ЧЖАН СЯНЬЛЯН (КНР)

На выставке анималистических картин Хань Мэйлиня мое внимание привлекла акварель с изображением собаки. Однако меня не столько восхитило мастерство живописного языка художника, отобразившего ласковые, блестящие, и в то же время чуть лукавые глаза животного, в полной мере передав такие черты собачонки, как кротость, добродушие, сообразительность и живость, сколько растрогало название картины. Он назвал ее "Маленький друг, попавший в беду". Как мне кажется, в данном случае художнику не потребовалось ни привлекать особую фантазию, ни очеловечивать образ животного. Наверняка, это были его воспоминания о реальной собаке, бывшей его другом. И действительно, позже я узнал, что когда художник переживал не лучшие времена, рядом с ним в самом деле находился этот маленький друг, который в конце концов погиб под палками приспешников "банды четырех". "Маленький друг, попавший в беду"! Я думаю, что когда человек уже не может найти дружеских чувств и внимания в среде себе подобных, ему необходимо направить свою любовь на какого-нибудь четвероногого. Тогда он наверняка сможет пережить свое непередаваемое горе и тягостное, непереносимое одиночество. Некоторые из маститых писателей уже создали бессмертные произведения, темой которых стала дружба между одиноким человеком и собакой, например, Тургенев и Мопассан. Естествовед Буффон также использовал свой великолепный дар художника, сделав красочные описания этого животного. По его словам, собака стала самым первым другом человека, кроме того, она обладает всем набором переживаний и моральных чувств, свойственных людям. Возможно, это является некоторым преувеличением, однако если бы меня спросили, какое животное мне нравится больше всего, я дал бы твердый ответ - собака! А все потому, что мне своими глазами пришлось наблюдать близкую дружбу между собакой и одним одиноким стариком.

1

Этот пес походил на тысячи других деревенских собак, и вовсе не было в нем ничего такого, что заметно отличало бы его от собратьев, да и породой он не мог похвастаться. В общем, это была просто светло-рыжая дворняга. Ну, может быть, шерсть ее лоснилась чуть больше, да сложением она вышла покрепче, но все равно не совершила она ничего такого особенного, о чем можно было бы рассказывать в ряду удивительных историй. А что до ее хозяина, то он также походил на тысячи других деревенских жителей, и если бы я не работал в той же производственной бригаде и не заинтересовавшие меня особенные отношения между ним и его собакой, то я никогда бы не обратил внимания на этого заурядного старика.

Это был одинокий пожилой человек примерно шестидесяти лет, не сказать, чтобы высокий или низкий, немного сутуловатый, при ходьбе руки его чуть подавались вперед или же были заложены за спину. Обычно он казался занятым и серьезным. Ну а когда выдавалось свободное время, то он в одиночестве садился на корточки, притулившись к стене, или же взбирался на кан, подгибал под себя ноги и погружался в задумчивость с длинной трубкой во рту, причмокивая при каждой затяжке. На его темно-буром лице морщины пролегли именно там, где им и предназначалось природой, их можно было сразу отличить от сеточки морщин пожилого интеллигента. Глаза его не были большими, белки уже помутнели, но иногда в этих глазах проблескивала мудрость пожилого человека с богатым жизненным опытом. Конечно же, его волосы и борода уже побелели, но ничуть не поредели. В общем, если бы вам пришлось его увидеть, то вы бы заключили, что хотя в нем и присутствует какая-то подавленность от тоскливого настроения, присущая одиноким людям, он все-таки был еще крепок и обладал ясным умом. В бригаде он годился на любую работу: то занимался посадками, то был за извозчика, то кормил скотину. Что ему говорили, то он и выполнял, при этом никогда не считался с размером вознаграждения. Жил он один в тесной хибарке из необожженного кирпича. Сам дом тоже стоял на отшибе, с западной стороны деревушки, а у его входа рос одинокий высокий тополь. Из внутренней обстановки были только кан и два почерневших от времени деревянных сундука, но вместе с тем жилище выглядело убранным и чистым. Все, что составляло ежедневный быт старика, это обычная для всех нищета, а кроме нее - неудобства от одинокого проживания, как говорится, "уходя - запирай дверь на замок, а приходя - разжигай огонь". Однако одинокий старик, похоже, обладал какой-то особой жизненной силой и сопротивляемостью ко всяким недугам. Насколько я знаю, он ни разу не болел и не пропустил ни одного рабочего дня.

У собак в деревнях кличек не было, и как бы сильно хозяин не любил свою псину, он все равно так ее и звал - "собака". Сами односельчане, тоже друг друга редко величали полным именем, а потому и старик, и ребенок, и кадровик или рабочий коммуны - все называли его просто "старик Син". И со временем из памяти жителей стерлось его имя.

стр. 57

Старик Син и его собака были неразлучны. Он едет на своей телеге куда-нибудь и ее с собой берет, сам сядет сверху, а собака то вперед мчится, то позади семенит. Бывало, увидит что-нибудь интересное, подбежит, понюхает, чихнет, и скорей назад догонять телегу. Если случалось Сину работать где-нибудь поблизости от дома, то к концу смены собака выбегала из деревни вместе с детьми. Ребята рады-радехоньки, встречают своих родителей, отбирают у них заступы, мотыги, и собака, как увидит старика Сина, так стремглав несется к нему, и лицо ему оближет, и руки, ушки свои прижмет, а хвостом виляет так, что аж пританцовывает.

Эта собачка не лукавила в своих чувствах к хозяину. Старику Сину на год доставалось 200 - 300 цзиней* необмолотого зерна, даже если перепадали какие-нибудь овощи, то этого все равно едва хватало, чтобы прокормиться самому, так что о содержании собаки и говорить не приходилось. Она же, когда Син разводил огонь и начинал готовить, не отходила от него ни на шаг и просто ждала, пока он закончит есть, закроет дверь и снова пойдет работать. Только тогда она убегала на улицу искать что-нибудь съестное. Она, похоже, понимала, что хозяин не мог принести ей чего-нибудь поесть и поэтому никогда не выла в надежде получить подачку. Держась рядышком, просто наблюдая, как старик ест, она выказывала свою абсолютно искреннюю привязанность к нему, ведь днем только в обеденный час членов коммуны можно было увидеть дома. Ну а по вечерам времени на отдых, конечно, выдавалось побольше, и тогда, закончив ужинать, старик Син, держа во рту трубку, мог погладить ее, поговорить с ней: "Куда сегодня бегала? Ну-ка, дай, погляжу, набила ли чем-нибудь брюшко? Ах ты, бедолага, ну, вроде что-то внутри есть..."

Иногда он припугивал ее, грозя пальцем: "Ах ты, скотиняка, ты мне смотри, если будешь лаять на детишек, схлопочешь у меня. Будут дразнить тебя, так лучше убегай подальше, места-то много, но только не смей их пугать..." На самом деле старик ни разу не поднял на нее руку, да она этого и не заслуживала. Собака была настолько безобидной, что дети зачастую даже катались на ней.

Когда же наступал Новый год или какой другой праздник, в коммуне забивали одного-двух баранов, и тогда между всеми распределяли мясо. В такие дни старик Син говорил собаке: "Завтра в загоне будут забивать барашка, ты беги туда, хоть кровь полижешь, да может чего из потрохов перепадет..." Хотя членам коммуны приходилось лишь считанные разы в год есть мясо, старик Син во время таких трапез обгладывал кости не до блеска, как другие, а так, чтобы на них хоть что-то да осталось. После этого он начинал счищать ножом все остатки мяса и кусочек за кусочком скармливать их своей собаке. "Давай, хорошенько грызи, это все уже только по твоим зубам, мои для этого не годятся..." С людьми Син был неразговорчив, а вот со своей псиной поговорить любил.

Только с собакой этот одинокий старик мог развеять свою тоску. Для него это была даже не собака, а близкий человек. В летние ночи, когда производственная бригада посылала его сторожить огород, одна лишь собачонка шла вместе с ним дожидаться рассвета на поле, кишащем комарами. Да и зимой, когда старик уходил кормить скотину, только эта собака терпела вместе с ним долгие морозные ночи, и к утру ее спинка, кончик хвоста и даже шерстка на морде покрывались инеем. И хотя не могла она словами выразить всю свою заботу о старике, равно как не могла отогнать от него комаров или развести огонь, чтобы согреть его, она всегда словно преданный солдат охраняла его. Этого было достаточно, чтобы растопить, похоже, уже бесчувственное ко всему сердце старика, привыкшего к бедности и тяжкому труду. По ночам он часто брал ее к себе, чтобы можно было согреться теплом друг друга. И в эти глухие ночи казалось, что в целом мире остались только он и его собака.

На самом деле у старика Сина раньше была семья, была женщина. И чтобы по-настоящему понять чувства между стариком и его собакой, которые жили только друг другом, следует начать рассказ именно с того времени.

2

До Освобождения** старик Син десять с лишним лет батрачил, и у него не было никакой возможности обзавестись семьей. После же он получил надел земли в несколько му*** на отмели. В тот год ему было лишь тридцать с лишним лет, и с помощью усилий да сноровки, приобретенной в батрачестве, на тех нескольких му отмельных земель вопреки всем ожиданиям уродился богатый урожай. Тогда он смотрел в будущее с уверенностью, а жизнь и в самом деле год от года становилась все лучше. Когда же ему исполнилось сорок лет, ему сосватали в жены одну женщину. Естественно, что не нашлось хорошей девушки, которая бы желала связать свою судьбу с сорокалетним мужчиной, чьи дни близились к старости. Ну а женщина, что пришлась ему по возрасту, оказалась уж слишком хилой, и, прожив с ним восемь месяцев, померла. Связанный в течение всего этого времени уходом за больной, Син лишился всех накопленных за несколько лет сбережений. Однако как раз в тот год стали проводить кооперирование. Перед лицом постигших его несчастий старик Син в полной мере осознал, что единоличное хозяйство, противостоя бесконечному потоку стихийных и людских бедствий, ему поднять не под силу, поэтому он вместе со своим наделом в несколько му и одним осликом вступил в кооператив. За эти год-два жизнь действительно стала налаживаться, и в сплоченном коллективе его надежда вновь пустила ростки. Но как раз в тот момент, когда он снова стал было хлопотать в поисках новой жены, вдруг начался "большой скачок", и его включили в состав сталеплавильной армии, отправленной в горы на "выплавку стали". Ну а у той вдовы, на которой он собирался жениться, и в мыслях не было обременять себя обязательством дожидаться его, она нашла себе другого мужа.

Первое время благодаря проводимой в сфере производства политике сотрудничества и разделения труда, переброске на поля большого количества трудовых сил, внедрению химических удо-

* 1 цзинь - 0,5 кг.

** То есть до 1949 г.

*** 1 му - 666,7 кв. м.

стр. 58

брений и простейшей сельхозтехники даже наметился рост урожайности. Несмотря на все это, объем зерна, сдаваемого по налогу, в резервный военный фонд, в счет излишков и так далее, по-прежнему превышал результаты роста. Несколько лет подряд эти посылаемые сверху задачи по сборам выполнялись лишь ценою голодания крестьян. Так что Сину не оставалось ничего лучшего, как продолжать жить холостяком.

Однако все в этом мире может измениться, жизнь штука извилистая. И наш деревенский старик усвоил эту немудреную философию.

В 1972 году в соседней провинции случилась засуха, и на следующий год с приходом весны в этот равнинный район одна за другой хлынули группы пострадавших. Одни - поодиночке или по трое-пятеро человек, другие - целыми семьями, были и такие, кто просил милостыню в одиночку. У каждого из них за спиной висел грязный матерчатый мешок, заготовленный для того, чтобы унести в нем для своих оставшихся дома родных хоть что-то съестное. В городе беженцы, словно саранча заполнили столовые, улицы, залы ожидания на вокзалах. А после того, как из города их выдворило народное ополчение, они углубились в глухие, затерянные деревеньки.

Как-то в полдень, когда Син собирался что-нибудь приготовить себе на обед, он вдруг услышал, как за дверью запричитала на своем деревенском наречии какая-то женщина: "Дядюшка, будь милостив, подай на пропитание!" Жалобный голосок тронул старика, и он приоткрыл незапертую дверь. На пороге с растрепанными волосами стояла женщина лет тридцати. Старик пригласил ее в дом, велел сесть на кан, а сам поспешно принялся готовить на двоих. Попрошайке хватило беглого взгляда, чтобы понять, что старик не мастер кашеварить, и она тихонечко предложила: "Дядюшка, может, если не побрезгуешь, я сама приготовлю". Старик Син с радостью согласился, набил табаком свою трубку и, согнувшись, уселся на кан. А женщина тем временем вымыла руки и приступила к стряпне, работала она проворно и аккуратно. Вроде и мука была та же, и приправы, однако старику Сину показалось, что ничего вкуснее за свои пятьдесят с лишним лет он не ел. Они умололи по полной тарелке супа с лапшой, а Сину, похоже, было мало. Заметив, что и нищенка не отказалась бы от небольшой добавки, он попросил ее приготовить еще.

Как только началась готовка по второму кругу, в комнату ввалился старик Вэй, односельчанин с восточного конца деревушки:

- Так-так! Слушай, я-то думаю, чего это ты не пошел на вспашку, а ты полдня тут с гостями возишься.

- Скажешь тоже, - старик Син сам, не зная почему, покраснел и, запинаясь, добавил, - это попрошайка, вот готовит чего-нибудь поесть, поест и уйдет...

Вэй был дядей начальника местной производственной бригады, сам же он возглавлял в бригаде группу бедняков и низших середняков.

- Ох-ох-ох, жалкое это зрелище смотреть, как бабы идут добывать пропитание, - он присел на корточки у порога и вытащил папироску. - Вот все говорят-говорят, нельзя возвращаться к черным дням, а я смотрю, мы сейчас к тому и пришли. Вон, в какой двор не загляни, все по второму разу горя хлебнули. А ты, верно, с северной части Шэньси будешь? Кто у тебя дома-то еще остался?

- Оттуда. А дома у меня двое детей да родители со стороны мужа, - смущенно ответила женщина, опустив голову.

- Да ты не стыдись, это ж не по твоей вине. В восемнадцатый год Республики и мне, и жене моей тоже приходилось попрошайничать. А все потому, что за год до того случился неурожай. Ну а домашние-то как выкручиваются?

- У нас в коммуне каждому выдают по полцзиня зерна на день, без меня одним ртом меньше стало, им все больше достанется.

В кастрюле закипела вода, и женщина расторопно стала опускать в кипяток лапшу. Старик Вэй, увидев нарезанную лапшу, только подивился - такая же тонкая и длинная, как выпускают на городских фабриках.

- Слава духу домашнего очага! - причмокнул старик Вэй.

Тут его точно осенило, и он сказал:

- Я вот куда ни посмотрю, всюду горе да печаль, тяжкое это дело - попрошайничать. Опять же, сейчас с этим, не то, что раньше, труднее стало. В домах у людей зерна - крохи, кто ж даст-то! Да и проверки сейчас повсюду. Оставайся-ка ты лучше здесь, помогай старику Сину готовить да по хозяйству управляться. Он тебя в обиду не даст, это человек честный, я знаю, что говорю.

Женщина, отвернувшись, перемешивала палочками содержимое кастрюли и ничего не отвечала. А Вэй обратился к Сину:

- Ты бы сначала сходил с плугом разобрался, а то Тяньгуй тебя как раз ищет. Парни наши никак с мулом не совладают. Запряжешь его в плуг, а потом уж возвращайся трапезничать. - Тяньгуй был его племянником и работал бригадиром.

Старик Син заткнул за пояс свою трубку и пошел в загон. Вэй сделал еще две хорошие затяжки и присоединился к Сину. Расплываясь в улыбке, он похлопал старика Сина по плечу:

- Ах ты, простофиля, предки твои должны отблагодарить меня! Она же хочет остаться жить с тобой. Это она сейчас неразговорчивая, а вот начнешь о ней заботиться, наживете детишек, она и привяжется к тебе. Деньги-то у тебя есть? Если нет, напиши ходатайство, я переговорю с Тяньгуем, и можно будет на первых порах занять немного в бригаде, чтобы хоть приодеть ее.

Старик Син разулыбался, отчего морщинки на его лице собрались вместе. Когда вечером, окончив работу, он пришел домой, женщина, не произнося ни звука, подала ему с пылу с жару тарелку ароматной, наваристой лапши. Сама она тоже пристроилась ужинать на кирпиче возле кана. До прихода старика она привела себя в порядок и теперь уже никак не походила на нищенку. После ужина старик взял в рот трубку, его потянуло на разговор, женщина же начала мыть посуду. И только тут он обнаружил, что кухонная плита и утварь сияют до блеска, а баночки с нехитрыми специями были выстроены аккуратным рядком.

- Старик Син? Поздравляю, поздравляю! - это, пригнув из-за высокого роста голову, зашел в дом бригадир Вэй. Он мельком оглядел комнату и, сдерживая улыбку, продолжал. - Вот это я понимаю! Это уже не похоже на холостяцкое жилище. И то правда, даже сверчки, и те должны жить в паре! Глянь-ка сюда, вот тебе десять юаней, завтра

стр. 59

бригада дает тебе день отгула, чтобы ты отвел свою женщину в кооперативную лавку чего-нибудь присмотреть да прикупить.

Син торопливо спустился с кана, набил трубку и протянул ее бригадиру. Потом захлопотал, пытаясь усадить гостя.

Бригадир Вэй не садился, он вытащил свои папиросы, поделился одной со стариком Сином и, улыбаясь, обратился к женщине:

- Так ты с северной части Шэньси будешь? Тяжко там, я знаю. У нас тут в окрестных деревнях есть ваши люди, тоже пришли, спасаясь от голода, а сейчас на новом месте все семьями обзавелись. Ну что? Зерно-то там у себя приходилось сеять? Умеешь вращать сито? - Работа с ситом считалась делом, требующим мастерства, этим могли заниматься только наиболее ловкие из женщин.

- Умею, - произнесла она тихим голоском.

- Ну и хорошо, через день приступишь к работе. В нашей бригаде сейчас как раз пора отбора семян, а умеющих вращать сито не так уж много. Будешь получать как все, у нас тут пришлых не обижают. Да к тому же старик Син у нас на хорошем счету, немало сил отдал бригаде за эти годы. Ты в нем не сомневайся! Главное - не падай духом. Едой тебя не обделят.

Син никак не ожидал, что за какие-то полдня его смогут женить, хотя, конечно, его соединение с этой женщиной никак нельзя было назвать сказочной женитьбой на писаной красавице. Как говорил бригадир Вэй, в соседних деревнях подобным образом тоже возникло несколько семей. Жители сельской местности в годы "культурной революции" имели крайне слабое представление о юридических процедурах. Требовалось лишь обоюдное согласие одиноких мужчины и женщины на совместное проживание, чтобы их признали семьей. Таким образом, устройство браков находилось в ведомстве начальника производственной бригады и руководителя группы бедняков и низших середняков.

3

Все-таки женщина - это существо, по природе своей совершенно отличающееся от мужчины. Всего за несколько дней чудесные руки новоиспеченной супруги полностью преобразили жилище старика Сина. Раньше у основания стен из необожженного кирпича все время проступали белые солевые пятна, а в одном месте слой глины вообще разъело. Сейчас же в комнате стояла идеальная чистота, было тепло и сухо, и даже пустые стены просветлели. Каждый день они вдвоем приходили домой во время обеденного перерыва и вместе возвращались после рабочего дня. Син колол дрова и разводил огонь, а его женщина начинала заниматься стряпней и нарезкой овощей. В такие моменты старик Син чувствовал цену каждой секунды. А если случалось ему, работая извозчиком, отлучаться из дому и возвращаться к обеду или ужину, то, увидев на подъезде к деревне клубящийся над крышей дымок, он радовался так, что начинал болтать ногами.

Мы, китайцы, любовь по-своему понимаем, чувства китайских трудяг - это плод, который вызревает в трудностях и лишениях. Они поддерживают друг друга на ухабистых дорогах жизни, подбадривают, берегут друг друга от невзгод, вместе несут свалившийся на них материальный и душевный груз. Им ни к чему пустозвонство витиеватых фраз, ни к чему проявление романтических нежностей, и пока они работают без продыха, заботясь друг о друге в трудную минуту, между ними неслышно зарождается любовь. А эта женщина, хотя и была молчалива, понимала чувства старика Сина, а потому не только никогда не противилась вниманию с его стороны, но и платила ему за это двойной заботой. Ну а что еще нужно было бедному, одинокому крестьянину? Ведь ничего особенного, кроме как найти душевное утешение да довольство. Чашки по-особому ароматной лапши, приготовленной руками его женщины, заплатки, аккуратно пришитой ее руками, наконец, просто ее теплого дыхания рядом по ночам было для него более чем достаточно. Поэтому за те несколько месяцев Син вдруг словно разом скинул с десяток лет, даже ходил он теперь, точно на крыльях летал. Один из деревенских, в свое время получивший домашнее образование и которому перевалило за семьдесят, заметив такие изменения, каждому встречному говорил:

- Точно древние молвили, "мужчина без жены - это не семья". Гляньте-ка на старика Сина, как он сразу раздобрел, прямо цветет весь, даже морщины над переносицей разгладились!

Однако шло время, и в похожую на сон жизнь старика Сина постепенно стал прокрадываться мрак.

Вполне естественно, что во время устройства в деревнях свадеб не обходится и без живого участия женской половины. В тот вечер, когда играли свадьбу у старика Сина, у его тесного, убогого жилища собралась целая толпа женщин. Под их неприкрытыми придирчивыми взглядами эта нищенка чувствовала себя неспокойно, словно приблудная собака, и, понурив голову, не переставая, теребила край одежонки. Однако прошло не так уж много времени, и она благодаря своему обходительному, кроткому нраву и трудолюбию снискала всеобщее расположение среди деревенских женщин. У них появилось желание с ней сблизиться: одни приходили с просьбой выкроить из их материи обувь, другие приносили уже заготовки подошв, собираясь их прошивать за разговорами с ней. Однако эта женщина по-прежнему выглядела всегда чем-то очень озабоченной. И хотя ее прежде изможденное лицо постепенно округлилось, изношенная одежда была приведена в порядок, и к ней уже не подходило местное выражение "плоскодонка", выглядела она все такой же робкой и настороженной, точно в любой момент что-то могло ее расстроить. Обычно она одна шла на работу и обратно. Возвращаясь, в одной руке она несла инструмент, а в другой, вместо вязанки хвороста, - охапку дикорастущих трав. Во время отдыха на поле она также садилась поодаль и никогда не принимала участия в оживленных разговорах женщин, так что ни одной из них не удавалось выведать у нее хоть что-то из ее прошлой жизни.

Если вам доводилось жить в деревне, то вы наверняка знаете, что когда в ней появляется какой-то новичок, особенно женщина, то избежать пересудов среди местных жительниц просто невозможно. Так, спустя некоторое время пошла по деревне молва и об этой замкнутой, всех сторонящейся нищенке. В конце концов, женщины, сле-

стр. 60

дуя своей неопровержимой логике, пришли к единственному заключению о том, что у этой новенькой в ее родной деревне наверняка остался мужчина.

Как-то раз старик Син перевозил навоз, и вместе с ним, пристроившись на краю телеги, ехал бригадир Вэй. Глядя на то, в каком блаженном состоянии пребывает взмахивающий кнутом Син, бригадир не мог не почувствовать сострадания и невольно нарушил молчание:

- Старик Син, не будь простофилей, ты должен потребовать от своей женщины, чтобы она оформила прописку, иначе ненадежно все это.

На самом деле именно это и мучило старика с самого начала. До него долетали кое-какие деревенские слухи, но он им не верил. С другой стороны, он понимал, что без прописки, да к тому же в разлуке с детьми женщина рано или поздно может возвратиться в свою семью, ведь деревенского жителя трудно разлучить с родными местами. Он уже обсуждал с ней все это и просил назвать точный адрес, чтобы сменить прописку и перевезти ее детей, однако она, опустив голову, обычно просто отговаривалась: "Да как все это сделаешь..." Старику же совесть не позволяла настаивать на своем, и он воздерживался от частых расспросов.

- Ты не давай задурить себе голову, - снова заговорил бригадир Вэй. - Как только раздобудешь адрес, я тут же съезжу в коммуну и оформлю разрешение на переезд. А вот если окажется, что дома у нее кто-то остался, кроме тебя, то с этим будет сложнее.

В этот день, разгрузив телегу, Син возвращался к ужину уже в сумерках. На подходе к дому он увидел свою женщину. Как всегда, она сидела на порожке, и пока не исчезли последние лучи заходящего солнца, занималась шитьем. А когда к тополю, что рос у них перед домом, подбежала разыгравшаяся детвора, она, глядя на детей, приостановила работу, а потом прислонилась к косяку, устремив взгляд куда-то в туманную даль. Старик Син знал, что она скучает по своим детям, но у него не получалось найти нужных слов, чтобы утешить ее. Тогда он накинул ей на плечи одежду и, сказав "не простынь", присел рядышком, задумавшись о том, как же снова затронуть тему прописки.

Эта нищенка была человеком очень понятливым. По тому, как старик Син проявил заботу о ней, а также по несколько напряженному и беспокойному выражению его лица, она догадалась, что у него есть к ней разговор. Поэтому, когда солнце полностью скрылось за горами, что виднелись на западе, она собрала свое шитье, зашла в дом, подмела кан, забралась на него и уселась на колени у изголовья лежанки. С опущенной головой и со свешенными руками между ног она сидела в молчаливом ожидании, напоминая преступника на допросе.

Старик Син для начала сел, согнувшись, на кан и, причмокивая, закурил. Струйки синеватого дыма, словно тревожное молчание, стали обволакивать их комнатушку. Он все курил и курил пока во рту не загорчило, в конце концов, набрался смелости и произнес:

- Ну, с детьми то надо же, черт побери, что-то решать. Да ты только адрес скажи, пусть бригадир Вэй съездит за подтверждением в коммуну.

Как только получишь разрешение на переезд, мы тут же заберем твоих детей.

Женщина, не поднимая головы, продолжала молчать.

- М-да, - тяжело протянул Син, - ежели у тебя там еще есть мужик, то... мы с тобой тоже все по совести решим.

Последние слова старик произнес на одном дыхании, на самом же деле он не знал, как это они будут решать, "по совести".

- Нет, - чуть слышно откликнулась женщина и уже решительно добавила, - нет у меня никого.

- Ну тогда... - глаза старика Сина просветлели, - ну тогда, в чем же дело?

Чуть помедлив, женщина стала тихонько всхлипывать, и на старую войлочную постилушку одна за другой закапали слезы. Старик Син смешался, торопливо поднялся и встал вплотную к лежанке.

- Ну... может быть, тогда я как-то не так к тебе отношусь?

- Нет, - женщина отерла тыльной стороной ладони слезы, - я только и думаю, чтобы поговорить с тобой об этом, но боюсь, что ты после этого будешь меня презирать ...

- Говори же! Ну кто же тебя-то презирать будет, хорошо, что ты меня не презираешь.

- Я... моя семья из зажиточных крестьян.

- Уф, - камень свалился с сердца Сина, двумя ударами он выбил о подошву золу из трубки и воскликнул, - а я то гадал, что ж там за дело такое неразрешимое. Сейчас жизнь такая - всякий, кто работает, тот и ест, какие там еще зажиточные, незажиточные!

- Нет, ты, видимо, не в курсе. В моей деревне богачам запретили уходить на добычу съестного. Я же не могла смотреть на страдания детей и убежала тайком. Так что же говорить о переезде, если мне даже не получить подтверждения о том, что я беженка. Я ведь, к слову сказать, и не знаю, в чем теперь там могут обвинить моих свекра со свекровью.

Нарушив молчание, женщина говорила все больше и больше. Она высморкнулась и провела рукой по краю кана.

- Я поняла, что ты - человек хороший. Давай, когда наступит весна, ты мне дашь немного припасов, и я все-таки вернусь к себе. Там с приходом весны еще хуже будет, - сказав это, женщина встала на колени и, все еще находясь на кане, отбила поклон старику Сину.

- Ну, ну, ну! Ты это чего? - Син поспешил сесть на кан и, поддерживая женщину, усадил ее рядом, - ты, что же так говоришь, словно чужая. Разве все, что здесь в комнате, не твое? Мы что-нибудь придумаем с пропиской, к чему возвращаться, там ведь жить невозможно. Ничего, и слепой воробей не помирает, всегда есть выход из положения!

Этой ночью женщина еще долго, всхлипывая, плакала, и не совсем было понятно, что именно ее так сильно расстроило. А на душе у старика Сина, напротив, все теперь улеглось, и, пристроившись рядышком, он полночи успокаивал женщину.

Перевела с китайского О. РОДИОНОВА,

Восточный факультет СПбГУ

(Окончание следует)