(Обзор некоторых новых японских и американских источников)

7 декабря 1941 г. на просторах Тихого океана разразилось вооружённое столкновение между Японией и Соединёнными Штатами. Эта война и предшествовавшие ей события имели место всего лишь несколько лет тому назад, и естественно, что до настоящего времени источники, проливающие свет на этот период японо-американских отношений, остаются весьма ограниченными. Однако за последние годы появились некоторые источники, дающие новый материал и позволяющие уточнить некоторые исторические события, для объяснения которых ранее предлагались лишь гипотезы. Разумеется, все эти источники, как японские, так и англо-американские - без всякого исключения, - требуют самого критического подхода и оценки.

В силу особенностей государственной системы Японии с её фашистско-тоталитарным режимом, существовавшим до дня капитуляции, не приходится говорить о каких-либо японских источниках, относящихся ко времени до капитуляции и проливающих свет на интересующий нас период: такие источники - документация, мемуары, биографии и т. п. - не публиковались. Что же касается японской литературы этого периода, то её содержание и направление всем известно: это ультрапатриотическая пропаганда "великой миссии" Японии в Восточной Азии, перепевы на все лады официального лозунга "великой сферы совместного процветания" - оправдание и благословение японской агрессии. Даже наиболее видные японские

историки и экономисты, публицисты и литераторы, такие, например, как Киодзава Рецу, Баба Цунего, Акита Удзяку, Судзуки Мосабуро, Хасегава Ниодзекан и другие, ещё десять лет тому назад позволявшие себе писать и издавать порой острые и содержательные книги, статьи и памфлеты, показывавшие, куда идёт японский империализм, в последние годы являли собой печальное зрелище: одни впадали в прострацию (Хасегава, Акита), время от времени пускаясь в нечленораздельные рассуждения о самых абстрактных вещах, другие же впрягли себя в колесницу правящей клики, усердно выполняя падающую на их долю в общем "разделений труда" "идеологическую" работу.

Только после капитуляции Японии стали выходить в свет кое-какие издания, позволяющие лучше уяснить некоторые вопросы стратегии и тактики японского империализма в последней стадии его подготовки к войне на Тихом океане и ближе разглядеть скрытые пружины японской внешней политики в отношении Соединённых Штатов.

Знаменательно прежде всего появление мемуарной литературы. Вскоре после капитуляции некоторые японские политики, государственные деятели и дипломаты начали усиленно издавать свои мемуары, написанные - полностью или частично - на скорую руку в определённых целях. Это стало политической модой, тем более обращающей на себя внимание, что среди японских деятелей обычно не было принято писать, а тем более издавать свои мемуары.

В декабре 1945 г. в токийской газете "Асахи"¹ были опубликованы мемуары (точнее, часть мемуаров) князя Коноэ Фумимаро² , трижды занимавшего пост премьер-министра. Несмотря на созданный вокруг Коноэ ореол "сторонника мира" и одного из столпов японских "умеренных", чему способствовали американские и английские государственные деятели, историки и публицисты, изображавшие его чуть ли не борцом против японской военной клики, имя Коноэ навсегда останется на одном из самых видных мест в истории японской агрессии новейшего периода, независимо от того, когда и при каких обстоятельствах были написаны мемуары или во всяком случае часть мемуаров, опубликованная газетой "Асахи". Бросается в глаза крайняя недобросовестность их автора при освещении исторических событий, в которых он принимал руководящее участие. Чем больше Коноэ, излагая ход японо-американских переговоров 1941 г., пытается уверить читателя, что он "до последнего момента не отказывался от надежды и концентрировал на этом все свои усилия", тем больше явствует, что его мемуары были написаны в целях личной реабилитации перед американцами.

Но Коноэ явно перехватил через край. Даже американцы вряд ли могли бы поверить, что, "по правде говоря, деятели флота в душе против этого договора", - как пишет Коноэ, приводя слова морского вице-министра Тойода в беседе с ним после подписания тройственного пакта. Если поверить Коноэ, то оказывается, что даже "адмирал Ямамото Исороку был решительным противником тройственного пакта" и в беседе с Комоэ заявил ему: "Я надеюсь, вы приложите усилия к избежанию японо-американской войны". Столь же неправдоподобны и другие утверждения Коноэ, например следующее: "Когда начались японо-американские переговоры, то армия и флот выражали свой энтузиазм и надеялись на успешное завершение переговоров". Начавшиеся в марте 1941 г. японо-американские переговоры об общем урегулировании отношений через несколько месяцев оказались в тупике. В первых числах августа японское правительство через своего посла в Вашингтоне предложило организовать конференцию - Рузвельт - Коноэ - якобы в целях достижения соглашения во что бы то ни стало. Как известно, Коноэ усиленно настаивал на своём предложении, и этот вопрос в течение длительного периода времени не снимался с повестки дня японо-американских переговоров. Вопрос о мотивах и побуждениях Коноэ, о сущности этого демарша японской дипломатии при переговорах, в которых решалась судьба японского империализма, занимал многих исследователей. Мемуары Коноэ, вопреки попыткам их автора исказить истину, вносят некоторую ясность в этот запутанный англо-американскими источниками вопрос.

В августе 1941 г. Коноэ, отнюдь не противопоставляя себя военной клике, а, наоборот, с её благословения, принимает решение лично вступить в переговоры с Рузвельтом. Коноэ рассчитывал, что проявление максимальной "гибкости" в сочетании с репутацией лидера "умеренных" поможет ему достичь при переговорах с президентом желательного результата - капитуляции Соединённых Штатов перед японскими требованиями.

В мемуарах Коноэ обращают на себя внимание три момента. Первый из них - вопрос о "форме и содержании" в разрешении китайской проблемы. "Япония должна, - как пишет Коноэ, - принять принцип отказа от формы и сохранения сущности. В соответствии с этим принципом Япония должна формально уступить Соединённым Штатам и согласиться в принципе с отводом войск, но в действительности сохранить за собой право держать войска в Китае". Таким образом, чтобы разрешить вопрос о японских войсках в Китае, т. е. фактически центральную проблему японо-американских переговоров, Коноэ имел в виду прибегнуть к прямому обману американских партнёров.

Второй, весьма важный момент, бросающий луч света в тайники намеченного демарша Коноэ, содержится в цитируемом Коноэ письме на его имя военного министра генерала Тодзио, в котором содержится следующее: "...если премьер-министр вернётся с решимостью вести войну с Соединёнными Штатами и если премьер-министр намерен продолжать нынешнюю по-

¹ "Асахи" от 20 - 30 декабря 1945 года.

² Как известно, Коноэ вскоре после капитуляции Японии покончил самоубийством.

литику, то армия не будет возражать против непосредственных переговоров премьер-министра с президентом". Данное письмо Тодзио, военного министра в третьем кабинете, Коноэ, невидимому, было написано после императорской конференции 6 сентября, на которой было принято решение начать войну с Соединёнными Штатами, если в первой декаде октября не будут приняты требования Японии. Этот документ не оставляет ни малейших сомнений в характере взаимоотношений между Коноэ и военной кликой в период японо-американских переговоров вокруг предложения Коноэ. Письмо Тодзио рассеивает англо-американскую легенду, противопоставлявшую "мирные" намерения Коноэ агрессивным замыслам руководителей армии и флота. Как и следовало предполагать, демарш Коноэ, от начала и до конца, был предпринят с ведома и благословения военных, которые в случае принятия американцами этого японского предложения, как было установлено и американским послом в Токио³ , должны были сопровождать Коноэ на конференцию с Рузвельтом.

Наконец, нельзя не рассматривать демарш Коноэ и в другом аспекте, обычно более завуалированном и как бы не имеющем касательства к японо-американским переговорам. Коноэ несколько раз повторяет, что "должны быть приложены усилия к тому, чтобы не допустить достижения взаимопонимания между Советским Союзом и Америкой или установления между ними единого фронта". Таким образом, дипломатический демарш Коноэ в Вашингтоне содержал "дальний прицел" и в направлении СССР: соглашение Японии с Соединёнными Штатами, - разумеется, на базе японских требований и создание тем самым предпосылки к ускоренному разрешению "северной проблемы", т. е. нападения на СССР.

Конечно, всё вышеизложенное отнюдь не исключает, что Коноэ, принимая решение вступить в личные переговоры с Рузвельтом, руководствовался и рядом других побуждений и соображений. Можно думать. Что известное место при этом занимали и соображения "перестраховки", которая позволила бы ему впоследствии, как он это делает в своих мемуарах, изображать события таким образом, что в японо-американских переговорах он, Коноэ, сделал всё, от него зависящее, чтобы предотвратить столкновение с Соединёнными Штатами.

Изложенное показывает, насколько осторожно и настороженно следует относиться к такому источнику, как мемуары Коноэ.

*

Перейдём теперь к другому источнику - к мемуарам американских дипломатов. Эти мемуары примечательны в том смысле, что они отражают, хотя и в завуалированном виде, определённую политику государственного департамента, сочетавшего формальную поддержку "умеренности" и "демократии" с фактической поддержкой и защитой реакционных и антидемократических режимов в Японии. Эти основные черты американской внешней политики наших дней находят своё отражение в мемуарах американского посла в Токио Джозефе Грю. В качестве посла Соединённых Штатов Грю прибыл в Токио 6 июня 1932 г. и оставался на этом посту до 7 декабря 1941 года. В 1944 г. вышли в свет его мемуары охватывающие десятилетний период пребывания его на посту посла. Это десятилетие, начавшееся захватом японскими империалистами Маньчжурии и закончившееся нападением на Пирл-Харбор, насыщено событиями первостепенной важности. Естественно поэтому, что мемуары Грю, отражающие этот период, несмотря на все личные симпатии и антипатии их автора, являются существенным источником по истории японо-американских отношений.

При оценке личности Грю не следует упускать из виду, что послом в Японию он был назначен в феврале 1932 г. президентом Гувером, одним из основоположников политики американского "невмешательства", достигшей при нём своего кульминационного пункта. Грю, как об этом свидетельствуют его мемуары, твёрдо усвоил основную идею своего патрона - о "невмешательстве" в дела японского агрессора. Этой идее он оставался верен до конца, на протяжении всего десятилетия своего пребывания в Японии. Среди американских дипломатов того периода Грю может считаться одним из наиболее ярких выразителей политики "умиротворения", возведённой в степень непреложной мудрости, почти в культ. Предметом его восторженного поклонения являются японские "умеренные" политики, т. е. прежде всего император, затем монополистические концерны, промышленные и финансовые круги, помещики и многие другие. Мемуары Грю ярко рисуют поразительную картину преклонения американского дипломата перед японской аристократической верхушкой и императорским двором, с которыми он поддерживал столь тесный контакт. Страницы мемуаров пестрят записями, откровенно показывающими эту трогательную привязанность, почти нежность, питаемую послом "свободолюбивой" я "демократической" Америки к представителям наиболее реакционных японских институтов.

Вот несколько образцов: "...было большим удовольствием обедать у приятного старого князя Токугава и вспоминать, что было время, когда эта фамилия управляла Японией"⁴ . Или в другом месте: "...после восьмилетнего пребывания в Японии я чувствовал себя сегодня⁵ не посторонним, а интимным другом этой группы, почти так же, как если бы собрались старые фамильные друзья в Бостоне, а не в Токио. Мы хорошо знали очень многих японцев и их жён, сидевших вокруг нас, - все они - члены выдающихся фамилий и кланов - эти Токугава, Коноэ, Мацудайра и Мацуката,

³ Grew J. "Ten years in Japan", p. 425- 427. New York. 1944.

⁴ Там же, стр. 5.

⁵ Там же, стр. 319 - 320. Запись от 11.VI.1940 г. по поводу похорон князя Токугава.

могли бы быть Сэлтонстэллами, Сэдвиками и Пибодами⁶ . Мы знали их положение в обществе, влияние, репутацию и взаимоотношения так же хорошо, как знали аналогичные слои общества в Бостоне. И мы чувствовали, что они считают нас составной частью самих себя".

Эти восторги и благоговения американского посла можно было бы продолжить, если бы в этом была необходимость. Они показывают, насколько Джозеф Грю, а также его советник и Правая рука Евгений Думэн находились под сильным влиянием императорского двора и японской аристократической верхушки. Эти японские круги в немалой степени инспирировали Грю, который соответствующим образом информировал, или, точнее, дезинформировал, государственный департамент и президента.

Для того чтобы быть вполне справедливым к Грю, следует иметь в виду, что такого рода инспирирование не было односторонним: государственный департамент в свою очередь инспирировал своего посла, поощряя его мыслить и действовать в определённом направлении. Грю остаётся верен себе от начала и до конца своего пребывания в Японии. С неизменной настойчивостью он подчёркивает я 1932, 1935, 1939 и 1940 - 1941 гг. одну и ту же концепцию: всякое давление - военное или экономическое - на Японию нецелесообразно и может дать только отрицательный эффект. Экономический или финансовый бойкот Японии приведёт к отрицательным последствиям, ибо это будет стимулировать дальнейшую агрессию японской военщины⁷ .

В конце 1939 г., уже по прошествии двух лет захватнической войны Японии в Китае, Грю снова высказывается против санкций в отношении Японии, возлагая надежды на "вторичное наступление эры дипломатии Сидехара"⁸ .

Весьма показательно отношение Грю к распоряжению Рузвельта от 25 июля 1941 г. о наложении секвестра на японские фонды в Соединённых Штатах. Как известно, эта акция явилась ответом президента США на японское вторжение в Южный Индо-Китай. В своей записи от 26 июля 1941 г. Грю называет эту акцию Рузвельта "ошибочной точкой зрения американской политики", тут же продолжая: "...я совершенно убеждён, что удивление и серьёзное беспокойство японцев по поводу недавних событий (т. е. секвестра японских фондов. - Б. Р. ) является искренним, точно так же является реальным резкое возмущение, вызванное здесь акцией американского правительства"⁹ .

Таким образом, в этом чрезвычайно остром конфликте, возникшем в японо-американских отношениях незадолго до начала войны на Тихом океане, посол Соединённых Штатов в Токио фактически становился на сторону Японии. Грю призывал к "конструктивному примирению"¹⁰ с Японией. В докладе от 3 ноября 1941 г.¹¹ на имя государственного секретаря Грю, оставаясь на своих старых позициях, снова высказывается против экономического давления на Японию, полагая, как он пишет, что "таким путём нельзя предотвратить войну". Давая такую оценку ситуации, Грю на сей раз был близок к истине - в том смысле, что война между Японией и США в этот момент уже нависла как непосредственная угроза. Японский империализм - не без содействия Грю и его многочисленных единомышленников в Вашингтоне - успел накопить гигантские резервы, необходимые для ведения большой войны, и экономическое давление на Японию в ноябре 1941 г., конечно, уже было бы бесполезным...

22 июня 1941 г. произошло вероломное нападение гитлеровской Германии на Советский Союз. Не может быть сомнения в том, что это событие оказало большое влияние на позицию Японии в её переговорах с Соединёнными Штатами. Вторжение немцев на территорию СССР и начавшаяся советско-германская война чрезвычайно обострили борьбу и разногласия в правящем лагере Японии¹² . В эти дни внимание всего мира, прикованное к событиям на советско-германском фронте, обращалось и к Токио, где 2 июля была созвана конференция руководящих деятелей под председательством императора¹³ для установления дальнейшего курса Японии.

В тот же день, 2 июля 1941 г., было опубликовано официальное сообщение о "принятии основных принципов осуществления национальной политики империи".

Если в тот момент можно было делать различные предположения по поводу этой, как всегда туманной, японской декларации, то в настоящее время достоверно известны решения, принятые 2 июля военно-фашистской кликой в Токио. Эти решения заключались в том, чтобы выждать дальнейшее развитие ситуации на советско-германском фронте, прежде чем напасть на СССР, а тем временем броситься в южном направлении, т. е. в данном случае в Южный Индо-Китай.

Решения императорской конференции от 2 июля и в те дни не остались абсолютной тайной для посторонних. В этом отношении мемуары Грю являются ценным свидетельством. Судя по записи Грю от 6 июля¹⁴ , он в общих чертах был информирован о сущности принятых решений, причём, сам Грю даёт нам основания предполагать,

⁶ Там же, стр. 320, - фамилии родственников и друзей семьи Грю.

⁷ Там же, стр. 69 - 70, 76 - 78 и др.

⁸ Там же, стр. 304 - 305.

⁹ Там же, стр. 411.

¹⁰ Там же, стр. 446.

¹¹ Там же, стр. 467 - 470.

¹² ("Ten years in Japan", p. 401) и другие наблюдатели сообщают о непрерывных совещаниях в Токио с 22/VI до 2/VII 1941 года.

¹³ Императорская конференция от 2 июля 1941 г. была начиная с 1895 г. шестой по счёту. За период 1895 - 1937 гг., т. е. за 42 года, имели место только пять таких конференций.

¹⁴ Grew J. Указ, соч., стр. 402.

что принятые в Токио 2 июля решения, по-видимому, принесли лично ему разочарование, ибо на следующий день после нападения гитлеровской Германии на Советский Союз, 23 июня 1941 г., он отмечал в своём дневнике: "Теперь (!) для Японии настало время новой ориентации - на примирительную политику в отношении США"¹⁵ . Вряд ли можно сомневаться, что изложенная здесь американским послом в Токио концепция так называемой "примирительной" политики Японии в отношении США, высказанная в связи с германским нападением на СССР, предполагала японскую агрессию против СССР. В этой записи Грю сказалась его антисоветская направленность, в немалой степени влиявшая на его линию поведения на посту посла в Токио.

*

Особое место среди рассматриваемых нами источников занимают мемуарные записки Фредерика Мура, опубликованные в Нью-Йорке¹⁶ . Американец Фредерик Мур находился в течение 14 лет на японской службе (в 1921 - 1926, 1932 - 1933, 1934 - 1941 гг.) в качестве советника японского министерства иностранных дел. Он прошёл с японцами через Вашингтонскую и Лондонскую конференции, был с Мацуока в 1932 г. в Женеве при разрыве Японии с Лигой наций и находился вместе с Номура в составе японского посольства в Вашингтоне вплоть до знаменательного дня 7 декабря 1941 года. Наименование его записок - "С японскими лидерами" - является как нельзя более удачным, подчёркивая путь, проделанный их автором. Сам Мур неоднократно утверждает, что он пользовался полным доверием японцев, а этого были удостоены немногие иностранцы. Сайто Хироси - японский посол в Вашингтоне в 1934 - 1939 гг. - называет Мура "старым, испытанным другом"¹⁷ . Учитывая, таким образом, "особые качества" Мура - его интимную близость с японцами, - следует считать данные записки скорее японским, чем американским источником. Вместе с тем, как нам представляется, специфическое положение Мура - между японцами и американцами - и его относительно меньшая связанность (по сравнению с японскими или американскими официальными ладами) придают некоторым его замечаниям и высказываниям большую степень достоверности, чем это имеет место в других мемуарах; например то, что скрыто или чрезвычайно завуалировано у его шефа - Номура,¹⁸ - иногда проскальзывает в записках Мура. Это как раз относится и к миссии Курусу, прибывшего, как известно, в Вашингтон в самой последней стадии переговоров - 15 ноября 1941 г., т. е. за 21 день до Пирл-Харбора. В то время как Номура в своих мемуарах совершенно уклонился от каких-либо комментариев по поводу подлинного характера миссии Курусу, Мур позволил себе сделать несколько замечаний, проливающих свет на финальную стадию переговоров, связанную с поездкой Курусу в Вашингтон.

В связи с миссией Курусу Фредерик Мур - доверенное лицо посла Номура - пишет следующее: "Исходя из того, что нападение на Пирл-Харбор (и одновременно на другие объекты) не могло иметь места без месячной подготовки по крайней мере, очевидно, приказы соответствующим военно-морским соединениям проследовать в определённые пункты и быть готовыми к атаке были отданы, приблизительно к моменту отъезда Курусу в Вашингтон (т. е. 5 ноября)"¹⁹ . Мур сообщает далее, что "одновременно началась усиленная отправка войск в Южный Индо-Китай. Флотилии кораблей в секретном порядке вышли в определённые пункты, причём командиры имели запечатанные пакеты с приказанием атаковать, по-видимому, Пирл-Харбор, Филиппины и Гонконг. Дата была фиксирована. Когда всё было подготовлено, - продолжает Мур, - японский министр иностранных дел уведомил правительство США о миссии Курусу и попросил обеспечить ему место в транстихоокеанском самолёте"²⁰ .

Мур не подвергает сомнению степень осведомлённости Курусу в происходящих событиях. "Совершенно ясно, - отмечает он по этому поводу, - что Курусу был информирован о том, что происходит и что готовится"²¹ . Как удостоверяет Мур, знавший об этом совершенно точно, "по прибытии Курусу в Вашингтон, он руководил переговорами с Хэллом"²² .

Когда в самые последние дни перед Пирл-Харбором японские представители в Вашингтоне всё ещё продолжали видимость переговоров, советник Номура Нисияма в беседе с Муром 4 декабря откровенно сообщил ему, что "японские армии уже не могут остановиться"²³ .

Не может быть сомнения, что военная акция японцев против Пирл-Харбора была произведена с санкции верховной власти. В достаточной степени информированный о планах японцев, Мур прямо признаёт, что "японский император дал свою санкцию на нападение на Пирл-Харбор"²⁴ .

На страницах своих записок Мур пытается внушить читателю мысль о своей независимости от японцев, о беспристрастности своих суждений. Он готов даже представить свою службу у японцев в виде неблагодарной, но благородной миссии, посвященной исключительно одной цеди - урегулированию японо-американских отношений. Но фактически Мур смотрит глазами японцев

¹⁵ Grew J., Указ. соч., стр. 395.

¹⁶ Moore F. "With Japans leaders", New York. 1942.

¹⁷ Saito Hirochi "Japan's Policies and Purposes". Boston. 1935. Предисловие.

¹⁸ См. нашу рецензию на мемуары Номура в журнале "Новое время" N 15 от 11 апреля 1947 года.

¹⁹ Moore F. Op. cit., p. 257.

²⁰ Там же, стр. 258.

²¹ Там же, стр. 261.

²² Там же, стр. 262.

²³ Там же, стр. 280.

²⁴ Там же, стр. 270.

на основные, важнейшие разногласия с американцами. Он остался до конца с японскими лидерами.

*

При изучении японо-американских отношений накануне тихоокеанской войны интересным источником является работа Сэмнера Уэллеса "The Time for Decision"²⁵ . Фактически это мемуары, относящиеся к одному из наиболее ответственных периодов продолжительной деятельности Уэллеса в качестве заместителя государственного секретаря Хэлла.

Как и Джозеф Грю, Сэмнер Уэллес - также старый, кадровый деятель государственного департамента, много лет подвизавшийся на дипломатическом поприще. Однако в отличие от Грю, с его неизменной косностью, откровенно реакционными взглядами и преклонением перед японскими правящими сферами, Уэллес представлял собой деятеля более крупного масштаба, с относительно более широким кругозором, менее склонного к идеализации японских политических институтов. Имеются указания на то, что Уэллес, по-видимому, кое в чём расходился не только с Грю, но и с Хэллом. Уэллес более проницателен и судит более остро, давая меткие характеристики и замечания по адресу японских руководящих деятелей в связи с историей и политикой Японии²⁶ . Но и Уэллес был далёк от мысли, что японцы могут нанести удар на Гаваях. Японское вторжение в Южный Индо-Китай в июле 1941 г., которое он расценивал как "последний явный, сигнал опасности", рассматривалось Уэллесом как "непосредственная угроза позиции Великобритании в Бирме и Малайе, а также позициям Соединённых Штатов на Филиппинах"²⁷ .

Весьма интересно замечание Уэллеса касательно Номура и его миссии в Вашингтоне: "Я всегда имел основание думать и не изменил своей точке зрения, что выбор именно адмирала Номура в качестве посла к нам представлял ширму. Это стало особенно явным, потому что в течение некоторого времени сам Номура не знал, что его используют именно с этой целью; но несомненно, что в финальной стадии своей миссии он знал истинное положение вещей, независимо от того, был ли он информирован Курусу или нет"²⁸ .

Что касается миссии Курусу, то, как и многие официальные лица в Вашингтоне, Уэллес не только не питал никаких иллюзий на этот счёт, но сразу же уяснил себе характер этой "миссии обмана"²⁹ , дав ей следующую, не лишённую остроумия оценку: "Курусу прибыл в Вашингтон в роли козла, привязанного в качестве приманки для тигра"³⁰ .

Присоединяясь к замечаниям Уэллеса о том, что "последние этапы истории отношений между Японией и Соединёнными Штатами до Пирл-Харбора представляют исключительный интерес", мы не можем признать, что Уэллес, как и другие ответственные представители государственного департамента, на этих решающих этапах был свободен от реакционных влияний, определявших политику США в отношений Японии.

В своих основных симпатиях и политической линии Уэллес мало чем отличается от Грю. Для обоих характерно прежде всего преклонение перед японскими "умеренными", движущей силой которых являлись японские капиталистические монополии, принявшие руководящее участие в подготовке и развязывании тихоокеанской войны. Если Грю в качестве "аванпоста" государственного департамента проводил свою линию на соглашение с японским империализмом более откровенно, чем Уэллес, то всё же обнаружить принципиальное различие между ними вряд ли возможно.

Таковы некоторые из появившихся за последние годы источников - японских и американских, - которые, несомненно, представляют интерес для историка международных отношений на Дальнем Востоке накануне и в период второй мировой войны.

²⁵ Welles. S "The Time for Decision". London. 1945.

²⁶ Между прочим, в отличие от некоторых историков (А. Тойнби) и дипломатов (Р. Крэйги), Уэллес прямо признаёт существование меморандума Танака. "The time for Decision", p. 214.

²⁷ Welles S. Указ, соч., стр. 224.

²⁸ Там же.

²⁹ Там же, стр. 229.

³⁰ Там же, стр. 228.