Годовщины и юбилеи - опасная вещь для всякого издания. Это с очевидностью подтвердили прошлогодние пушкинские торжества. Тем приятнее убедиться, что юбилеи Иосифа Бродского и Александра Твардовского майские и июньские литературные журналы отметили на редкость интересно...

В "Дружбе народов" (N 6) печатаются фронтовые записи Твардовского 1944?1945 годов, в "Знамени" (N 6) - рабочие тетради поэта "оттепельных" лет (обе публикации подготовлены и снабжены примечаниями В. А. Твардовской и О. А. Твардовской). На фоне нынешних сетований, что наш гимн мы не можем петь, поразительно звучит вся трагикомическая история участия Твардовского в коллективном создании нового текста советского гимна - мероприятии, которое поэт назвал "безнадежными многолетними усилиями всемером петуха зарезать".

В "Новом мире" (N 6) столкнулись, да так, что искры полетели, впервые напечатанный в полном виде отрывок "Богатырь" из книги "Угодило зернышко промеж двух жерновов" Александра Солженицына и "Этюд о Твардовском" Юрия Кублановского. Для Солженицына Твардовский был богатырем именно потому, что противостоял модернизму, постмодернизму, авангардизму, интеллектуализму и был верен простоте. Юрий Кублановский вынужден упрекнуть поэта ровно в том же самом, за что Солженицын его превозносит: "...простоватая, прямая, местами нравоучительная поэзия Твардовского кажется архаичной. Сам Твардовский скупо знал и туго понимал самых интересных поэтов этого века, вряд ли, кажется, задумывался над тайной - с двойным и тройным дном - лирической речи, о возможностях преображения словесного материала, лобово решая в поэзии смысловые задачи".

Полемику с Солженицыным по поводу его эссе "Иосиф Бродский - избранные стихи" уважительно, но бескомпромиссно ведет Лев Лосев в "Звезде" (N 5 - "Солженицын и Бродский как соседи"), отмечая парадоксальные противоположности: "Стремящийся быть прочитанным массами, Солженицын создает литературный язык, по степени искусственности сравнимый с языком футуристов. Бродский, представляющий себе читателя разве что как alter ego, пишет, исходя из просторечия современников. Сугубый затворник Солженицын, если редко-редко и встретится с людьми, то лишь в тщательно спланированных, почти ритуальных обстоятельствах, но осуждает за гордыню одиночества, крайний индивидуализм спонтанно общительного, всю жизнь окруженного приятелями, учениками, подружками, всегда с ухом на телефонной трубке Бродского".

Здесь же под названием "Писатель - одинокий путешественник..." опубликовано письмо Бродского в "Нью-Йорк таймс", трагическое кредо поэта, утверждавшего, что "для писателя существует только один вид патриотизма - по отношению к языку. Плохая литература является формой предательства".

После такого утверждения как-то боязно говорить о том, что в прозе июньских журналов не понравилось. Однако...

Роман Ильи Фаликова "Ливерпуль" ("Дружба народов") и повесть Евгения Чижова "Темное прошлое человека будущего" ("Октябрь") показались мне очень похожими: неприкаянные герои, не нашедшие себя ни в нынешней жизни, ни в прошлой, экскурсы в историю семьи - в романе воссоздающие реальный опыт тоже неприкаянного отца героя, в повести, как выясняется, нафантазированные; тоска по какой-то "иной жизни"...

В произведении неясного жанра "Щина" (что-то вроде отдаленного подражания ницшевскому "Заратустре") Юрий Буйда объявил "цирком лилипутов" всю современную отечественную словесность, подставившись своей "Щиной" под то же самое определение.

Яркое и жутковатое впечатление оставляет роман Анатолия Азольского "Монахи" ("Новый мир"), приготовивший читателю много ловушек, обманок и загадок, взаимоотразивший "шпионские" страсти советских лет, освобождающую от личной моральной ответственности коммунистическую мечту и средневековое помешательство крестовых походов.

В "Новом мире" сурово расправляется с современным искусством слова религиозный филолог Татьяна Касаткина. В статье "Литература после конца времен" она утверждает, что секуляризованная литература - постмодернизм в особенности - опустошила текст, истощила реальность, убила в читателе деятельное сострадание, зато приучила его к греху пустословия и "полной неверифицируемости, ласково называемой плюрализмом". Вывод из всех этих обвинений сделан неожиданно плюралистический: "Тем, что я говорю, я вовсе не хотела бы "отменить" (тем более "запретить") секуляризованное искусство". А почему, собственно? Главная мысль статьи категорична: это самое искусство, а особенно современное, не просто опасно, а убийственно. "Запретить" - логичный, напрашивающийся и в тех рамках, в каких рассуждает автор, честный вывод. Вот так бы прямо и говорила.

Татьяна Касаткина даже Достоевского уличила и обвинила в том, что его роман "Идиот", "традиционно почитаемый как гимн состраданию", разрушает оное, а сам князь Мышкин "предпочитает иметь дело не с людьми, а с их отображением в искусстве". Правда, другой религиозный литературовед, Карен Степанян, полагает, напротив, что Достоевский "подводит читателя к порогу церкви", а это "высшая оценка творчества любого художника" ("Знамя"). Утешает, конечно, что религиозные филологи пока что между собой договориться не могут. А то ведь договорятся, перестанут делать реверансы в сторону свободы и плюрализма и начнут требовать духовной цензуры.

Традиционно сильная очеркистика "Дружбы народов" представлена прекрасной работой В. Кардина "Польские сюжеты" и филологическим детективом Николая Прожогина "Для берегов отчизны дальной...": В поисках Амалии Ризнич". В "Новом мире" советую не пропустить записки Мариэтты Чудаковой "Людская молвь и конский топ", в "Октябре" - записи Натальи Ильиной 1967-1993 годов. И, конечно, пронзительное письмо Светланы Алексиевич в "Знамени" - "Человек больше войны": "Если писать и читать сегодня о войне, то я хотела бы написать и прочитать о человеке, который счастлив, что не смог убивать. Прицелился в оптический прицел - и не выстрелил... Поймал мишень - и остановился..."

"Новая газета" N 28

10.07.2000