VII.

Путь развратного.

Каррикатура.

Мы оставили нашего Рыцаря - Томаса Раквеля - при самом вступлении на славное поприще: он действовал на нем с успехом; противники его - здоровье, доброе имя, совесть и те полновесные мешки с ерлыками, которым имели мы случай удивляться - побеждены, рассыпаны. Теперь происходит последнее решительное сражение. Смотрите.

Вам представляется внутренность Вайта, Лондонского кофейного дома, славного потому, что в нем обыкновенно сбирались записные картежники. Между ими найдете знакомца своего Томаса Раквеля: он первая и самая видная фигура на картине! Заметьте разнообразие лиц: какие оттенки - пустота или так называемое моральное ничтожество; обдуманная, систематическая важность и важность, произведение холодного и охладевшего сердца; досада задумчивая, мрачная, молчаливая; досада, соединенная с пылкостию нетерпения; отчаяние, исступленное, восстающее против судьбы; отчаяние, бешеное, подозрительное, воспламененное убийственным мщением; хладнокровие в щастии; радость, основанная на

стр. 218

чужой погибели и слышная среди проклятий и стонов; ужас в разных видах, но производимый одним, главным и все другие затмевающим предметом - какая страшная картина! Вообразите себя за дверьми, вообразите, что вы не видите ничего, а только слышите падение стульев, звон гиней, отсчитываемых одна за другою, или и с шумом влекомых со стола кучею; громозвучные, выразительные восклицания, сострадательное лаяние собаки, и в этом хаосе грома пронзительные вопли: разбой! пожар! Что вы скажете? - "Здесь играют!" - Точно так! вы могли бы подумать, когда бы не слыхали звучащей монеты, что здесь происходят душеспасительные споры о вечном блаженстве, или беседуют граждане республики сумасшедших! но вы слышите мистический звон и говорите - здесь играют! Видите ли на столе корнет? Это таинственная Пифия, которой оракула ожидали с трепетом; он грянул - и Раквель, лишенный всего, сорвав с себя парик, в бешенстве грозит кулаками невинному небу. Его положение живописно - руки растянуты, как крылья, глаза на выкате, брови нахмурены, зубы скрыпят; не скажете ли, что он внимает гласу невидимых! Но кто эти

стр. 219

невидимые? Какой это магический голос? Конечно Гений тюремщика, шопот ключей тюремных, приветствия оков Бедлама (*). У ног его пресмыкаются пустой парик, опустевший кошелек, оторванная коса; перед ним повержен стул, служащий трибуною мохнатому Цицерону из Ковентгардена (слова изображенные на ошейнике) - меланхолическое рычание сего Ритора есть, без сомнения, надгробный панегирик покойному кошельку.

Прошу заметить в праве другого Рыцаря печальной фигуры: наскучив смотреть щастию в спину, он сам решился оборотиться к нему спиною. Он в трауре, с плерезами: вероятно, что, будучи огорчен потерею какой нибудь тетушки, пришел он сюда искать утешения с наследством в кармане, хотел на минуту забыться, но вдруг принужден оплакивать и тетушку, и наследство, которое, как видите, погребено под тучною рукою Паладина, оставшегося победителем на турнире.

По правую и по левую сторону этой группы видите две другие - они спокой-

(*) Дом сумасшедших в Лондоне.

стр. 220

нее, по крайней мере тише. На ряду с черным кафтаном, за круглым столом, сидит доброхотный ростовщик, который в угодность Лорду Cogg - Лорду Голоуму - (его узнаете по широким, вышитым золотом рукавам) уступает, за обыкновенные проценты 50ти на 100, 500 фунтов стерлингов, разумеется, обеспечив себя наперед каким нибудь дружеским залогом, который со временем можно бы было продать за 1000. Позади осиротевшего парика размышляет практический Философ - ночный разбойник; он не имеет желания ни занимать денег, ни отдавать деньги в займы; но из кармана его выглядывают обыкновенные посредники принужденных займов, делаемых на улице или в густоте леса - пистолет и маска. Один из этих господ есть Кредитор разбойников, другой их расходчик и лице Кредитора прекрасно: вокруг него треволнение и буря, кричат разбой, пожар! падают стулья, шатаются столы, собаки лают - он сидит спокойно, с раскрытою книгою, перед учебною лампадою, отсчитал деньги и записывает их четкими буквами в расход. В самом деле должник, с таким лягушечьим лицем, каков Лорд Cogg, может по-

стр. 221

честься находкою: посмотрите эти щеки в два этажа, на эти пухлые губы, на эти сонные глаза - не правда ли, что ему весело быть обманутым?

Вероятно, что Практик (разбойник) потерял за круглым столом все то, что выслужил с пистолетом в руке на большой дороге, и теперь рассчитывается с совестию, которая подвела ужасный итог под его суммою. Его беседа с самим собою не иное что, как совестная расправа. Надобно знать, что перспектива со стороны виселицы не переменилась - преступление сделано, и никаким средством не может быть разделано: узнают меня, отведут мне квартиру в воздушном замке! С другой стороны такие же печальные виды: приобретенное преступлением потеряно, в одну минуту, навеки! мы так же бедны, как и прежде; но прежде (может быть!) имели мы некоторую собственность: спокойную совесть! теперь - страшное Греческое П (эмблема виселицы) служит вместилищем каждому плану ума нашего, каждой картине нашего воображения! не удивительно, что такая перспектива не разглаживает нашего лица и принуждает нас несколько хмурить брови. - Он ничего не видит, ничего не чувствует; не слышит при-

стр. 222

глашений мальчика, стоящего перед ним с полным стаканом - все забыто: и вино, предлагаемое ему на подносе, и пистолет и маска, которых по щастию мальчик не замечает, в противном случае Греческое П могло бы служить вместилищем не одним идеям героя но вместе и самому герою. Камин, перед которым он греется, не чувствуя теплоты, закрыт решеткою! Для чего она? Для сбережения париков, перчаток, шляп и платков, которые могли б залететь в огонь - натуральное действие пророческих изречений Пифии! Буфет, находящийся наряду с камином, закрыт такою же решеткою - предосторожность благоразумная! Бутылки, стаканы и рюмки могли бы слишком много потерпеть от нападения париков, перчаток, шляп и тому подобного. Говорят, что каждая замочная скважина есть пасквиль на человека - желаю знать, какое имя дадут этим решеткам, спасающим парики и бутылки?

Позади мальчика представляется вам раненый Рыцарь. Надобно думать, что он поражен в самое чувствительное место! Видите ли, с какою отчаянною досадою грызет он пальцы; но внутренняя операция мучительнее: он ви-

стр. 223

дит, с каким равнодушным спокойствием застольный победитель сгребает рукою гинеи, видит и мучится завистию: собственная потеря и чужой выигрыш, которым пользуются с таким равнодушием, которым оживилось бы его умерщвленное сердце: вот Фурии, грызущие сердце этого Ореста - убийцу не родной матери, но кошелька родного.

Лицем к траурному кафтану сидит существо, которому нет имени - Боже сохрани вас от встречи с подобною восковою фигурою! Не знаю, каким средством зашло сюда это безимянное создание, со своими невидящими глазами, с своим лицем, распустившимся в воздухе! Смело можно сказать, что оно есть беднейшее из всего собрания, и вероятно по всем отношениям - Гогарт изобразил его для противоположности. Можно подумать, что оно принадлежит к тем бездушным, безличным тварям, которые, не имея довольно отважности и силы для того, чтоб быть деятельными в развращении, втираются в толпу развратных и думают, что могут придать себе несколько весу в свете, говоря: вчера мы были в Вайте! Какая жаркая происходила у нас ... ! Он хочет только рассказы-

стр. 224

вать! может быть и теперь рассказывает уже в воображении!

За спиною Практика происходит дележ. На устах щастливца, которого видите с непокрытою головою, царствует радость - но я желал бы сказать ему: берегись, товарищ твой слишком поспешен; в движениях его слишком много риторства; он нарочно звучит монетою, чтоб звоном заменить количество! По платью обоих можно догадаться, что один - знатный, другой - простолюдин, и первый, вероятно, в уплату недоимки, включает и всякое благосклонное слово и тот снисходительный такт, который сиятельная рука его бьет на спине товарища.

В прямой линии от этой спокойной и дружеской группы, у дверей, видите другую! И здесь заметна недоимка - слетел с головы парик, а с ним кажется улетело и что-то бывшее в голове под париком. Не правда ли, что этот непокровенный имеет великое сходство с нашим Ракевелем - и там и тут одинакое опустение кошельков. Одна разница: первый вздумал упрекать небо своим нещастием, а последний хочет обрушиться на бедное и может быть невинное создание, которое приветствует именем плута. По щастию шпага, в

стр. 225

руках его, так же ненадежна, как и корнет: сверх того, судьба посадила его подле одного доброхота, который ссужает его без процентов частицею собственного рассудка.

Остальное почти не требует изъяснения. Читатель слышит громозвучное: пожар! пожар! Ночный сторож, которого видите с фонарем, впускает очень кстати свежий воздух в палату - в противном случае и огонь и общество могли бы задохнуться в одно время. Двое только - Маркер и один из членов ложи - замечают пламя. Первый есть совершенно Гамлет, которому представляется привидение. Другой (Маркер) с своим молотком и свечами, которые может теперь затушить, потому что солнце всходит за карнизом, представлен в первую минуту открытия. Он духом и глазами назади, но туловищем, молотком и свечами служит еще карточному собранию.

На стенке прибито объявление: Р. Юстиан, придворный карточный фабрикант живет в... - Сальный огарок стоит на часах у этого важного поста.

Лихтенберг.