ЧЖАН СЯНЬЛЯН (КНР)

На следующий день Син по-прежнему развозил навоз, и к нему снова подсел бригадир Вэй. Старик во всех деталях рассказал ему о своем вчерашнем разговоре. Бригадир Вэй сделал самокрутку из щепотки табака, предложенного Сином, уперся двумя руками в ноги, покачиваясь в такт движению повозки, и замкнулся в себе.

Наконец, он сплюнул и сказал:

- Это будет обустроить посложнее, чем, если бы у нее дома мужик остался!

- А в чем тут проблема-то? Но! Но! - подогнал скотину старик Син. - В бедности перед голодом все равны, о каких тут богачах еще говорят?

Бригадир Вэй искоса бросил на него взгляд, он понимал, что не сможет разъяснить старику ситуацию. Старик Син никогда не принимал участия в собраниях политучебы. Как только докатывалось очередное движение, пожилого батрака посылали на самое ключевое место нести вахту, чтобы вместо него на собрании могли поприсутствовать люди, которых он подменял. Таким образом, старик Син превратился в самого "политически неграмотного" члена коммуны.

- Сложно все это уладить, сложно, - бригадир Вэй снял шапку и почесал затылок, - даже если здесь мы выпишем разрешение на переезд, то там ее не отпустят, только беду накличем. Вот что я думаю, чтоб их всех!.. Ты с ней живешь, и живи дальше, плевать - с пропиской, без прописки. У нас в бригаде сейчас с выделением продовольствия нормально, так что пока есть, чем питаться, пусть живет с тобой. Только ты об этом разговоре никому не рассказывай, будто и не было ничего. Главное, постарайся ее к себе привязать, а когда весна наступит, то и поговорим. Будем действовать постепенно, осторожно, а в следующем году, кто его знает, может, чего и изменится.

В этом году по решению бригады на их семью распределили пятьсот с лишним цзиней зерна и сто двадцать юаней наличными. И как раз после выдачи денег и продовольствия бригада собралась отправлять в город повозку для подсобных работ на стройке, где нужно было три дня повозить песок. И старик Син, положив в заплечный мешок испеченные для него лепешки, отправился в город.

Именно в ту поездку старик и увидел рыжую собачонку. В то время она была еще совсем маленькой, родилась и росла она дворняжкой, и никто из людей ее еще не кормил. А тут, когда старик Син прибыл на стройку и присел перекусить, она пристроилась в сторонке и, свесив набок мордочку, уставилась на него. Син возьми да и отломи ей два маленьких кусочка от лепешки, и с тех пор она целыми днями уже не отходила от его повозки. На утро четвертого дня, когда старик Син уже отправился домой, собачка увязалась за ним и не отставала, даже покинув пределы города. Сердце его не выдержало, и, поддавшись порыву, он затащил ее в свою повозку.

К полудню старик возвратился в деревню. Еще издали он заметил, что над его крышей не вьется как у всех дымок, и его вдруг охватило какое-то нехорошее предчувствие. Пока он в волнении распрягал в конюшне скотину, к нему подоспела жена Вэя.

- Старина Син, твоя женщина вчера после обеда сказала, что пойдет в кооператив, ключ отдала мне, а сама так и не вернулась, прямо и не знаю, что случилось.

Старик Син взял ключ, поспешил к дому и дрожащей рукой отворил дверь. В комнате было еще чище, чем обычно. На кане аккуратной стопочкой лежала тщательно выстиранная ватная одежда старика Сина и простыни с пододеяльниками. На подушке рядком стояли четыре пары новой пошитой обуви. Однако самой женщины уже и след простыл. Вскоре в доме и вокруг него стали собираться люди. Кто-то подначивал старика сбегать в кооператив и поискать там. Но на самом деле это было глупое предложение, все прекрасно понимали, что именно произошло. Син с рассеянным видом сел, согнувшись, на край кана. Он не слышал ничего, что говорили вокруг, и про себя все повторял и повторял: "Ушла! Ушла! Не дождалась следующего года и ушла!"

В это время из толпы выступил старик Вэй.

- Старина Син, нечего тут сиднем сидеть, ты лучше-ка проверь, чего она с собой унесла.

Тут все начали суматошно вместо него проверять имущество, после чего выяснилось, что та женщина, кроме своей старой одежды да нового халата, сшитого для их "свадьбы", прихватила с собой сто двадцать цзиней зерна и пятьдесят юаней, что было меньше причитающейся ей половины.

- Какая все-таки совестливая женщина! - стали восхищаться окружающие, прищелкивая языками.

Но это только усугубило душевную боль старика Сина, и он, точно истукан, продолжал сидеть на краю кана.

Когда пришло время возвращаться к работе, в комнату торопливо вошел бригадир Вэй и обратился к Сину:

- У нас тут от коммуны как раз собирается ехать в город трактор

Окончание. Начало см.: "Азия и Африка сегодня", 2005, N 11.

стр. 73

с удобрениями, ты бы по горячим следам съездил тоже, поискал бы ее по вокзалам. Все-таки женщине, у которой с собой больше ста цзиней зерна, в дороге не так-то легко. Я тут спросил, она, оказывается, только вчера вечером села на повозку третьей бригады, которая везла в город капусту, и до города они добрались только к сумеркам.

Поскольку бригадир Вэй опасался, что с Сином может случиться что-нибудь плохое, то вместе с ним он послал молодого парня.

Словно пьяный, старик Син добрался до города. А там в безграничном море людей его ждали только незнакомые лица. Старик с парнем опросили служащих всех вокзалов, но никто из них не приметил женщину, подходящую под описания. Тут парню пришла мысль, что она должна была уехать тем же способом, что и приехала:

- Неужто она будет еще на билет деньги тратить! Да наверняка залезла в какой-нибудь товарный вагон.

И они снова побежали искать ее на железную дорогу, теперь уже в стоявших там порожняках и товарняках. Но все напрасно.

На следующий день после обеда они сели на попутную телегу и вернулись в деревню. По дороге назад старик Син все цеплялся за ниточку надежды, что оставила ему женщина: "Все-таки она совестливая, может быть, еще вернется". Парень, что был с ним, тоже его утешал:

- Она, понятное дело, скучает по детям, вот посмотрит на них, успокоится. А то, не исключено, что и вместе воротятся.

В таком состоянии неопределенности, то надеясь на лучшее, то теряя надежду, старик возвратился в деревню. Только он стал вытаскивать ключ, чтобы открыть дверь, как ему под ноги выкатился пушистый поскуливающий комочек. Это была та самая светло-рыжая собачонка. За все это время она не отошла от дверей старика, которого уже признала своим хозяином. Он взял ее в охапку и вместе с ней переступил порог теперь уже пустой и неуютной комнаты.

С этих пор старик Син зажил так же, как и десять месяцев прежде, только теперь его жизнь пополнилась приятным воспоминанием, глубокой тоской и сильной надеждой. Появился у него и этот светло-рыжий щенок.

Целый год Син жил надеждой, что женщина вернется. Он всегда старался поддерживать в доме идеальный порядок, чтобы все выглядело так, как будто она все еще жила с ним. И в любой момент, пока старик был дома, он все напрасно ждал, что неожиданно откроется дверь, и на пороге появится она. Но пролетали день за днем, уже износились сделанные ею заплатки, пришла в негодность сшитая ею одежда, уже почти нельзя было ходить в заготовленной ею обуви, а она все не возвращалась. Постепенно думы о женщине и надежда на ее возвращение затаенным горем залегли в тайниках его сердца под грузом безысходности и утраты.

Все последующее время только собака могла скрасить его одиночество. Каждый раз в минуты отдыха, ночью или когда старик в задумчивости посасывал свою трубку, она всегда пристраивалась рядышком с ним, и он чувствовал, что это существо его очень хорошо понимает и сочувствует. Собака беспрестанно лизала его руки своим влажным нежным языком, рождая тем самым у старика хоть какие-то приятные ощущения, в такие моменты он начинал вспоминать сцены из жизни, когда вместе с ним находилась та женщина. Выразительные черные глаза собаки, такие кроткие и преданные одновременно, вызывали у Сина одно за другим воспоминания о той женщине, погружая его в туманный мир грез, ведь ее глаза были точно такими же кроткими и преданными. В общем вышло так, что тот щенок, со временем превратившийся в большую сильную собаку, стал живой связующей нитью между стариком и той женщиной. Ведь эту собачонку Син подобрал как раз в тот день, когда от него ушла женщина, и это отложилось в памяти старика как оставленный ею своеобразный подарок.

Однако и этой связующей нити, в конце концов, суждено было оборваться.

5

После того как по стране развернулось очередное движение, в производственную бригаду, в которой работал старик Син, как и в другие бригады, явилась присланная из уезда рабочая группа. День-деньской крестьяне пропадали на поле, а вечером приходили на собрания, так что времени для себя у них практически не оставалось. Как-то раз в конце одного из таких заседаний выступающий из рабочей группы поверг своим заявлением всех присутствующих крестьян в полное недоумение. Он потребовал в течение трех дней уничтожить в деревне всех собак. Выступающий обосновал это следующим образом:

- Подсчитано, что одной собаке требуется полцзиня пропитания в день. Соответственно, в месяц ей требуется пятнадцать цзиней, а в год - 180 цзиней! Пока не задаешься такой арифметикой, то и не представляешь истинного положения дел, а после подсчетов, можно прийти в ужас. Ведь это практически половина от нормы на человека. Нам сейчас необходимо прокормить людей всей страны, а если к людям прибавятся еще и собаки, то это уже ни в какие ворота не лезет! Поэтому по истечении трех дней все собаки должны быть истреблены. Тот, кто ослушается, будет приравнен к укрывателю классового врага. В таком случае через три дня его собаку убьют представители народного ополчения.

Первое время старик Син не верил в серьезность этого заявления. Будучи крестьянином, он и размышлял соответственно: "Что-то не приходилось слышать, чтобы кто-то позволил собаке себя объедать, тем более, чтобы какая-то страна обеднела из-за того, что народ держит собак. В старые времена даже нищие ходили с собаками". Однако, вопреки всему, в течение нескольких дней крестьяне - хозяева собак один за другим стали забивать своих питомцев. Даже старик Вэй утопил своего пятилетнего черного пса, подвесив его на дерево и подставив ведро с водой. Оказалось, что на собаках можно было еще и разбогатеть. Городские, как только услышали про то, что в деревне убивают

стр. 74

собак, все как один оседлали велосипеды и приехали покупать собачье мясо. За мясо с одной собаки можно было получить три-четыре юаня, если же крестьянам удавалось самим выбраться в город и продать мясо там, то уже только за один цзинь собачатины они могли получить четыре-пять Мао*.

Спустя десять дней во всех окрестных деревнях не осталось ни одного пса, кроме собаки старика Сина. Ополченцы с красными нарукавниками заприметили ее и уже пару раз с винтовками через плечо появлялись в деревне, где жил старик Син.

В этот день четверо крестьян просевали зерно, а когда ветер стих, они скучковались посудачить о том о сем. Как только речь зашла о собаке старика Сина, он раздраженно сказал:

- Даже если станем еще беднее, то это точно не из-за собак! Если уж говорить начистоту, кто из наших деревенских специально кормил своих собак, они же сами себе еду добывали. Лично с моей собакой никаких проблем в этом смысле нет!

Кто-то на это ответил:

- Да вопрос не в том, кормишь ты ее или нет, ты ж, если и кормишь, то своим провиантом, который коммуна тебе выделила! А вот находятся, я слышал, люди, которые заставляют собак таскать домой початки кукурузы с общественного поля.

Эти слова всех развеселили. Старик Вэй заметил:

- Да если бы наши собаки обладали такими талантами, мы бы тут хлеб не выращивали, а пошли бы на жизнь фокусами зарабатывать.

Другой крестьянин, что в свое время увлекался древностью, сказал:

- А я ведь в тот вечер, как вернулся с собрания, тоже задумался, но не над теми цифрами, что приводились, а над тем, про что и старик Син говорит. Действительно, кто же из наших деревенских специально кормил своих собак? Как я мыслю, так последние события связаны с критикой Линь Бяо и Конфуция.

Кроме старика Сина, который все еще хмурил брови, все остальные вновь рассмеялись.

- А вы сами посудите, Конфуций проповедовал четыре основные добродетели: преданность, сыновнюю почтительность, моральную чистоту и долг. Что это, по-вашему, подразумевает? Говоря о преданности, имеют в виду лошадь. Все знают, что лошадь - самое преданное животное. Когда умер князь Гуань**, то его лошадь отказалась от еды. Говоря о сыновней почтительности, имеют в виду барана. Как только ягненок рождается, то тут же коленопреклоняется перед матерью. Говоря о моральной чистоте, имеют в виду тигра. После того, как тигрица рождает потомство и через это познает боль, она уже более не подпускает к себе самца. Ну а, говоря о долге, имеют в виду как раз собаку. И сегодняшняя критика этих догм Конфуция, обернется против тех, о ком я сказал, а начать решили с собак. А как еще по-другому объяснить то, что содержание собаки приравнивается к укрывательству классового врага?

Побитые жизнью мужики, уловив, что подразумевается под этими насмешливо сказанными словами, понимающе улыбнулись. В конце концов, старик Вэй со вздохом сказал:

- Да уж и не говорите. Я вот думаю, наверху и впрямь считают, что собаки объедают народ. У них там сейчас дана установка, получить больше продовольствия, так от этого урожай в один момент все равно не вырастет. Вот и приходится выворачиваться, экономя хоть на чем-то. То ли еще будет. Если наверху и дальше будут упорствовать, то и зерно для рабочего скота придется урезать.

Затем он повернулся к старику Сину и заметил:

- Шутки шутками, а тебе лучше бы поскорее избавиться от своей собаки. Иначе ее убьют те, что из народного ополчения. Они же все как один - выродки безмозглые, позавчера связали торговца семечками, вчера конфисковали инструмент у плотника, тот аж до воя рыдал. Если они явятся сюда, то церемониться не будут, начнут палить из винтовок, понаделают дырок, и тебе даже нормальной шкуры от собаки не останется.

После ужина Син уселся на край кана и стал, причмокивая, покуривать трубку. Собака лежала на полу, она подняла мордочку и, нахмурив нос, принюхивалась к уже знакомому ей запаху табака. Старик выкурил несколько трубок, прежде чем ему в голову пришла идея, как официальным путем добиться защиты для своей собаки. Он обулся, запер ее в хижине и направился к начальнику бригады.

На счастье, дома у бригадира Вэя не было никого из посторонних. Бригадир лежал на кане, а жена его, пристроившись под лампой, прошивала подошвы. Поскольку Син, отродясь не ходил по гостям, Вэй тотчас встрепенулся и поспешил сесть, а его жена поднесла старику стакан воды.

Усевшись, Син, заикаясь, выложил, что не позволит убить свою собаку.

- А я уж думал, что такое стряслось, - смеясь, сказал бригадир Вэй, - подумаешь, собака. Раз сверху поступило такое указание, значит надо убить, и дело с концом.

- И дело с концом? - возмутился старик Син. - Да она ж при мне уже несколько лет, мое сердце не вынесет такого удара. Я даю слово, что не буду просить бригаду помочь с провиантом. Моя собака ест только то, что выделяют на меня.

На это бригадир Вэй вскользь заметил:

- Да дело не в зерне, а в том, что собаки действительно портят посевы.

- Тяньгуй, ну ты-то сам деревенский мужик, и где это ты видел, чтобы собаки портили посевы? Это же не скотина и не птица какая. Ну если позволено держать в доме по курице, то почему я не могу держать собаку?

Жена бригадира Вэя со свойственным женщинам сочувствием поняла старика Сина и тихонечко сказала:

- Ведь так получается, что рядом с дядюшкой Сином и нет ни-

* 1 мао равен 1/10 юаня.

** Имеется в виду Гуань Юй - бог войны в китайском синкретическом пантеоне, герой романа Ло Гуаньчжуна "Троецарствие".

стр. 75

кого, а с собакой можно хоть грусть развеять.

Эти слова еще сильнее разбередили душу старика, и он на полном серьезе выпалил:

- Тяньгуй, я точно говорю, если собрались убивать мою собаку, то сначала убейте меня!

На сердце у троих потяжелело. С лица бригадира исчезла улыбка, рука его, не переставая, перебирала короткие волосы. Он начал понимать те тесные узы, которыми жизнь связала Сина и его собаку, понял он и то, что уговорить его будет совсем не просто. И, сидя напротив этого человека, прожившего с ним в одной деревне не один десяток лет, Вэй почувствовал, как в его сердце вспыхнуло глубокое чувство дружеской привязанности. Вместе с тем в нем забурлили все воспоминания, что накопились за долгие годы, и он, не сдерживая горестного вздоха, сказал:

- Старина Син, у тебя своя боль, это я знаю, но и мне тяжко приходится, и с кем же мне поделиться? Ну раз уж сегодня выдался свободный вечер, давай с тобой посудачим. Ведь я в этой деревне рос у тебя на глазах. В тот год, когда я на отмели пас ослов, ты ходил в батраках у Ван Хая. После Освобождения, когда стали появляться группы взаимопомощи, когда развернулось кооперирование, мы всегда были с тобою вместе. Я в то время был молод и горяч, всем сердцем хотел вести за собой парней на путь равенства и зажиточности. После мне трижды приходилось переживать то взлеты, то падения, это ты тоже знаешь, ни одно движение меня стороной не обходило. Я ведь и не развратничаю, и взяток не беру, а все ради чего? Не ради ли того, чтобы за наших людей заступаться, а в результате меня всегда причисляли к правым. А потом я вывел для себя такую истину: тот руководитель, которым восхищаются подчиненные в его кругу, никогда не будет в милости у тех, кто стоит над ним. А если хочешь, чтобы тобою были довольны, то будь готов заставить народ пострадать. За эти годы я понял, как нести ношу ответственности. Тут следует угождать двум сторонам, если же пойдет крен, то на одной из позиций жди провала. Есть некоторые вещи, которых я тоже никак не в силах уразуметь, но, будучи членом партии, как я могу при своем-то низком уровне действовать вразрез с тем, что приказывают наверху? Знаешь ли ты, что в тот год, когда началась культурная революция, я вместе с ознакомительной делегацией от уезда ездил в Дачжай*? Конечно, следует признать, что народ там трудится хорошо, но я в то же время прикинул: чтобы в Дачжае выращивалось столько кукурузы и зерна, никак нельзя было обойтись без государственных денег для приобретения такого количества техники и возведения стольких инженерных сооружений. А сейчас, когда нас призывают учиться у Дачжая, государство вместо финансовой поддержки заставляет нас самих затянуть потуже пояса, да еще и ставит палки в колеса относительно дополнительных заработков. Кто его знает, если в этом году начнется какое-нибудь движение, то меня, чуть что, начнут критиковать, скажут, превышаю полномочия, перебарщиваю с побочными промыслами, развиваю капитализм. Ты ведь знаешь, что наши плотники, каменщики, сапожники, кузнецы - все сидят без работы, два больших прицепа стоят без дела. С одной стороны, призывают к механизации, а с другой - не дают на это денег. И народу не разрешают зарабатывать, и технику бесплатно не дают, так как же эту механизацию осуществлять? Я думаю, что в этом году нечего и говорить о механизации, ведь даже трудодней нам насчитают меньше, чем раньше. Вот взять тебя, ты каждый вечер можешь чего-нибудь насобирать себе на стол, а табуреток в твоем доме кормить не надо. А у меня ведь здесь во всей бригаде более трехсот открытых ртов есть просят, да и одеть народ нужно. Если люди живых денег не увидят, то на следующий год отдачи не жди. Ты тут о собаке печалишься, а моя печаль - это люди, более трехсот человек!

Бригадир Вэй так разволновался, что, до этого просто сидя на кане, теперь поднялся на корточки:

- Да ты глянь! Этот год протянем, а как придет следующая весна, начнется то одно, то другое. А если люди не захотят работать, как же я смогу их заставить? Все ведь крестьяне-бедняки и низшие середняки, все земляки из одной деревни. Но я так еще размышляю, политическая кампания это завсегда явление временное. Так что как только это поветрие уйдет, мы все-таки займемся дополнительными заработками. В противном случае и мужики обнищают, и механизации нам никакой не осуществить. Лучше тебе не идти на рожон. У нас все так гладко прошло, и если в мелочах сейчас не уступить, то это приравняют к сопротивлению властям. Так что говорю я тебе, убивай собаку. Кампания эта действительно какая-то надуманная, и мне она тоже кажется бессмысленной, но что делать, если наверху ее раздули как наиважнейшую, и тех, кто ослушается приказа, приравняли к укрывателям контрреволюционеров. Начальник рабочей группы, он же член укома, приехав к нам, подсчитал, что в нашей бригаде десять собак. Если мы убьем только девять, то этим самым позволим рабочей группе говорить о том, что наша передовая бригада не может справиться даже с уничтожением собак, а что уж говорить о критике капитализма! По правде говоря, старина Син, если бы дело касалось твоей женщины, то пусть небеса бы рухнули, а я бы тебе помогал и сопротивлялся бы до последнего, даже если не быть мне из-за этого бригадиром. А что до этой собаки, забей ты ее, и дело с концом, пусть наверху останутся довольны, глядишь, после этого в нашей бригаде дела на лад пойдут. А как только все кончится, ты снова возьмешь себе щенка. Ну как, по-твоему?

Поначалу старик Син все это выслушивал нехотя, однако чем дольше он слушал, тем все более проникался. А когда в разговоре была упомянута его женщина, то на старика Сина разом нахлынул целый ворох переживаний. Он

* Образцовый госхоз времен "культурной революции".

стр. 76

знал, что Тяньгуй всегда искренне помогал ему, так мог ли он теперь подвести Тяньгуя из-за какой-то собаки? Он опустил голову и, с силой ударив пару раз ладонями по голове, сокрушенно и вместе с тем решительно произнес:

- Тяньгуй, я не могу тебя подводить, все ты верно говоришь, вели завтра же убить, сам я не смогу.

В эту ночь Син не спал, все сидел с отсутствующим видом на кирпиче у кана и смолил трубку. Собака же, не догадываясь, что это ее последний день, по-прежнему ластилась, положив голову на его ногу. А старик Син поглаживал ее гладкую как атлас спину и вспоминал свое нелегкое прошлое за пол с лишним века. Ему уже доводилось слышать о том, что в эти годы кампаний учиняли расправу над многими городскими служащими, рабочими, преподавателями, артистами. Кроме того, он своими глазами видел, как критиковали деревенского кадровика Вэй Тяньгуя, но он никогда и представить не мог, что наступит такое неспокойное время, когда ему, простому крестьянину, который к тому же больше десяти лет был батраком, будет некуда спрятаться от беды. Сначала его семейному счастью помешала проблема с определением статуса, и вот теперь у него отнимали последнее успокоение, которое у него осталось. Он не знал причин происходящего, лишь слышал, что это вроде как называется "политикой", "классовой борьбой". Он тихонько покачал головой и беззвучно вздохнул; он чувствовал, что такого рода "политика" и "классовая борьба" вещи очень страшные. Он понимал, что в подобной атмосфере жизнь уже более не имела смысла.

Он легонько похлопывал свою собаку, точно она была его ребенком. Мы, простые китайцы, перед лицом неотвратимой беды всегда становимся спокойными и терпеливыми, и старик вот уже в который раз проявлял эти качества. И поскольку он осознал, что жизнь его отныне утратила всякий смысл, то к чему ему было оставлять собаку? Да к тому же выходило, что от этой собаки неожиданным образом стало зависеть будущее жителей целой бригады. Он вслух подумал: "Ты иди вперед, а я пойду следом".

Старик поднял голову, оглядел маленькую комнатушку, желая найти следы пребывания женщины-нищенки. Собственно вся эта землянка напоминала о ней, сверху донизу ею был вычищен почти каждый квадратный цунь*, вымыты все предметы в их доме. Но она ушла, и все замерло, поблекло, словно омертвело, остался лишь глубокий, кровоточащий шрам на его сердце. И все же он вовсе не укорял ее за то, что она тайком покинула его. Он думал, что хорошая, совестливая жена обязательно должна вернуться. К тому же такой ее уход без всякого прощания оставлял ему ниточку надежды, которая эти два года подогревала в нем желание жить, поэтому он был ей только благодарен.

На следующее утро старик хорошенько накормил собаку и выпустил на улицу. Еще не наступил полдень, как он, находясь на току, неожиданно услышал со стороны загона отчетливый, раздирающий звук выстрела. Он знал, что этот выстрел предназначался для его собаки, и его сердце внезапно захлестнуло чувство вины и раскаяния. Когда он прибежал в загон, исполнивший приговор человек уже преспокойно ушел, и там были только дети, окружившие собаку. Она лежала на боку, из-под ее шеи тоненькой струйкой сочилась алая кровь, а взгляд уже остекленевших глаз, выражая такую же тревогу, как и глаза той нищенки, был устремлен в лазурный небосвод.

Понурив голову, старик стоял возле трупа собаки, все его тело сотрясалось от рыданий.

6

Вскоре после того, как рабочая группа завершила свое задание и была отозвана, в деревне и в самом деле потихоньку снова стали заниматься дополнительными промыслами и личным хозяйством. Более того, из окрестных деревень уже снова можно было услышать далекий лай собак. Однако собаку старика Сина нельзя было воскресить, да и сам он день ото дня стал сдавать. Спустя несколько месяцев он уже не мог ухаживать за собой, вести домашнее хозяйство и всецело зависел от соседей, которые его подкармливали.

И этой зимой в один из самых холодных дней, когда соседям показалось странным, что старик вплоть до полудня сидел взаперти, они взломали дверь в его одинокую хижину и обнаружили старика уже мертвым, его тело, вытянувшись, лежало на кане.

Одни говорили, что у него были проблемы с сердцем, другие, - что уже подошел возраст, кто-то даже говорил про рак, лишь Вэй с горечью сетовал:

- Нелады в политике - проводят критику Конфуция! Нелады в производстве - забивают собак! Недостаточно расправы над людьми, так добрались до скотины! Если бы собака старика Сина была жива, она давно бы уже позвала нас на помощь.

Эпилог

Прошло три с половиной года, когда почтальон из этой коммуны Сяо Ян получил письмо с Севера Шэньси, адресованное "старику Сину из пятой производственной бригады". Сяо Ян, не раздумывая, наклеил на конверт ярлык "адресат умер, вернуть отправителю" и отослал письмо обратно. Позже, когда в перерыве одного из собраний коммуны его участники собрались перекинуться новостями, Сяо Ян рассказал о том письме. Вэй Тяньгуй, ставший к этому времени партсекретарем объединенной бригады, услыхав об этом, огрел Сяо Яна по спине и разругался:

- Вот отродье! Что ж ты письмо-то не распечатал. Наверняка это та побирушка прислала. Теперь не знаем, как там она живет. А то ведь на складе пятой бригады до сих пор стоят два ящика с вещами, что остались после старика Сина.

Госхоз Наньлян, октябрь 1979 г.

Перевела с китайского О. РОДИОНОВА (Восточный факультет СПбГУ)

1 цунь равен 3,33 см.