ИНТЕРЕСНО ОБО ВСЁМ (последнее)
УЗБЕКСКИЕ НАРОДНЫЕ СКАЗКИ. ГЕНЕЗИС И ПОЭТИКА
Интересно обо всём. Лучшие публикации последних лет на различные актуальные темы.
Первые исследования особенностей узбекских народных сказок появились в отечественной фольклористике относительно недавно. Ибо само сколько-нибудь систематическое и планомерное собирание узбекских фольклорных произведений началось лишь в 20-х годах нынешнего столетия. Однако за короткое время, опираясь на лучшие европейские и русские традиции, узбекская фольклористика достигла известной зрелости, смогла поставить и большей частью разрешить целый ряд принципиальных вопросов, связанных с национальной спецификой узбекского фольклора. Этому во многом способствовали работы узбекских ученых-фольклористов - М. Афзалова, Б. Каримова, Х. Зарифова, К. Имамова. В этот ряд смело можно поставить и монографию Г. Джалалова "Узбекский народный сказочный эпос".
Если почитать русские народные сказки, то в них чувствуется глубина души, универсальность ситуация, поучительный слог. Узбекские сказки немного другие, со своим восточным колоритом.
Автор не замыкает свои исследования в узконациональные рамки. Почти повсюду в его монографии ощущается широкий фон европейского и восточного устного народного творчества, на котором и становится очевидным своеобразие узбекской сказки. Приняв в своей монографии традиционное деление сказок на три группы (сказки о животных, бытовые и волшебные), Г. Джалалов проводит обстоятельный анализ каждой из этих групп в отдельности. Причем интересуют его прежде всего вопросы возникновения и становления этих жанров, их особенности.
Генетические корни узбекского сказочного эпоса, соглас-
--------------------------------------------------------------------------------
Г. А. Джалалов, Узбекский народный сказочный эпос, "Фан", Ташкент, 1980, 271 стр.
стр. 245
--------------------------------------------------------------------------------
но устоявшейся в советской фольклористике течке зрения, Г. Джалалов видит в глубокой древности, в первобытных представлениях об устройстве мира. Само же "жанрообразование в фольклоре, - отмечает он, - связано, с одной стороны, с переосмыслением в реалистическом духе мифологических представлений, с другой - слиянием этих демократизированных представлений с чисто бытовой линией древней культуры" (стр. 55-56). Так, на основе тотемистических, анимистических и мифологических представлений людей первобытного общества возникают сказки о животных. Но, собственно, сказками они становятся, по мнению автора, несколько позднее, в результате существенного переосмысления древних мотивов, возникновения аллегории, с помощью которой в условиях социального неравенства и классовой борьбы сказки о животных становились иносказательным способом выражения идеологии и этики демократических слоев, их отношения к порокам классового общества.
Многие мотивы бытовых сказок восходят к древним мифам и легендам, основанным на дуалистических представлениях. Но и здесь они теряли "мистическую или ограниченно-племенную окраску и приобретали социально-общественный характер, отражая борьбу между представителями правящих и угнетенных классов" (стр. 61).
Подход к проблемам развития образов и мотивов узбекских народных сказок с позиций историзма - одно из бесспорных достоинств монографии Г. Джалалова. Основы развития узбекского сказочного эпоса он связывает с "ростом самосознания трудящихся", с "конкретизацией социальных объектов критики". В этой же связи рассматриваются обнаруженные автором и в сказках о животных, и в особенности в сатирико-бытовых сказках элементы народной смеховой культуры.
Обращение Г. Джалалова к работам и терминологии М. Бахтина представляется нам весьма плодотворным. Жаль только, что в нем нет широты и последовательности, которые помогли бы автору рассмотреть аспекты узбекской сказки, не нашедшие сейчас достаточного освещения в исследовании.
Остановимся в связи с этим несколько подробней на вопросе о происхождении различных "образов и тенденций народной насмешки, которую мы находим как в древнем фольклоре, так и в письменной литературе" (стр. 57). Г. Джалалов отвечает на него, исходя из дуалистических представлений первобытных людей, из борьбы двух начал (добра и зла) в древней мифологии. Переосмысление этих представлений в
стр. 246
--------------------------------------------------------------------------------
новых социальных условиях и породило, по его мнению, "средства и приемы иронии, иносказания, намека, насмешки". По-видимому, такой путь действительно имел место, но нам бы хотелось здесь напомнить еще об одном источнике "народной насмешки", вскрытом в работах М. Бахтина" Имеется в виду "ритуальный смех", который был "направлен на высшее: срамословили и осмеивали солнце (высшего бога), других богов, высшую земную власть, чтобы заставить их обновиться"1.
Еще одно попутное замечание. Объясняя происхождение сюжетных мотивов, связанных с поведением героя "наоборот" виденному или слышанному во сне или наяву" (стр. 64)" автор монографии обнаруживает генетическую связь этих мотивов с распространенным у узбеков (и у многих других народов) "обратным истолкованием снов", с представлениями об ином мире, где все "понимается наоборот", наконец, с "оборотной магией". Все это чрезвычайно интересно и в основном убедительно.
Однако, на наш взгляд, далеко не все проявления "наоборотности", рассмотренные Г. Джалаловым в узбекских сказках, имеют прямое отношение к указанным источникам. По крайней мере в анализируемой им сказке "Сорок небылиц в трех неправдах", где герой "рождается раньше своих родителей; ходит без головы, сует обе нош в один сапог, варит пищу к котле без дна" (стр. 64), эта "наоборотность" совсем лишена каких-либо магических оттенков. Пожалуй, здесь дают о себе знать элементы совершенно иного мироощущения, иного типа культуры, где подобная эксцентричность вовсе не несет в себе печати таинственности, потусторонности, но обладает особой притягательной силой, особым обаянием. А о существовании такой ("народной смеховой") культуры у узбеков можно составить представление, обратившись к различным формам народных празднеств, к различным "площадным действам", сохранившимся в несколько измененном виде по сей день (например, современная узбекская аския - своеобразное соревнование острословов, "смехачей"2). Все они насквозь пронизаны подобного рода эксцентричностью. И по-видимому, именно обаяние этой эксцентричности должно было помочь герою
--------------------------------------------------------------------------------
1 М. М. Бахтин, Проблемы поэтики Достоевского, изд. 3-е, "Художественная литература", М. 1972, стр. 214 - 215.
2 Отличительная особенность смеха аскии - это его всеобщность: смеются все, даже те, против кого направлена насмешка, - и всеохватность: объектом насмешки могут стать все без исключения. Смех аскии заразителен и богат оттенками.
стр. 247
--------------------------------------------------------------------------------
"Сорока небылиц" завоевать сердце шахской дочери.
В волшебных сказках, которым в книге посвящена специальная глава, внимание исследователя привлекает проблема так называемых "бродячих" или "мигрирующих" сюжетов. Г. Джалалов справедливо пишет о том, что на узбекский фольклор "сильное влияние оказало устное народное творчество древней Индии, Ирана, Египта и Азербайджана" (стр. 84). Влияние это не было непосредственным. Различные сюжетные мотивы приходили через образцы письменной литературы, а также вместе с народными книгами: "Двадцать пять рассказов Веталы", "Тысяча и одна ночь", "Калила и Димна", "Тутинома". Нельзя не согласиться с автором, что такое влияние свидетельствует о наличии древних культурных связей между народами Средней Азии и Индии. Вместе с тем процесс этот никоим образом нельзя расценивать как слепое заимствование. Существующие у других народов мотивы на узбекской почве приобрели специфический национальный колорит, стали выражением чаяний и надежд узбекского народа. Более того, в индийских книгах ("Рассказы Веталы", "Калила и Димна") ощутимо влияние религиозных и философских взглядов, выражающих интересы правящего класса. По мнению автора, это связано с социальными задачами, стоявшими перед переводчиками и переписчиками. Узбекские же народные сказки освободились от этих позднейших наслоений, они глубоко демократичны.
Одна из популярных разновидностей волшебной сказки справедливо связывается автором монографии с именем полулегендарных исторических личностей. Таковы, например, сказки об Искандере (Александре Македонском). Проникновение этого образа в народный сказочный эпос Г. Джалалов объясняет влиянием древних легенд о знаменитом полководце и государственном деятеле, с одной стороны, и воздействием позднейшей письменной литературы (Низами, Навои) - с другой. В узбекских сказках, как показывает их анализ, проведенный автором книги, образ Искандера существенно трансформирован. Более того, он вовсе не занимал воображения создателей фольклора как исторически конкретный образ царя. И привлекала лишь "возможность через популярное лицо передать народные чаяния и надежды" (стр. 105).
Совершенно особый интерес в связи с поставленными вопросами представляет глава "Взаимосвязь и взаимовлияние сказок с другими жанрами узбекского фольклора". Тонкий и глубокий анализ позволил ученому обнаружить в структуре целого ряда дастанов характерные элементы волшебных сказок, что, безусловно, свидетельствует о слож-
стр. 248
--------------------------------------------------------------------------------
ном взаимовлиянии этих по существу различных фольклорных жанров. Важны и интересны наблюдения над своеобразным симбиозом сказок и загадок, сказок и пословиц, сказок и народных песен.
И все-таки здесь автор не всегда поднимается до высоты серьезных теоретических обобщений, подменяя их в некоторых случаях простой описательностью, констатацией. В какой-то мере это объясняется, по-видимому, недостаточной разработанностью данной проблемы в современной фольклористике. И этот раздел книги Г. Джалалова следует рассматривать как первые шаги в исследовании межжанровых взаимосвязей и взаимовлияний в узбекском фольклоре.
В кругу поднятых автором монографии вопросов специальное место отведено изучению структуры и поэтики узбекских волшебных сказок. Во многом используя методику функционального анализа волшебной сказки, предложенную В. Проппом, Г. Джалалов обращает внимание читателей на природу конфликта, его место в общей структуре произведения. Это в свою очередь приводит автора к рассмотрению так называемых "многосюжетных сказок", которые, по его справедливому утверждению, составляют большинство узбекских волшебных сказок. Взаимоотношения различных сюжетных линий в таких произведениях народного творчества выявляются через рассмотрение взаимоотношений конфликтов. Это позволяет вычленить в структуре многосюжетных сказок основные и эпизодические конфликты, которые соответствуют основным и дополнительным сюжетным линиям. Такая сложная структура сюжета обусловлена более поздним присоединением к "основе" дополнительных мотивов. Из всего этого складывается своеобразная гипотеза развития жанра узбекской волшебной сказки, предложенная Г. Джалаловым. Начальный этап этого развития связан, по его мнению, с "первичным накоплением арсенала корневых сказочных мотивов", в дальнейшем идет лишь "присоединение новых мотивов к прежней основе", остающейся в принципе устойчивой.
Одна из характерных черт поэтики волшебной сказки, в частности узбекской, - употребление традиционных сказочных формул. Монография Г. Джалалова являет собой начало исследования этого аспекта узбекских сказок. Различные типы традиционных сказочных формул, их роль в сюжете и композиции, их связи с идейно-художественными особенностями, контекстом и структурой узбекской сказки - все это обстоятельно изучено автором.
По широте и глубине затронутой проблематики книга Г. Джалалова стала поистине знаменательным явлением в узбекской
стр. 249
--------------------------------------------------------------------------------
фольклористике. Приведенное в ней обстоятельное и многоаспектное исследование узбекского сказочного эпоса целиком базируется на теоретических положениях, выработанных десятилетиями изучения многонационального фольклора нашей страны. Вместе с тем оно само становится важным подспорьем в дальнейшей разработке вопросов, связанных с изучением различных разновидностей народной сказки.
Автор подчеркивает лаконичность, поразительную отточенность слова в узбекской сказке. Тем досаднее становится порой некоторая небрежность его к собственному слову. Например, на стр. 56 читаем: "Формирование и развитие жанра сатирико-бытовой сказки, разумеется, связано не только с эпохой первобытнообщинного строя, корни жанра, несомненно, уходят в глубокую древность".
Буквальное толкование этой фразы, по-видимому, должно связать сатирико-бытовую сказку с эпохой допервобытнообщинных отношений. Пожалуй, самая спокойная читательская реакция на это - недоумение. Но, впрочем, и сам Г. Джалалов, как становится ясным из ближайшего контекста, вовсе не настаивает на этой мысли. Значит, дело в стиле.
Хотя это уже детали, которым, конечно, не умалить значения этого фундаментального исследования в узбекской фольклористике.
г. Ташкент
стр. 249
Если почитать русские народные сказки, то в них чувствуется глубина души, универсальность ситуация, поучительный слог. Узбекские сказки немного другие, со своим восточным колоритом.
Автор не замыкает свои исследования в узконациональные рамки. Почти повсюду в его монографии ощущается широкий фон европейского и восточного устного народного творчества, на котором и становится очевидным своеобразие узбекской сказки. Приняв в своей монографии традиционное деление сказок на три группы (сказки о животных, бытовые и волшебные), Г. Джалалов проводит обстоятельный анализ каждой из этих групп в отдельности. Причем интересуют его прежде всего вопросы возникновения и становления этих жанров, их особенности.
Генетические корни узбекского сказочного эпоса, соглас-
--------------------------------------------------------------------------------
Г. А. Джалалов, Узбекский народный сказочный эпос, "Фан", Ташкент, 1980, 271 стр.
стр. 245
--------------------------------------------------------------------------------
но устоявшейся в советской фольклористике течке зрения, Г. Джалалов видит в глубокой древности, в первобытных представлениях об устройстве мира. Само же "жанрообразование в фольклоре, - отмечает он, - связано, с одной стороны, с переосмыслением в реалистическом духе мифологических представлений, с другой - слиянием этих демократизированных представлений с чисто бытовой линией древней культуры" (стр. 55-56). Так, на основе тотемистических, анимистических и мифологических представлений людей первобытного общества возникают сказки о животных. Но, собственно, сказками они становятся, по мнению автора, несколько позднее, в результате существенного переосмысления древних мотивов, возникновения аллегории, с помощью которой в условиях социального неравенства и классовой борьбы сказки о животных становились иносказательным способом выражения идеологии и этики демократических слоев, их отношения к порокам классового общества.
Многие мотивы бытовых сказок восходят к древним мифам и легендам, основанным на дуалистических представлениях. Но и здесь они теряли "мистическую или ограниченно-племенную окраску и приобретали социально-общественный характер, отражая борьбу между представителями правящих и угнетенных классов" (стр. 61).
Подход к проблемам развития образов и мотивов узбекских народных сказок с позиций историзма - одно из бесспорных достоинств монографии Г. Джалалова. Основы развития узбекского сказочного эпоса он связывает с "ростом самосознания трудящихся", с "конкретизацией социальных объектов критики". В этой же связи рассматриваются обнаруженные автором и в сказках о животных, и в особенности в сатирико-бытовых сказках элементы народной смеховой культуры.
Обращение Г. Джалалова к работам и терминологии М. Бахтина представляется нам весьма плодотворным. Жаль только, что в нем нет широты и последовательности, которые помогли бы автору рассмотреть аспекты узбекской сказки, не нашедшие сейчас достаточного освещения в исследовании.
Остановимся в связи с этим несколько подробней на вопросе о происхождении различных "образов и тенденций народной насмешки, которую мы находим как в древнем фольклоре, так и в письменной литературе" (стр. 57). Г. Джалалов отвечает на него, исходя из дуалистических представлений первобытных людей, из борьбы двух начал (добра и зла) в древней мифологии. Переосмысление этих представлений в
стр. 246
--------------------------------------------------------------------------------
новых социальных условиях и породило, по его мнению, "средства и приемы иронии, иносказания, намека, насмешки". По-видимому, такой путь действительно имел место, но нам бы хотелось здесь напомнить еще об одном источнике "народной насмешки", вскрытом в работах М. Бахтина" Имеется в виду "ритуальный смех", который был "направлен на высшее: срамословили и осмеивали солнце (высшего бога), других богов, высшую земную власть, чтобы заставить их обновиться"1.
Еще одно попутное замечание. Объясняя происхождение сюжетных мотивов, связанных с поведением героя "наоборот" виденному или слышанному во сне или наяву" (стр. 64)" автор монографии обнаруживает генетическую связь этих мотивов с распространенным у узбеков (и у многих других народов) "обратным истолкованием снов", с представлениями об ином мире, где все "понимается наоборот", наконец, с "оборотной магией". Все это чрезвычайно интересно и в основном убедительно.
Однако, на наш взгляд, далеко не все проявления "наоборотности", рассмотренные Г. Джалаловым в узбекских сказках, имеют прямое отношение к указанным источникам. По крайней мере в анализируемой им сказке "Сорок небылиц в трех неправдах", где герой "рождается раньше своих родителей; ходит без головы, сует обе нош в один сапог, варит пищу к котле без дна" (стр. 64), эта "наоборотность" совсем лишена каких-либо магических оттенков. Пожалуй, здесь дают о себе знать элементы совершенно иного мироощущения, иного типа культуры, где подобная эксцентричность вовсе не несет в себе печати таинственности, потусторонности, но обладает особой притягательной силой, особым обаянием. А о существовании такой ("народной смеховой") культуры у узбеков можно составить представление, обратившись к различным формам народных празднеств, к различным "площадным действам", сохранившимся в несколько измененном виде по сей день (например, современная узбекская аския - своеобразное соревнование острословов, "смехачей"2). Все они насквозь пронизаны подобного рода эксцентричностью. И по-видимому, именно обаяние этой эксцентричности должно было помочь герою
--------------------------------------------------------------------------------
1 М. М. Бахтин, Проблемы поэтики Достоевского, изд. 3-е, "Художественная литература", М. 1972, стр. 214 - 215.
2 Отличительная особенность смеха аскии - это его всеобщность: смеются все, даже те, против кого направлена насмешка, - и всеохватность: объектом насмешки могут стать все без исключения. Смех аскии заразителен и богат оттенками.
стр. 247
--------------------------------------------------------------------------------
"Сорока небылиц" завоевать сердце шахской дочери.
В волшебных сказках, которым в книге посвящена специальная глава, внимание исследователя привлекает проблема так называемых "бродячих" или "мигрирующих" сюжетов. Г. Джалалов справедливо пишет о том, что на узбекский фольклор "сильное влияние оказало устное народное творчество древней Индии, Ирана, Египта и Азербайджана" (стр. 84). Влияние это не было непосредственным. Различные сюжетные мотивы приходили через образцы письменной литературы, а также вместе с народными книгами: "Двадцать пять рассказов Веталы", "Тысяча и одна ночь", "Калила и Димна", "Тутинома". Нельзя не согласиться с автором, что такое влияние свидетельствует о наличии древних культурных связей между народами Средней Азии и Индии. Вместе с тем процесс этот никоим образом нельзя расценивать как слепое заимствование. Существующие у других народов мотивы на узбекской почве приобрели специфический национальный колорит, стали выражением чаяний и надежд узбекского народа. Более того, в индийских книгах ("Рассказы Веталы", "Калила и Димна") ощутимо влияние религиозных и философских взглядов, выражающих интересы правящего класса. По мнению автора, это связано с социальными задачами, стоявшими перед переводчиками и переписчиками. Узбекские же народные сказки освободились от этих позднейших наслоений, они глубоко демократичны.
Одна из популярных разновидностей волшебной сказки справедливо связывается автором монографии с именем полулегендарных исторических личностей. Таковы, например, сказки об Искандере (Александре Македонском). Проникновение этого образа в народный сказочный эпос Г. Джалалов объясняет влиянием древних легенд о знаменитом полководце и государственном деятеле, с одной стороны, и воздействием позднейшей письменной литературы (Низами, Навои) - с другой. В узбекских сказках, как показывает их анализ, проведенный автором книги, образ Искандера существенно трансформирован. Более того, он вовсе не занимал воображения создателей фольклора как исторически конкретный образ царя. И привлекала лишь "возможность через популярное лицо передать народные чаяния и надежды" (стр. 105).
Совершенно особый интерес в связи с поставленными вопросами представляет глава "Взаимосвязь и взаимовлияние сказок с другими жанрами узбекского фольклора". Тонкий и глубокий анализ позволил ученому обнаружить в структуре целого ряда дастанов характерные элементы волшебных сказок, что, безусловно, свидетельствует о слож-
стр. 248
--------------------------------------------------------------------------------
ном взаимовлиянии этих по существу различных фольклорных жанров. Важны и интересны наблюдения над своеобразным симбиозом сказок и загадок, сказок и пословиц, сказок и народных песен.
И все-таки здесь автор не всегда поднимается до высоты серьезных теоретических обобщений, подменяя их в некоторых случаях простой описательностью, констатацией. В какой-то мере это объясняется, по-видимому, недостаточной разработанностью данной проблемы в современной фольклористике. И этот раздел книги Г. Джалалова следует рассматривать как первые шаги в исследовании межжанровых взаимосвязей и взаимовлияний в узбекском фольклоре.
В кругу поднятых автором монографии вопросов специальное место отведено изучению структуры и поэтики узбекских волшебных сказок. Во многом используя методику функционального анализа волшебной сказки, предложенную В. Проппом, Г. Джалалов обращает внимание читателей на природу конфликта, его место в общей структуре произведения. Это в свою очередь приводит автора к рассмотрению так называемых "многосюжетных сказок", которые, по его справедливому утверждению, составляют большинство узбекских волшебных сказок. Взаимоотношения различных сюжетных линий в таких произведениях народного творчества выявляются через рассмотрение взаимоотношений конфликтов. Это позволяет вычленить в структуре многосюжетных сказок основные и эпизодические конфликты, которые соответствуют основным и дополнительным сюжетным линиям. Такая сложная структура сюжета обусловлена более поздним присоединением к "основе" дополнительных мотивов. Из всего этого складывается своеобразная гипотеза развития жанра узбекской волшебной сказки, предложенная Г. Джалаловым. Начальный этап этого развития связан, по его мнению, с "первичным накоплением арсенала корневых сказочных мотивов", в дальнейшем идет лишь "присоединение новых мотивов к прежней основе", остающейся в принципе устойчивой.
Одна из характерных черт поэтики волшебной сказки, в частности узбекской, - употребление традиционных сказочных формул. Монография Г. Джалалова являет собой начало исследования этого аспекта узбекских сказок. Различные типы традиционных сказочных формул, их роль в сюжете и композиции, их связи с идейно-художественными особенностями, контекстом и структурой узбекской сказки - все это обстоятельно изучено автором.
По широте и глубине затронутой проблематики книга Г. Джалалова стала поистине знаменательным явлением в узбекской
стр. 249
--------------------------------------------------------------------------------
фольклористике. Приведенное в ней обстоятельное и многоаспектное исследование узбекского сказочного эпоса целиком базируется на теоретических положениях, выработанных десятилетиями изучения многонационального фольклора нашей страны. Вместе с тем оно само становится важным подспорьем в дальнейшей разработке вопросов, связанных с изучением различных разновидностей народной сказки.
Автор подчеркивает лаконичность, поразительную отточенность слова в узбекской сказке. Тем досаднее становится порой некоторая небрежность его к собственному слову. Например, на стр. 56 читаем: "Формирование и развитие жанра сатирико-бытовой сказки, разумеется, связано не только с эпохой первобытнообщинного строя, корни жанра, несомненно, уходят в глубокую древность".
Буквальное толкование этой фразы, по-видимому, должно связать сатирико-бытовую сказку с эпохой допервобытнообщинных отношений. Пожалуй, самая спокойная читательская реакция на это - недоумение. Но, впрочем, и сам Г. Джалалов, как становится ясным из ближайшего контекста, вовсе не настаивает на этой мысли. Значит, дело в стиле.
Хотя это уже детали, которым, конечно, не умалить значения этого фундаментального исследования в узбекской фольклористике.
г. Ташкент
стр. 249
Опубликовано 27 декабря 2012 года
Новые статьи на library.by:
ИНТЕРЕСНО ОБО ВСЁМ:
Комментируем публикацию: УЗБЕКСКИЕ НАРОДНЫЕ СКАЗКИ. ГЕНЕЗИС И ПОЭТИКА
подняться наверх ↑
ССЫЛКИ ДЛЯ СПИСКА ЛИТЕРАТУРЫ
Стандарт используется в белорусских учебных заведениях различного типа.
Для образовательных и научно-исследовательских учреждений РФ
Прямой URL на данную страницу для блога или сайта
Предполагаемый источник
Полностью готовые для научного цитирования ссылки. Вставьте их в статью, исследование, реферат, курсой или дипломный проект, чтобы сослаться на данную публикацию №1356588821 в базе LIBRARY.BY.
подняться наверх ↑
ПАРТНЁРЫ БИБЛИОТЕКИ рекомендуем!
подняться наверх ↑
ОБРАТНО В РУБРИКУ?
Уважаемый читатель! Подписывайтесь на LIBRARY.BY в VKновости, VKтрансляция и Одноклассниках, чтобы быстро узнавать о событиях онлайн библиотеки.


По стандарту ВАК Республики Беларусь
По ГОСТу Российской Федерации



Добавить статью
Обнародовать свои произведения
Редактировать работы
Для действующих авторов
Зарегистрироваться
Доступ к модулю публикаций