ФИЛОСОФИЯ (последнее)
ВООБРАЖАЕМОЕ И РЕАЛЬНОЕ
Актуальные публикации по вопросам философии. Книги, статьи, заметки.
Никоненко С. В.
ВООБРАЖАЕМОЕ И РЕАЛЬНОЕ
Гносеологический статус воображаемого всегда обсуждался в философии, но только в последнее время данная проблема начинает играть ключевую роль. В ходе разрушения классической картины мира и субъекта пространство как культуры вообще, так и философии, в частности, начинает рассматриваться как совокупность созданных в воображении дискурсов. Зарождаясь в умах гениальных одиночек, содержание некоторых дискурсов постепенно внедряется в общественное сознание.
Все ведущие философы-постмодернисты (Фуко, Деррида, Делез, Лиотар, Берлин, Кун, Рорти и др.), несмотря на существенное различие подходов и позиций, объединяются в следующем: все, что в философии, науке и повседневной практике считается реальным, на самом деле - маргинально, т. е. воображаемо. История философии и науки, эстетика, мораль, язык, антропология и другие важнейшие компоненты духовной культуры рассматриваются через призму этого убеждения.
Цель нашего исследования заключается в доказательстве положения, прямо противоположного идеям постмодернистов: доказать, что не все реальное маргинально, что маргинальное может быть реальным и что не существует самой возможности вообразить что-либо, полностью не связанное с реальностью.
Основоположник и предшественник постмодернизма Ф. Ницше в сочинении "По ту сторону добра и зла" пишет: "Это мы, только мы выдумали причины, последовательность, принуждение, число, закон, свободу, основание, цель; и если мы примысливаем, примешиваем к вещам мир знаков как нечто "само по себе", то мы поступаем снова так, как поступали всегда, именно мифологически"1. Смысл фразы Ницше заключается в том, что за основными философскими понятиями и категориями, которые общеприняты и общепризнанны, не стоит ничего, кроме того, что является значимым для конкретных потребностей жизни. Поступок, переживание, воля к воплощению, историческое забвение становятся для Ницше альтернативой стремления к поиску всеобщих категорий, которые он рассматривает в качестве столпов "жалкой" немецкой философии.
Многие исследователи рассматривают Ницше, и вполне справедливо, в качестве пророка того, что волнует умы ХХ века. Определив философское творчество как мифотворчество, Ницше задает парадигму для большей части философии современности. Сторонники мифотворчества, независимо от индивидуальных различий, выступают против существования не только возможности рационального познания, но и против существования объективного содержания понятий и связи понятий с реальностью. В качестве альтернативы ими вводятся принципы релятивизма как онтологического основания теории и натурализма как теории познания. Они проявляются в виде самых разнообразных "модусов".
Во-первых, постоянная констатация неясности рационально выведенных категорий. Хайдеггер, например, неоднократно рассуждает о "темноте" самой общей философской категории - "бытие". "Находимся ли мы сегодня хотя бы в замешательстве от того, что не понимаем выражение "бытие"2, - спрашивает он, давая понять, что вопрос, обсуждающийся с Парменида, еще не поставлен. То же самое можно увидеть в бесконечных попытках Витгенштейна решить вопрос, знаем ли мы значение хотя бы одного слова вне его способа употребления в языковой игре. Усложнив этот вопрос до предела, Витгенштейн так и не дал на него однозначного ответа.
Во-вторых, "потеря субъекта". Категория "субъект", "Я" признается отжившей фикцией. Декартовское cogito в современной аналитической философии, например, признано неудачной попыткой решения вопроса об истинности суждения посредством апелляции к установленному разумом в качестве несомненного. М. Даммит и Х. Патнэм выступают с критикой понятия "факт", утверждая невозможность замены человеческого познания познанием с точки зрения "гипотетического субъекта". Рорти, который также начинал как аналитический философ, отстаивает принцип "случайности самости". Таким образом, делается попытка переосмысления онтологического статуса личности, рассмотрения ее с точки зрения "жизни", а не "теории". Уже невозможно говорить о реально существующей "личности" - возможно говорить о "случайности самости"; невозможно говорить о "характере" - возможно говорить о "наборе диспозиций"; невозможно говорить о "мировоззрении" - есть только "набор практических целей и убеждений". Подобный вид индивидуализма отличает признание тщетности и любых поступков, рассматриваемых с точки зрения долга, и, вместе с тем, констатация права человека на полную свободу создания маргинальных жизненных миров и пребывание в их границах.
В-третьих, релятивизм неизбежно влечет за собой мистическое рассмотрение природы вещи. Сартр в "Тошноте" описывает чувства героя, берущего в руку камень. Ему кажется, что этот камень "вмешивается" в его жизнь, наполняя все существо ощущением "сладкого омерзения". Мистицизм свойственен и Хайдеггеру. "Решало ли присутствие само свободно о том, и будет ли оно когда свободно решать о том, хочет оно или нет войти в присутствие?"3, - отмечает он. Хайдеггер считает, что человек только восприемник "голоса бытия", причем это восприятие всегда индивидуально. "Поэтическое" воображение Хайдеггер выводит как нечто более глубокое, чем заинтересованный в точном описании реальности рассудок.
В-четвертых, радикально переописывается представление о социальной жизни и истории. Наиболее характерны разработки, предпринятые представителями британской школы "истории идей", И. Берлином, А. Макинтайром, Ф. Йейтс и др. Макинтайр полагает, что рациональность вторична по отношению к "традиции", а не наоборот, как, казалось бы, укоренено в сознании с эпохи французского Просвещения. "Нейтрализм" французских просветителей или гегелевской философии истории "устраняется" посредством рассмотрения истории как совокупности "конечных традиций", каждая из которых имеет свою "рациональность". Определение рамок традиций зависит во многом от творческого воображения автора. Берлин предлагает рассматривать историю не как прогресс "разумности", "человечности" и т. п., а как прогресс "терпимости". Он приходит к убеждению в мифологическом, воображаемом характере всех рационально выведенных понятий, особенно в области политики и морали. Хайдеггер же, наоборот, гипертрофирует историю идей, стремясь показать, то существует только история развертывания бытия, отражающаяся в "истории метафизики на Западе".
В-пятых, разнообразные попытки пересмотра рациональных интерпретаций исторического развития вызывают и требование пересмотра классического наследия. Декарт и Кант становятся "главными героями" произведений; по отношению к ним высказывается собственная позиция автора. Во многом благодаря маргинальному переописанию Гуссерля и Хайдеггера утверждается положение о полном безразличии Декарта к "sum", хотя оно вводится столь же достоверно, как и "cogito". Рорти пытается доказать, что "Кант позволил профессорам философии рассматривать себя в качестве председателей трибунала чистого разума"4. Райл рассуждает о "мифе Декарта", согласно которому существует принципиальное различие духовных и телесных субстанций, признавая невозможность сведения "разума" к "интеллекту". Очевидно, что реальный смысл "переописанных" Декарта, Юма, Руссо, Канта существенно искажается в воображении сторонников мифотворчества (что не исключает творчества и открытия новых, ранее скрытых смыслов).
Вышеприведенный "портрет" сторонников мифотворчества в философии позволяет, по меньшей мере, сделать вывод о том, что мы имеем дело не просто с направлением, школой, традицией, но со стилем мышления. Согласно этому стилю, маргинальное не только замещает реальное, но и рассматривается как подлинно человеческая реальность.
Для более полного решения проблемы необходимо обратиться к спорам вокруг "теории соответствия", или "теории точной репрезентации", ведущимся и по сей день. В основе "теории соответствия", намеченной еще Платоном и получившей в наше время особую актуальность благодаря разработкам аналитических философов, лежит утверждение, что любое представление, выраженное в форме высказывания, должно соответствовать определенному событию (группе событий) или объекту (группе объектов) вне нашего сознания. Сторонник этой точки зрения неизбежно является приверженцем реалистической философии, утверждающей, что возможно достичь определения как природы нашего сознания, так и природы вещи; причем данные положения являются первичными по отношению к любому субъективному суждению независимо от его адекватности. Эти объективные положения, будучи должным образом верифицированы, могут быть использованы в качестве фактов. Наиболее классическое рассмотрение природы факта предпринято Расселом в его теории дескрипций. Возьмем точку земной поверхности, на которой стоит Эдинбург, и точку земной поверхности, на которой стоит Лондон. По Расселу, является фактом то, что Эдинбург севернее Лондона; причем этот факт остался бы неизменным, даже если ни один человек не сумел бы отличить север от юга, и даже если бы во вселенной не было ни одного разумного существа. Можно ли сомневаться в этом? В самом деле, можно вообразить, что полностью сменятся магнитные полюса Земли; или произойдет космическая катастрофа, благодаря которой погаснет Солнце и т. п. Можем ли мы исключать подобные альтернативы? Ведь поскольку они возможны в нашей мысли, они могут воплотиться в реальности? Большинство философов, если они не являются радикальными сциентистами, отвечают утвердительно на этот вопрос, но, как остроумно отметил Витгенштейн, интерес к обсуждению подобных вопросов был бы праздным.
Главной темой теории дескрипций выступает определение логических критериев разграничения между именем и дескрипцией. В высказывании "Скотт - автор Веверлея" дескрипция "автор Веверлея" не означает "Скотт", поскольку дескрипция относится только к реальности имени "Скотт" и ничего не прибавляет к этой реальности. Авторство романа Веверлей, по мнению Рассела, определяет не сущность Скотта, а факт написания Скоттом этого романа. На основании анализа дескрипции можно доказать, что Скотт, по крайней мере, является одним из авторов Веверлея. Если же нам удастся обозреть всю вселенную и убедиться, что все в ней либо не писало Веверлея, либо не было Скоттом, то можно будет сделать вывод о том, что Скотт - единственный автор Веверлея.
С точки зрения теории дескрипций, воображаемые сущности не могут использоваться ни в одном истинном высказывании. Например, суждения "Золотая гора существует" или "Современный король Франции лысый" являются осмысленными, но всегда ложными, поскольку относятся к несуществующему. Существующим можно признать только то, о чем можно высказаться в форме "определенный такой-то и такой-то". Воображаемые сущности, полагает Рассел, не соответствуют данной форме, поскольку их существование только мыслимо. Рассел в логической теории подытоживает трехвековой ход развития логики британского эмпиризма. Локк, Юм, Милль и др. полагали, что высказывание, содержащее вымысел, не сопровождается, несмотря на форму утвердительного предложения, действительным утверждением их истинности.
Таким образом, теория дескрипций утверждает, что истинность или ложность убеждения всегда зависит от того, что лежит вне самого убеждения. Содержание воображаемого может быть высказано осмысленно и непротиворечиво, но у нас нет возможности проверки этого содержания в том случае, если оно только воображаемое5. В этой связи, воображение является деятельностью сознания, которая скорее мешает, нежели способствует накоплению объективных и точных знаний о мире, устанавливаемых в ходе научного исследования.
Итак, вопрос истинности наших представлений с точки зрения теории соответствия - это не вопрос о возможности ее наличия, так как она уже действительна в повседневном опыте, а вопрос поиска методологии, посредством которой непосредственное соответствие представления и факта будет предельно точно обосновано в виде определенной системы правил логического вывода. Являясь эмпирической по своей сути, данная теория активно вбирает в себя кантовский трансцендентализм, позволяющий подвергать верификации самые достоверные с точки зрения обыденного опыта суждения.
При беспристрастном рассмотрении теории соответствия очевидна ее ограниченность. Поскольку буквальное совпадение высказывания и объекта невозможно ("наивный реализм"), то неизбежно приходится иметь дело с поиском максимально возможной степени вероятности подобного совпадения. Это ставит под сомнение само определение факта. Данная теория попадает в состояние замешательства перед попыткой объяснения интуиции, волевых актов, художественного творчества, иррациональности и непредсказуемости человеческих поступков и т. п. Даже Рассел, ревностный сторонник этой теории, признает, что она может сделать человека ученым, но бессильна помочь ему играть роль влюбленного. Но, вместе с тем, эта ограниченная теория дает возможность приобрести знание о природе чувственного представления и рефлексии. Теория соответствия стремится положить в основу нечто большее, чем приватную убежденность и субъективную уверенность.
Сторонники мифотворчества вынуждены постоянно бороться с этой теорией. Наиболее значимы в этом направлении усилия представителей неопрагматизма. Куайн полагает, что не существует критериев истины и лжи вне структуры того или иного языка. Все соглашения носят лингвистический характер и относятся к социальному поведению, а не к сущностям, которые обозначают слова и термины. Поскольку не существует возможности точного перевода одного языка на другой, постольку не существует универсальных критериев истинности, применимых ко всем языкам. Последователи Куайна (Уилфрид Селларс, Дэвидсон, Бейкер, Хакер, Рорти, Рокмор и др.) развивают лингвистический идеализм и релятивизм Куайна. Они доказывают, что не опыт, а "доверие" по отношению к тем или иным взглядам определяет истинность высказывания. Истина не может быть результатом обращения к внечеловеческой, внеязыковой реальности; она обретается в разговоре, когда стороны приходят к согласию.
Наиболее радикальная критика теории соответствия присутствует в сочинениях Рорти. Он выводит позицию "ироника", согласно которой всегда утверждается случайность любых высказываний, убеждений и желаний, и мы отказываемся искать что-либо за пределами времени и случая. Все "словари" равноправны, поскольку ни один из них не обладает "монополией" на описание мира. Выступая против репрезентативистской точки зрения, Рорти считает, что интеллектуальный и нравственный прогресс достигается в ходе выработки полезных метафор, а не в ходе истории понимания. У человека нет никакого долингвистического сознания, которое определяет язык, и нет никакого глубинного смысла о том, как существуют вещи за пределами простого описания. Жизнь и познание могут быть рассмотрены как попытка "облачиться в свои собственные метафоры".
Подвергая деконструкции теорию дескрипций, лингвистические идеалисты стремятся элиминировать различие между суждением, описывающим реальность, и суждением, описывающим деятельность воображения. Воображаемое становится основным инструментом познания, определяющим человеческую солидарность.
Мифотворческий тип сознания не может существовать без признания радикального либерализма в отношении любой познавательной активности человека. Афоризм Достоевского "если Бога нет, то все позволено" по отношению к мифотворчеству можно перефразировать: не существует никаких понятий, выведенных рационально, следовательно, нет ограничений свободе человеческого самовыражения.
Но тогда возникает вопрос: как мы можем понять такую философию? Возможно ли при данной позиции "чудо понимания" (Гадамер)? Возможна ли "коммуникация" (Хабермас) и "солидарность" (Рорти) по отношению к какому-либо принципу, положению, теории, переживанию? С точки зрения радикального мифотворчества, это невозможно. Спекулируя на общеизвестном положении "сколько людей, столько и мнений", постмодернисты призывают к полной свободе самовыражения. Рорти, Деррида, Делез, Лиотар и др. утверждают, что человек постоянно производит дискурсы, языковые игры, возможные и вымышленные миры и "вползает" в них, как улитка в раковину, меняя, впрочем, раковины по своему усмотрению. Характерно высказывание Делеза: "Философская книга должна быть, с одной стороны, особым видом детективного романа, с другой - родом научной фантастики"6. При этом нет необходимости как-либо ограничивать самовыражение человека и навязывать ему "стандартные" формы этого самовыражения.
Однако, очевидно, что подобные формы все же "навязываются". Существует нечто, что "все мы знаем"; в отношении чего реагируем сходно; во что почти все верим и т. п. Не является ли это жизненным ограничением радикального мифотворчества? Не является ли это доказательством в пользу правоты "теории соответствия", утверждающей, что возможно определить онтологическое основание познавательного процесса?
Господство мифотворческого типа сознания меняет представление о характере философской мысли современности. Переоценка категориального аппарата классического наследия приводит к тому, что только "открытая" философская теория имеет право на существование. Но возможна ли подобная переоценка? Ответ может показаться парадоксальным: она возможна, но эта возможность не может стать действительной. Современные авторы показали, как можно отбросить основные философские категории: человек, бытие, познание, смысл, общество и др. Но можно ли отбросить то, что стоит за ними? Не значит ли это то, что за новыми категориями современных модернистов, "порвавших" с "классическим" прошлым, не стоит какого-то нового смысла?
Ответ на эти вопросы может подсказать Хайдеггер, несмотря на то, что ему принадлежит важнейшая роль в становлении мифотворчества. Хайдеггер неоднократно подчеркивает как опасный синдром атрофию восприятия близости с природой, бытием, конкретной вещью, утерянной современным "техническим" сознанием. "Если человек не подчинился ладу зова, исходящего от дороги, он напрасно тщится наладить порядок на земном шаре, планомерно рассчитывая его… Если человек рассеивается односложность простоты начинает казаться ему однообразной. Однообразие утомляет. Недовольным всюду мерещится отсутствие однообразия. Простота упорхнула. Ее сокровенная сила иссякла"7, - пишет Хайдеггер. Хайдеггер, на наш взгляд, очень точно диагностировал причину торжества релятивизма в современную эпоху. Вопрос "односложности простоты", вопрос существования единого смысла, стоящего за мелькающей множественностью вещей, в конечном итоге, невозможно разрешить. Его надо почувствовать, "открыться" ему, - это вопрос веры и жизни, с которым должна неизбежно примириться метафизика. Когда, например, Фуко заявляет об отсутствии какого-либо метода в своих сочинениях, то нет возможности доказать, что его методологические посылки ложны. В сущности, сторонники мифотворчества остаются ницшеанцами, предлагая каждому сконструировать свой мир и демонстрируя, как это делают они сами. Надо спросить - нужно ли пытаться понять их мир, один из множества возможных? С точки зрения наиболее последовательных - не нужно. Либо мы покоряемся интеллектуальному превосходству автора дискурса, либо мы выдвигаем свой, относясь к оппоненту с "симпатией".
Наша критика ни в какой мере не направлена против "либерализации" современной философии, благодаря которой свобода творчества становится важнейшим условием философского исследования. Но, превращаясь в мифотворчество, эта свобода употребляется для создания системы, которую можно интерпретировать только с точки зрения намерений, желаний, приемов, "жаргона" автора, но не с точки зрения онтологических и методологических основоположений, поскольку их объективность принципиально отвергается релятивистской методологией.
Все, созданное в воображении, может быть выражено. Обозначим категорией замысел все, что может быть создано в человеческом воображении вообще. Утверждение о принципиальной возможности выражения замысла, на наш взгляд, не противоречит тому, что он берет начало в бессознательном. Например, замысел поэмы всегда шире и объемнее, чем его реальное осуществление, но его широта всегда артикулирована в пределах индивидуального сознания автора. Даже если замысел не является осознанным автором, его вполне допустимо рассматривать как возможность выражения с помощью языка, наиболее подходящего для этой цели. Замысел, в смысле возможности выражения содержания сознания (или бессознательного), всегда реален.
Специфика замысла заключается в том, что его языковое выражение сочетает в себе как стремление к публичности, общедоступности, так и стремление сохранить индивидуальность, авторство. В этой связи, язык образов и метафор, безграничный в возможностях применения (особенно поэтический язык), представляется наиболее приемлемым. На наш взгляд, язык "логики желаний" и фиксации "симулякров", который французские постмодернисты выдвигают в качестве альтернативы языку образов, не может заменить последний ввиду невозможности публичности и прозрачности понимания ("терапевтические" меры, направленные на устранение данного недостатка, например, "ирония" Рорти, на наш взгляд, не достигают цели). Содержание замысла на стадии существования в бессознательном, "симулякров", приватного сознания вообще не может быть анализируемым. Оно не может быть переведено на любой публичный язык с соблюдением следующего условия: любой носитель этого языка, владеющий данной языковой игрой, должен понимать это содержание (даже если понимание не является однозначным).
Невозможность рационального выражения содержания замысла свидетельствует о бесперспективности введения маргинального в "чистом", не преобразованном в процессе анализа виде, в пределы философской дискуссии. Введение маргинального в таком виде, на наш взгляд, превращает философию в совокупность текстов, выражающих частные устремления, нарочито "сырых" (в плане рациональной обработки), и имеющих только художественные и литературные достоинства. При этом теряется грань между приватным и публичным, эмоцией и идеей, идиосинкразией и мыслью. Нужна ли подобная философия обществу, каждому образованному человеку современности? На данный вопрос в течение нескольких десятилетий ее авторы не дали определенного ответа. Подобно "искусству для искусства", философия "маргинального" является тупиковой ветвью развития.
Хайдеггеровскую озабоченность утратой простоты смысла в современную эпоху можно интерпретировать как призыв к критическому рассмотрению не только науки, но и поспешных "переописаний" сторонников философии "маргинального". Дискурсу как устойчивой мифологеме может быть противопоставлена категория символа. Можно согласиться с мнением Лосева, пришедшего в ходе детального изучения природы мифа к положению, согласно которому человек не творит из себя и истории миф, а раскрывает миф своей жизни, стремясь к осуществлению своего архетипа. Миф, по Лосеву, оказывается чудом, возможностью прорыва индивидуального сознания к изначальному плану бытия.
Символ является человеческим выражением смысла. Он оформляется тогда, когда от непосредственного знания осуществляется переход к понятию. Опытное знание дает информацию о реальности, существующей независимо от сознания. Вместе с тем, как показал еще Кант, "чистого" ощущения не существует. Даже в простейших чувственных данных присутствует оценочный, избирательный элемент. Репрезентативистская теория познания, взятая в форме наивного реализма, с необходимостью оказывается утопичной в силу невозможности доказательства совпадения чувственного данного и объекта вне нашего сознания. Но символистическая форма теории соответствия преодолевает критические выпады сторонников мифотворчества. Эпистемология символизма, в отличие от мифотворчества, утверждает существование единого мира объектов, данного в чувственном познании. Это вызвано, как справедливо отмечает Уайтхед, "глубокой верой.., которая рождается из непосредственного проникновения в природу вещей, открывающуюся нам в данности опыта"8. Мир представляется нашему сознанию как всеобщее реальное основание, но интерпретируется в сознании индивидуально. Символ является выражением свободы истолкования реальности в процессе познания; это форма, при которой постоянная изменчивость бытия как бы "останавливается", сохраняя при этом постоянную открытость к дальнейшему развитию. Неслучайно поэтому с античных времен основным философским вопросом является решение загадки превращения изменчивых впечатлений и актов воображения в устойчивую совокупность представлений и идей, благодаря которой человек способен видеть не хаос, а мир как осмысленное целое.
Мифотворчество, абсолютизируя случайность и относительность человеческих представлений, стремится навязать современной мысли именно хаос в качестве единственно возможной онтологической схемы. С их точки зрения, это освобождает интеллектуальное творчество от скованности традиционными шаблонами, приближая его к поэзии. В самом деле, миры и замыслы великих поэтов, писателей, композиторов, художников, мыслителей, актеров единственны в своем роде, а часто и несравнимы между собой. Они постоянно соприсутствуют нам, трансформируясь в зависимости от духовных запросов эпохи и глубины поставленных проблем. Сотворенные творческим вдохновением, они живы в нас благодаря созвучности с нашим собственным стремлением к прозрению простоты глубины мира, в котором мы присутствуем и который делим со всем человечеством. Без этого убеждения, действительно, невозможно было бы определенно выразить что-либо. Мы бы даже не знали, живем ли мы, поскольку связь мгновений нашего существования была бы закрыта для осознания.
Мир един. Истолкований же, взятых в своей возможности, бесконечное множество. В споре мифотворчества и "классической" теории познания не может быть победителей и побежденных. Он должен породить новую парадигму, снимающую односторонность обеих сторон. Философский мир уже на пороге этой новой парадигмы.
Воображение лежит в основе творчества, и самые строгие философские вариантов развития одной и той же ситуации. Выдающиеся литераторы, художники, реформаторы, государственные деятели, творчески мыслящие люди создают и умножают воображаемые миры. Некоторые из этих миров занимают важное место в культуре и даже превосходят по своей значимости описания реально существующих событий и процессов. Философ, как и любой человек, имеет право на подобное творчество, но в тех случаях, когда оно не вступает в противоречие с его назначением. Сопоставляя различные, на первый взгляд, несопоставимые пространства и миры, стили и направления, позиции и убеждения, философ не только устанавливает общее, присущее им (например, законы эстетики), но и должен показать, что все созданное в воображении, неразрывно связано с реальностью и жизнью, являлось одним из их возможных изображений. Выявляя всеобщие законы создания и осуществления замысла, философия приближается к выяснению специфики реальности человеческого мира, определения места человека в бытии.
Примечания.
--------------------------------------------------------------------------------
1 Ницше Ф. Сочинения в 2т. Т. 2. М., 1988. С. 257.
2 Хайдеггер М. Бытие и время. М., 1997. С. 1.
3. Там же. С. 228.
4 Рорти Р. Философия и Зеркало Природы. Новосибирск, 1997. С. 102.
5 Т. е. высказывание о только воображаемом может быть проанализировано при переводе его в форму, которая содержит предложения об определенных объектах и актах сознания.
6 Делез Ж. Различие и повторение. С. 10.
7 Хайдеггер М. Работы и размышления разных лет. М., 1993. С. 240.
8 Уайтхед А. Н. Избранные работы по философии. М., 1990. С. 74.
ВООБРАЖАЕМОЕ И РЕАЛЬНОЕ
Гносеологический статус воображаемого всегда обсуждался в философии, но только в последнее время данная проблема начинает играть ключевую роль. В ходе разрушения классической картины мира и субъекта пространство как культуры вообще, так и философии, в частности, начинает рассматриваться как совокупность созданных в воображении дискурсов. Зарождаясь в умах гениальных одиночек, содержание некоторых дискурсов постепенно внедряется в общественное сознание.
Все ведущие философы-постмодернисты (Фуко, Деррида, Делез, Лиотар, Берлин, Кун, Рорти и др.), несмотря на существенное различие подходов и позиций, объединяются в следующем: все, что в философии, науке и повседневной практике считается реальным, на самом деле - маргинально, т. е. воображаемо. История философии и науки, эстетика, мораль, язык, антропология и другие важнейшие компоненты духовной культуры рассматриваются через призму этого убеждения.
Цель нашего исследования заключается в доказательстве положения, прямо противоположного идеям постмодернистов: доказать, что не все реальное маргинально, что маргинальное может быть реальным и что не существует самой возможности вообразить что-либо, полностью не связанное с реальностью.
Основоположник и предшественник постмодернизма Ф. Ницше в сочинении "По ту сторону добра и зла" пишет: "Это мы, только мы выдумали причины, последовательность, принуждение, число, закон, свободу, основание, цель; и если мы примысливаем, примешиваем к вещам мир знаков как нечто "само по себе", то мы поступаем снова так, как поступали всегда, именно мифологически"1. Смысл фразы Ницше заключается в том, что за основными философскими понятиями и категориями, которые общеприняты и общепризнанны, не стоит ничего, кроме того, что является значимым для конкретных потребностей жизни. Поступок, переживание, воля к воплощению, историческое забвение становятся для Ницше альтернативой стремления к поиску всеобщих категорий, которые он рассматривает в качестве столпов "жалкой" немецкой философии.
Многие исследователи рассматривают Ницше, и вполне справедливо, в качестве пророка того, что волнует умы ХХ века. Определив философское творчество как мифотворчество, Ницше задает парадигму для большей части философии современности. Сторонники мифотворчества, независимо от индивидуальных различий, выступают против существования не только возможности рационального познания, но и против существования объективного содержания понятий и связи понятий с реальностью. В качестве альтернативы ими вводятся принципы релятивизма как онтологического основания теории и натурализма как теории познания. Они проявляются в виде самых разнообразных "модусов".
Во-первых, постоянная констатация неясности рационально выведенных категорий. Хайдеггер, например, неоднократно рассуждает о "темноте" самой общей философской категории - "бытие". "Находимся ли мы сегодня хотя бы в замешательстве от того, что не понимаем выражение "бытие"2, - спрашивает он, давая понять, что вопрос, обсуждающийся с Парменида, еще не поставлен. То же самое можно увидеть в бесконечных попытках Витгенштейна решить вопрос, знаем ли мы значение хотя бы одного слова вне его способа употребления в языковой игре. Усложнив этот вопрос до предела, Витгенштейн так и не дал на него однозначного ответа.
Во-вторых, "потеря субъекта". Категория "субъект", "Я" признается отжившей фикцией. Декартовское cogito в современной аналитической философии, например, признано неудачной попыткой решения вопроса об истинности суждения посредством апелляции к установленному разумом в качестве несомненного. М. Даммит и Х. Патнэм выступают с критикой понятия "факт", утверждая невозможность замены человеческого познания познанием с точки зрения "гипотетического субъекта". Рорти, который также начинал как аналитический философ, отстаивает принцип "случайности самости". Таким образом, делается попытка переосмысления онтологического статуса личности, рассмотрения ее с точки зрения "жизни", а не "теории". Уже невозможно говорить о реально существующей "личности" - возможно говорить о "случайности самости"; невозможно говорить о "характере" - возможно говорить о "наборе диспозиций"; невозможно говорить о "мировоззрении" - есть только "набор практических целей и убеждений". Подобный вид индивидуализма отличает признание тщетности и любых поступков, рассматриваемых с точки зрения долга, и, вместе с тем, констатация права человека на полную свободу создания маргинальных жизненных миров и пребывание в их границах.
В-третьих, релятивизм неизбежно влечет за собой мистическое рассмотрение природы вещи. Сартр в "Тошноте" описывает чувства героя, берущего в руку камень. Ему кажется, что этот камень "вмешивается" в его жизнь, наполняя все существо ощущением "сладкого омерзения". Мистицизм свойственен и Хайдеггеру. "Решало ли присутствие само свободно о том, и будет ли оно когда свободно решать о том, хочет оно или нет войти в присутствие?"3, - отмечает он. Хайдеггер считает, что человек только восприемник "голоса бытия", причем это восприятие всегда индивидуально. "Поэтическое" воображение Хайдеггер выводит как нечто более глубокое, чем заинтересованный в точном описании реальности рассудок.
В-четвертых, радикально переописывается представление о социальной жизни и истории. Наиболее характерны разработки, предпринятые представителями британской школы "истории идей", И. Берлином, А. Макинтайром, Ф. Йейтс и др. Макинтайр полагает, что рациональность вторична по отношению к "традиции", а не наоборот, как, казалось бы, укоренено в сознании с эпохи французского Просвещения. "Нейтрализм" французских просветителей или гегелевской философии истории "устраняется" посредством рассмотрения истории как совокупности "конечных традиций", каждая из которых имеет свою "рациональность". Определение рамок традиций зависит во многом от творческого воображения автора. Берлин предлагает рассматривать историю не как прогресс "разумности", "человечности" и т. п., а как прогресс "терпимости". Он приходит к убеждению в мифологическом, воображаемом характере всех рационально выведенных понятий, особенно в области политики и морали. Хайдеггер же, наоборот, гипертрофирует историю идей, стремясь показать, то существует только история развертывания бытия, отражающаяся в "истории метафизики на Западе".
В-пятых, разнообразные попытки пересмотра рациональных интерпретаций исторического развития вызывают и требование пересмотра классического наследия. Декарт и Кант становятся "главными героями" произведений; по отношению к ним высказывается собственная позиция автора. Во многом благодаря маргинальному переописанию Гуссерля и Хайдеггера утверждается положение о полном безразличии Декарта к "sum", хотя оно вводится столь же достоверно, как и "cogito". Рорти пытается доказать, что "Кант позволил профессорам философии рассматривать себя в качестве председателей трибунала чистого разума"4. Райл рассуждает о "мифе Декарта", согласно которому существует принципиальное различие духовных и телесных субстанций, признавая невозможность сведения "разума" к "интеллекту". Очевидно, что реальный смысл "переописанных" Декарта, Юма, Руссо, Канта существенно искажается в воображении сторонников мифотворчества (что не исключает творчества и открытия новых, ранее скрытых смыслов).
Вышеприведенный "портрет" сторонников мифотворчества в философии позволяет, по меньшей мере, сделать вывод о том, что мы имеем дело не просто с направлением, школой, традицией, но со стилем мышления. Согласно этому стилю, маргинальное не только замещает реальное, но и рассматривается как подлинно человеческая реальность.
Для более полного решения проблемы необходимо обратиться к спорам вокруг "теории соответствия", или "теории точной репрезентации", ведущимся и по сей день. В основе "теории соответствия", намеченной еще Платоном и получившей в наше время особую актуальность благодаря разработкам аналитических философов, лежит утверждение, что любое представление, выраженное в форме высказывания, должно соответствовать определенному событию (группе событий) или объекту (группе объектов) вне нашего сознания. Сторонник этой точки зрения неизбежно является приверженцем реалистической философии, утверждающей, что возможно достичь определения как природы нашего сознания, так и природы вещи; причем данные положения являются первичными по отношению к любому субъективному суждению независимо от его адекватности. Эти объективные положения, будучи должным образом верифицированы, могут быть использованы в качестве фактов. Наиболее классическое рассмотрение природы факта предпринято Расселом в его теории дескрипций. Возьмем точку земной поверхности, на которой стоит Эдинбург, и точку земной поверхности, на которой стоит Лондон. По Расселу, является фактом то, что Эдинбург севернее Лондона; причем этот факт остался бы неизменным, даже если ни один человек не сумел бы отличить север от юга, и даже если бы во вселенной не было ни одного разумного существа. Можно ли сомневаться в этом? В самом деле, можно вообразить, что полностью сменятся магнитные полюса Земли; или произойдет космическая катастрофа, благодаря которой погаснет Солнце и т. п. Можем ли мы исключать подобные альтернативы? Ведь поскольку они возможны в нашей мысли, они могут воплотиться в реальности? Большинство философов, если они не являются радикальными сциентистами, отвечают утвердительно на этот вопрос, но, как остроумно отметил Витгенштейн, интерес к обсуждению подобных вопросов был бы праздным.
Главной темой теории дескрипций выступает определение логических критериев разграничения между именем и дескрипцией. В высказывании "Скотт - автор Веверлея" дескрипция "автор Веверлея" не означает "Скотт", поскольку дескрипция относится только к реальности имени "Скотт" и ничего не прибавляет к этой реальности. Авторство романа Веверлей, по мнению Рассела, определяет не сущность Скотта, а факт написания Скоттом этого романа. На основании анализа дескрипции можно доказать, что Скотт, по крайней мере, является одним из авторов Веверлея. Если же нам удастся обозреть всю вселенную и убедиться, что все в ней либо не писало Веверлея, либо не было Скоттом, то можно будет сделать вывод о том, что Скотт - единственный автор Веверлея.
С точки зрения теории дескрипций, воображаемые сущности не могут использоваться ни в одном истинном высказывании. Например, суждения "Золотая гора существует" или "Современный король Франции лысый" являются осмысленными, но всегда ложными, поскольку относятся к несуществующему. Существующим можно признать только то, о чем можно высказаться в форме "определенный такой-то и такой-то". Воображаемые сущности, полагает Рассел, не соответствуют данной форме, поскольку их существование только мыслимо. Рассел в логической теории подытоживает трехвековой ход развития логики британского эмпиризма. Локк, Юм, Милль и др. полагали, что высказывание, содержащее вымысел, не сопровождается, несмотря на форму утвердительного предложения, действительным утверждением их истинности.
Таким образом, теория дескрипций утверждает, что истинность или ложность убеждения всегда зависит от того, что лежит вне самого убеждения. Содержание воображаемого может быть высказано осмысленно и непротиворечиво, но у нас нет возможности проверки этого содержания в том случае, если оно только воображаемое5. В этой связи, воображение является деятельностью сознания, которая скорее мешает, нежели способствует накоплению объективных и точных знаний о мире, устанавливаемых в ходе научного исследования.
Итак, вопрос истинности наших представлений с точки зрения теории соответствия - это не вопрос о возможности ее наличия, так как она уже действительна в повседневном опыте, а вопрос поиска методологии, посредством которой непосредственное соответствие представления и факта будет предельно точно обосновано в виде определенной системы правил логического вывода. Являясь эмпирической по своей сути, данная теория активно вбирает в себя кантовский трансцендентализм, позволяющий подвергать верификации самые достоверные с точки зрения обыденного опыта суждения.
При беспристрастном рассмотрении теории соответствия очевидна ее ограниченность. Поскольку буквальное совпадение высказывания и объекта невозможно ("наивный реализм"), то неизбежно приходится иметь дело с поиском максимально возможной степени вероятности подобного совпадения. Это ставит под сомнение само определение факта. Данная теория попадает в состояние замешательства перед попыткой объяснения интуиции, волевых актов, художественного творчества, иррациональности и непредсказуемости человеческих поступков и т. п. Даже Рассел, ревностный сторонник этой теории, признает, что она может сделать человека ученым, но бессильна помочь ему играть роль влюбленного. Но, вместе с тем, эта ограниченная теория дает возможность приобрести знание о природе чувственного представления и рефлексии. Теория соответствия стремится положить в основу нечто большее, чем приватную убежденность и субъективную уверенность.
Сторонники мифотворчества вынуждены постоянно бороться с этой теорией. Наиболее значимы в этом направлении усилия представителей неопрагматизма. Куайн полагает, что не существует критериев истины и лжи вне структуры того или иного языка. Все соглашения носят лингвистический характер и относятся к социальному поведению, а не к сущностям, которые обозначают слова и термины. Поскольку не существует возможности точного перевода одного языка на другой, постольку не существует универсальных критериев истинности, применимых ко всем языкам. Последователи Куайна (Уилфрид Селларс, Дэвидсон, Бейкер, Хакер, Рорти, Рокмор и др.) развивают лингвистический идеализм и релятивизм Куайна. Они доказывают, что не опыт, а "доверие" по отношению к тем или иным взглядам определяет истинность высказывания. Истина не может быть результатом обращения к внечеловеческой, внеязыковой реальности; она обретается в разговоре, когда стороны приходят к согласию.
Наиболее радикальная критика теории соответствия присутствует в сочинениях Рорти. Он выводит позицию "ироника", согласно которой всегда утверждается случайность любых высказываний, убеждений и желаний, и мы отказываемся искать что-либо за пределами времени и случая. Все "словари" равноправны, поскольку ни один из них не обладает "монополией" на описание мира. Выступая против репрезентативистской точки зрения, Рорти считает, что интеллектуальный и нравственный прогресс достигается в ходе выработки полезных метафор, а не в ходе истории понимания. У человека нет никакого долингвистического сознания, которое определяет язык, и нет никакого глубинного смысла о том, как существуют вещи за пределами простого описания. Жизнь и познание могут быть рассмотрены как попытка "облачиться в свои собственные метафоры".
Подвергая деконструкции теорию дескрипций, лингвистические идеалисты стремятся элиминировать различие между суждением, описывающим реальность, и суждением, описывающим деятельность воображения. Воображаемое становится основным инструментом познания, определяющим человеческую солидарность.
Мифотворческий тип сознания не может существовать без признания радикального либерализма в отношении любой познавательной активности человека. Афоризм Достоевского "если Бога нет, то все позволено" по отношению к мифотворчеству можно перефразировать: не существует никаких понятий, выведенных рационально, следовательно, нет ограничений свободе человеческого самовыражения.
Но тогда возникает вопрос: как мы можем понять такую философию? Возможно ли при данной позиции "чудо понимания" (Гадамер)? Возможна ли "коммуникация" (Хабермас) и "солидарность" (Рорти) по отношению к какому-либо принципу, положению, теории, переживанию? С точки зрения радикального мифотворчества, это невозможно. Спекулируя на общеизвестном положении "сколько людей, столько и мнений", постмодернисты призывают к полной свободе самовыражения. Рорти, Деррида, Делез, Лиотар и др. утверждают, что человек постоянно производит дискурсы, языковые игры, возможные и вымышленные миры и "вползает" в них, как улитка в раковину, меняя, впрочем, раковины по своему усмотрению. Характерно высказывание Делеза: "Философская книга должна быть, с одной стороны, особым видом детективного романа, с другой - родом научной фантастики"6. При этом нет необходимости как-либо ограничивать самовыражение человека и навязывать ему "стандартные" формы этого самовыражения.
Однако, очевидно, что подобные формы все же "навязываются". Существует нечто, что "все мы знаем"; в отношении чего реагируем сходно; во что почти все верим и т. п. Не является ли это жизненным ограничением радикального мифотворчества? Не является ли это доказательством в пользу правоты "теории соответствия", утверждающей, что возможно определить онтологическое основание познавательного процесса?
Господство мифотворческого типа сознания меняет представление о характере философской мысли современности. Переоценка категориального аппарата классического наследия приводит к тому, что только "открытая" философская теория имеет право на существование. Но возможна ли подобная переоценка? Ответ может показаться парадоксальным: она возможна, но эта возможность не может стать действительной. Современные авторы показали, как можно отбросить основные философские категории: человек, бытие, познание, смысл, общество и др. Но можно ли отбросить то, что стоит за ними? Не значит ли это то, что за новыми категориями современных модернистов, "порвавших" с "классическим" прошлым, не стоит какого-то нового смысла?
Ответ на эти вопросы может подсказать Хайдеггер, несмотря на то, что ему принадлежит важнейшая роль в становлении мифотворчества. Хайдеггер неоднократно подчеркивает как опасный синдром атрофию восприятия близости с природой, бытием, конкретной вещью, утерянной современным "техническим" сознанием. "Если человек не подчинился ладу зова, исходящего от дороги, он напрасно тщится наладить порядок на земном шаре, планомерно рассчитывая его… Если человек рассеивается односложность простоты начинает казаться ему однообразной. Однообразие утомляет. Недовольным всюду мерещится отсутствие однообразия. Простота упорхнула. Ее сокровенная сила иссякла"7, - пишет Хайдеггер. Хайдеггер, на наш взгляд, очень точно диагностировал причину торжества релятивизма в современную эпоху. Вопрос "односложности простоты", вопрос существования единого смысла, стоящего за мелькающей множественностью вещей, в конечном итоге, невозможно разрешить. Его надо почувствовать, "открыться" ему, - это вопрос веры и жизни, с которым должна неизбежно примириться метафизика. Когда, например, Фуко заявляет об отсутствии какого-либо метода в своих сочинениях, то нет возможности доказать, что его методологические посылки ложны. В сущности, сторонники мифотворчества остаются ницшеанцами, предлагая каждому сконструировать свой мир и демонстрируя, как это делают они сами. Надо спросить - нужно ли пытаться понять их мир, один из множества возможных? С точки зрения наиболее последовательных - не нужно. Либо мы покоряемся интеллектуальному превосходству автора дискурса, либо мы выдвигаем свой, относясь к оппоненту с "симпатией".
Наша критика ни в какой мере не направлена против "либерализации" современной философии, благодаря которой свобода творчества становится важнейшим условием философского исследования. Но, превращаясь в мифотворчество, эта свобода употребляется для создания системы, которую можно интерпретировать только с точки зрения намерений, желаний, приемов, "жаргона" автора, но не с точки зрения онтологических и методологических основоположений, поскольку их объективность принципиально отвергается релятивистской методологией.
Все, созданное в воображении, может быть выражено. Обозначим категорией замысел все, что может быть создано в человеческом воображении вообще. Утверждение о принципиальной возможности выражения замысла, на наш взгляд, не противоречит тому, что он берет начало в бессознательном. Например, замысел поэмы всегда шире и объемнее, чем его реальное осуществление, но его широта всегда артикулирована в пределах индивидуального сознания автора. Даже если замысел не является осознанным автором, его вполне допустимо рассматривать как возможность выражения с помощью языка, наиболее подходящего для этой цели. Замысел, в смысле возможности выражения содержания сознания (или бессознательного), всегда реален.
Специфика замысла заключается в том, что его языковое выражение сочетает в себе как стремление к публичности, общедоступности, так и стремление сохранить индивидуальность, авторство. В этой связи, язык образов и метафор, безграничный в возможностях применения (особенно поэтический язык), представляется наиболее приемлемым. На наш взгляд, язык "логики желаний" и фиксации "симулякров", который французские постмодернисты выдвигают в качестве альтернативы языку образов, не может заменить последний ввиду невозможности публичности и прозрачности понимания ("терапевтические" меры, направленные на устранение данного недостатка, например, "ирония" Рорти, на наш взгляд, не достигают цели). Содержание замысла на стадии существования в бессознательном, "симулякров", приватного сознания вообще не может быть анализируемым. Оно не может быть переведено на любой публичный язык с соблюдением следующего условия: любой носитель этого языка, владеющий данной языковой игрой, должен понимать это содержание (даже если понимание не является однозначным).
Невозможность рационального выражения содержания замысла свидетельствует о бесперспективности введения маргинального в "чистом", не преобразованном в процессе анализа виде, в пределы философской дискуссии. Введение маргинального в таком виде, на наш взгляд, превращает философию в совокупность текстов, выражающих частные устремления, нарочито "сырых" (в плане рациональной обработки), и имеющих только художественные и литературные достоинства. При этом теряется грань между приватным и публичным, эмоцией и идеей, идиосинкразией и мыслью. Нужна ли подобная философия обществу, каждому образованному человеку современности? На данный вопрос в течение нескольких десятилетий ее авторы не дали определенного ответа. Подобно "искусству для искусства", философия "маргинального" является тупиковой ветвью развития.
Хайдеггеровскую озабоченность утратой простоты смысла в современную эпоху можно интерпретировать как призыв к критическому рассмотрению не только науки, но и поспешных "переописаний" сторонников философии "маргинального". Дискурсу как устойчивой мифологеме может быть противопоставлена категория символа. Можно согласиться с мнением Лосева, пришедшего в ходе детального изучения природы мифа к положению, согласно которому человек не творит из себя и истории миф, а раскрывает миф своей жизни, стремясь к осуществлению своего архетипа. Миф, по Лосеву, оказывается чудом, возможностью прорыва индивидуального сознания к изначальному плану бытия.
Символ является человеческим выражением смысла. Он оформляется тогда, когда от непосредственного знания осуществляется переход к понятию. Опытное знание дает информацию о реальности, существующей независимо от сознания. Вместе с тем, как показал еще Кант, "чистого" ощущения не существует. Даже в простейших чувственных данных присутствует оценочный, избирательный элемент. Репрезентативистская теория познания, взятая в форме наивного реализма, с необходимостью оказывается утопичной в силу невозможности доказательства совпадения чувственного данного и объекта вне нашего сознания. Но символистическая форма теории соответствия преодолевает критические выпады сторонников мифотворчества. Эпистемология символизма, в отличие от мифотворчества, утверждает существование единого мира объектов, данного в чувственном познании. Это вызвано, как справедливо отмечает Уайтхед, "глубокой верой.., которая рождается из непосредственного проникновения в природу вещей, открывающуюся нам в данности опыта"8. Мир представляется нашему сознанию как всеобщее реальное основание, но интерпретируется в сознании индивидуально. Символ является выражением свободы истолкования реальности в процессе познания; это форма, при которой постоянная изменчивость бытия как бы "останавливается", сохраняя при этом постоянную открытость к дальнейшему развитию. Неслучайно поэтому с античных времен основным философским вопросом является решение загадки превращения изменчивых впечатлений и актов воображения в устойчивую совокупность представлений и идей, благодаря которой человек способен видеть не хаос, а мир как осмысленное целое.
Мифотворчество, абсолютизируя случайность и относительность человеческих представлений, стремится навязать современной мысли именно хаос в качестве единственно возможной онтологической схемы. С их точки зрения, это освобождает интеллектуальное творчество от скованности традиционными шаблонами, приближая его к поэзии. В самом деле, миры и замыслы великих поэтов, писателей, композиторов, художников, мыслителей, актеров единственны в своем роде, а часто и несравнимы между собой. Они постоянно соприсутствуют нам, трансформируясь в зависимости от духовных запросов эпохи и глубины поставленных проблем. Сотворенные творческим вдохновением, они живы в нас благодаря созвучности с нашим собственным стремлением к прозрению простоты глубины мира, в котором мы присутствуем и который делим со всем человечеством. Без этого убеждения, действительно, невозможно было бы определенно выразить что-либо. Мы бы даже не знали, живем ли мы, поскольку связь мгновений нашего существования была бы закрыта для осознания.
Мир един. Истолкований же, взятых в своей возможности, бесконечное множество. В споре мифотворчества и "классической" теории познания не может быть победителей и побежденных. Он должен породить новую парадигму, снимающую односторонность обеих сторон. Философский мир уже на пороге этой новой парадигмы.
Воображение лежит в основе творчества, и самые строгие философские вариантов развития одной и той же ситуации. Выдающиеся литераторы, художники, реформаторы, государственные деятели, творчески мыслящие люди создают и умножают воображаемые миры. Некоторые из этих миров занимают важное место в культуре и даже превосходят по своей значимости описания реально существующих событий и процессов. Философ, как и любой человек, имеет право на подобное творчество, но в тех случаях, когда оно не вступает в противоречие с его назначением. Сопоставляя различные, на первый взгляд, несопоставимые пространства и миры, стили и направления, позиции и убеждения, философ не только устанавливает общее, присущее им (например, законы эстетики), но и должен показать, что все созданное в воображении, неразрывно связано с реальностью и жизнью, являлось одним из их возможных изображений. Выявляя всеобщие законы создания и осуществления замысла, философия приближается к выяснению специфики реальности человеческого мира, определения места человека в бытии.
Примечания.
--------------------------------------------------------------------------------
1 Ницше Ф. Сочинения в 2т. Т. 2. М., 1988. С. 257.
2 Хайдеггер М. Бытие и время. М., 1997. С. 1.
3. Там же. С. 228.
4 Рорти Р. Философия и Зеркало Природы. Новосибирск, 1997. С. 102.
5 Т. е. высказывание о только воображаемом может быть проанализировано при переводе его в форму, которая содержит предложения об определенных объектах и актах сознания.
6 Делез Ж. Различие и повторение. С. 10.
7 Хайдеггер М. Работы и размышления разных лет. М., 1993. С. 240.
8 Уайтхед А. Н. Избранные работы по философии. М., 1990. С. 74.
Опубликовано 09 февраля 2005 года
Новые статьи на library.by:
ФИЛОСОФИЯ:
Комментируем публикацию: ВООБРАЖАЕМОЕ И РЕАЛЬНОЕ
подняться наверх ↑
ССЫЛКИ ДЛЯ СПИСКА ЛИТЕРАТУРЫ
По стандарту ВАК Республики Беларусь
Стандарт используется в белорусских учебных заведениях различного типа.
По ГОСТу Российской Федерации
Для образовательных и научно-исследовательских учреждений РФ
Прямой URL на данную страницу для блога или сайта
Полностью готовые для научного цитирования ссылки. Вставьте их в статью, исследование, реферат, курсой или дипломный проект, чтобы сослаться на данную публикацию №1107952619 в базе LIBRARY.BY.
подняться наверх ↑
ПАРТНЁРЫ БИБЛИОТЕКИ рекомендуем!
подняться наверх ↑
ОБРАТНО В РУБРИКУ?
Уважаемый читатель! Подписывайтесь на LIBRARY.BY в VKновости, VKтрансляция и Одноклассниках, чтобы быстро узнавать о событиях онлайн библиотеки.
Добавить статью
Обнародовать свои произведения
Редактировать работы
Для действующих авторов
Зарегистрироваться
Доступ к модулю публикаций