, во главе с гуманитарными и общественными науками.

Мы, представители этих наук, должны бить себя в грудь - ведь в этом есть часть и нашей вины. Слишком долго лишь изредка и тихонечко мы напоминали о своих правах. Когда для этого было более подходящее время, мы не подняли тревогу по поводу очевидного для всех факта - того, что положение наших гуманитарных и общественных наук уже давно ниже минимального инвестиционного уровня. Мы позволяли упрочить в правящих сферах мысли, что потребности наших исследовательских коллективов минимальны. Считается, что работникам гуманитарных наук по-прежнему достаточно дать бумагу и перо, а точнее - авторучку или пишущую машинку. Тем временем наступившее столетие несет с собой огромную задачу - необходимо произвести коренную модернизацию техники научных исследований, доныне в общем традиционной; необходимо включить гуманитарные науки в интернетную сеть, широко использовать компьютеры и пр. Все это потребует крупных денежных вложений.

Огромные надежды мы возлагали на деятельность фондов, завороженные западной моделью, где инвестиции крупных фирм в науку отчисляются от их налогов.

стр. 55

Как историк эпохи барокко, я хотел бы напомнить, что крупнейшая, пожалуй, в Европе библиотека в Вольфенбюттеле (ФРГ), которая собирает книги главным образом этой эпохи, устраивает много конференций и издает ценные публикации, почти полностью финансируется заводами "Фольксваген". Я напоминал об этом в 1990 г. на страницах журнала "Nauka Polska": "Я хотел бы видеть Варшавский завод легковых автомобилей в роли благотворителя, финансирующего, скажем, польские исторические исследования, но пока что мы живем в государстве, где никого не удивляют доплаты к фабрикам, заводам и шахтам, а прибылей ожидают от... гуманитарных наук".

Посвящая столько внимания финансовым трудностям польских гуманитарных наук, я сделал это в убеждении, что без должного учета их потребностей в государственном бюджете они не смогут удержаться на среднем европейском уровне, как это было до сих пор. Если нам не хватит средств на кратко- и долгосрочные выезды в зарубежные библиотеки и архивы и на выписку иностранных книг и журналов, то относительно скоро можно будет сэкономить значительные средства на участии в международных конференциях: туда просто перестанут приглашать польских ученых, так как их доклады, основанные на устаревшей литературе предмета, немногим будут интересны. Это, конечно, позволит государственной казне сберечь еще больше средств. Кстати, бремя международных контактов, без сомнения, будет постепенно переноситься с крупных конгрессов и конференций (типа встреч-гигантов) на малые рабочие встречи, с максимум 30-40 участниками.

Состояние международных контактов польских гуманитарных наук в XXI в., а, прежде всего, их престиж на международном форуме, будут зависеть от многих факторов, среди которых добрая воля, высокие притязания и таланты самих исследователей играют отнюдь не самую важную роль. Какой прок от всего этого, если мы будем по-прежнему находиться ниже инвестиционного минимума, где-то в самом конце государственного бюджета. Это правда, что гуманитарным наукам не угрожает, как в случае физики и химии, медицины и биологии, "дренирование" иностранными центрами самых способных исследовательских кадров. Ведь нигде кроме Польши нет такой большой необходимости в исследователях ее истории, историках нашей литературы и искусства. Серьезную опасность представляет, однако, внутренняя эмиграция, т.е. перехватывание самых способных правоведов или социологов теми отечественными организациями, которые могут обеспечить им более высокие заработки, чем университеты. Здесь ничего не поделаешь: уже теперь они лихорадочно ищут добавочных заработков, что должно отрицательно сказаться на развитии научных исследований.

Я хотел бы быть плохим пророком в этом отношении. Но все- таки боюсь, что если в ближайшие десятилетия правящие сферы не покажут понимания потребностей гуманитарных наук, то в конце XXI в. последние действительно станут научной Золушкой Европы. Даже лучшие их представители не смогут сравняться со своими немецкими, французскими или английскими коллегами. Европа, если, конечно, не разразится третья мировая война, очутится на очередном крутом повороте цивилизации. Если бы Польша и на этот раз отказалась от участия в гонке за научными успехами, то ей, пожалуй, уже никогда не догнать запада континента. Действие исторического фатума таково, что всякий раз, когда развитие Запада стремительно ускорялось, что-то мешало нам догонять его. Так было в XVII в., когда страна страдала от вражеских нашествий, так было в XIX столетии, когда ситуация повторилась вследствие разделов и захватов, и во второй половине закончившегося века, по вине навязанной нам Кремлем утопии. Мы должны делать все для того, чтобы XXI век не принес нам подобного поражения.

Престиж и международные успехи наших гуманитарных наук будут, несомненно, зависеть от успехов или неудач польского государства, от темпов нашего продвижения по пути политической стабилизации и благосостояния. Если мы замечаем, что иностранные исследователи не знают нашей истории, в том числе и новейшей, а так-

стр. 56

же неосведомленность в том, что касается польских достижений в области общественного строя и цивилизации - в первую очередь, терпимости - то обычно мы готовы приписать главную вину тому, что - иначе, чем, например, венгры - мы публикуем наши работы главным образом в Польше и по- польски. Долго я сам был такого мнения. Однако недавние события, связанные с празднованием Францией четырехсотой годовщины Нантского эдикта, поколебали во мне эту сугубо польскую склонность к самобичеванию.

В 1998 г. мы узнали из французской печати, что этот эдикт был первым актом терпимости во всей тогдашней Европе. Такое мнение высказали не только журналисты, но и серьезные исследователи во главе с Ж. Делюмо. Они забыли о Варшавской конференции, принятой за четверть века до Нантского этикета - в 1573 г. Она давала всей шляхте право выбора любого вероисповедания, а не только, как это устанавливал Нантский эдикт, одной из двух конфессий. Поэтому в Польше XVI в. его называли Французской конфедерацией, выражая сожаление, что, следуя примеру сарматов (поляков), французы пролили много крови, чтобы, наконец, последовать совету "политического разума".

Из шумного празднования годовщины Нантского эдикта как первого акта, установившего терпимость, можно было бы извлечь два вывода. Первый - Речь Посполитая не находилась в XVI в. в Европе. Этот взгляд не заслуживает полемики. Вывод второй: виновны польские исследователи, так как на французском языке не известили французских историков о славном акте Варшавской конференции. А, в сущности, о нем писали на Сене довольно часто, начиная с XVI в. Достаточно напомнить, что иезуит Жозеф Леклер в ныне уже классической книге на тему истории терпимости (первое издание: Париж, 1955) посвятил Варшавской конфедерации не менее пяти страниц. Так уж на самом деле трудно винить польских историков в том, что об этом акте забыли участники французского юбилея 1998 г.

И другой пример, еще более поразительный. Профессор истории в одном из американских университетов А. Ценцяла несколько лет тому назад опубликовала в сборнике "Польские политические мифы XIX и XX веков" [5] чрезвычайно интересную статью, касающуюся сведений об Юзефе Пилсудском, содержащихся в англосаксонских энциклопедиях и учебниках. Из ее исследования вытекает, что в них по- прежнему господствуют отрицательные и несправедливые стереотипы и ошибочные данные. Так, например, нашу победу, одержанную в 1920 г., приписывают не только стратегическим талантам французских генералов (с Вейганом во главе), но и значительной военной помощи Франции.

Ю. Пилсудский выступает в англосаксонских энциклопедиях как президент, который в 1926 г. объявил себя диктатором. Польское сопротивление линии Керзона как границе с Россией объясняется нашим национализмом и податливостью на имперские тенденции. Авторы соответствующих биографических статей или глав в учебниках не потрудились заглянуть в публикации польских историков, изданные по- английски в США и Великобритании. На первом месте А. Ценцяла указывает здесь на работы П. Вандыча, который еще в 1957 г. упрекал своих американских коллег в отсутствии интереса к делам центрально-восточной Европы, мало того - в распространении ошибочных сведений на тему этой части континента. Профессор Ценцяла с прискорбием замечает, что с того времени немного в сущности изменилось.

Как известно, люди (а ведь историки тоже люди!) довольно неохотно усваивают новые мнения. Наряду с леностью, спешкой и небрежностью, здесь, по мнению А. Ценцялы, действует иной фактор - комплексы политической природы, а именно угрызения совести по поводу того, что союзник периода Второй мировой войны был отдан под советское господство на целых полвека. Эти угрызения, пишет А. Ценцяла, можно было подавить, "обвиняя Польшу в ее мнимом феодализме, империализме, фашизме". Таким образом, круг как бы замыкается, если нашей анархией, угнетением подданных и жестокостью сарматской шляхты западноевропейские деятели Просвещения обосновывали некогда разделы Речи Посполитой.

стр. 57

Остается выразить надежду, что международные контакты наших общественных наук, предусматриваемые в XXI в., будут способствовать хотя бы частичному исправлению всех этих, мягко говоря, ошибок и неточностей, и что именно благодаря им в работах иностранных исследователей возникнет, наконец, объективная картина нашей родины, ее истории и культуры. Произойдет ли это на самом деле, будет ясно лишь через сто лет, т.е. тогда, когда мы только из другого мира будем читать подведение итогов XXI столетия, сделанное нашими праправнуками. Прочитав эту статью, читатель может подумать, что опасности, угрожающие нашим гуманитарным наукам, будут в предстоящем столетии преобладать над их шансами. Как хотелось бы мне ошибиться!

Перевод И. Адельгейм

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Kowalczyk J. Biuletyn Historii Sztuki. 1999. N 1-2.

2. Kondracki Т. Teki Historyczne. London, 1994-1995. Т. XXI. S. 148.

3. Zeszyty Historyczne. Zesz. 130.

4. Nauka Polska. 1990. N 1-2.

5. Polskie mity polityczne XIX i XX wieku. 1994.