Я сижу перед большим зеркалом в салоне для новобрачных в фешенебельной бейрутской гостинице. Известный парикмахер укладывает мне волосы. Я читала в газетах о его скандальных связях с дамами из общества. Он красив, и после того, как у меня закончится скучный и нудный медовый месяц, я, пожалуй, заведу с ним роман. А почему бы и нет? Ведь я тоже стану дамой общества, как и мои предшественницы. Хотя нет: я красивее и моложе. А мой муж, крупный коммерсант, ведущий дела за границей, гораздо богаче, чем их мужья.

(...Зачем ты позвала меня в тот вечер, Алия? Почему ты захотела, чтобы я стала свидетелем твоей страшной смерти? Твои родственники набросились на тебя, словно семейство людоедов: отец с кинжалом в руке, брат с пузырьком димола, который он сует тебе, заставляя выпить, а мать спешит на балкон, чтобы закрыть окно. Я же спряталась в темноте на балконе, на который перебралась с балкона моей комнаты, примыкающей к твоей, когда услышала

Перевод сделан по: Гаде ас-Самман. "Бейрутская дева - 1973". (В сб. "Гибель старых гаваней". Бейрут, Маншурат Г.ас-Самман, изд. 7, 1992, с. 149 - 166.)

стр. 68

твой голос, звавший меня. Через отверстия в деревянной перегородке я увидела, как блеснули твои глаза, когда ты по собственной воле выпила яд. По блеску твоих глаз я поняла, что ты приняла яд, потому что сама хотела этого. Так же, как ты пошла к Васиму во второй раз, потому что ты тоже сама хотела этого. Ты выпила весь пузырек...

Почему ветер был такой холодный, пронизывающий до костей, до самых нервов? Он напомнил мне о том, как же холодна могильная земля, в которой ты завтра окажешься. Прошло несколько минут, и в дверь нашей квартиры постучали твои отец, мать и брат. Я думала, что они раскаялись в содеянном, пришли просить помощи, позвонить по нашему телефону и вызвать "скорую", чтобы спасти тебя... Однако они вошли как обычно. Твоя мать сказала моей привычное: "Мы пришли посмотреть по телевизору передачу..." Ни у кого из твоей семьи не было на лице выражения боли. Даже наоборот. На их лицах была удовлетворенность от сознания исполненного долга. А глаза твоего отца блестели так же, как в тот день, когда он вернулся домой после совершения хаджа. Передача называлась "Честь девушки" или что-то в этом роде. На экране появился ведущий, Васим, и стал спокойно и подробно, в своем стиле, вести передачу, не зная, что в эту самую минуту умирает женщина из-за того, что она полюбила его, и потому, что отказалась назвать его имя.

Зачем ты позвала меня в тот страшный вечер, Алия?.. Одинокий резкий крик пересилил шум ветра и бури. Твоя семья уселась смотреть телевизор. Я сидела, окаменев, не в состоянии пошевельнуться. Я смотрела на Васима, скрывая нашу общую тайну, нашу общую любовь. Несмотря на громкий звук телевизора и комментарии наших матерей, мне казалось, что я слышу, как ты умираешь там, в своей комнате, и, может быть, стучишь в стену, разделяющую твою комнату и мою. Пытаешься передать мне послание, подобно заключенным, перестукивающимся в своих застенках. Я поняла это послание...

Не знаю, как я не закричала?.. Как не бросилась тебя спасать?.. Как стала соучастницей преступного укрывательства виновных?.. Как могла молчать, не двигаясь с места?.. Мне казалось, что в голове у меня как в преисподней поднимаются клубы черных испарений, что она расколота, и адское пламя черной тучей обволакивает мой мозг. Я знала, что твое тело сотрясается в конвульсиях, как упавшая на лед птица, подстреленная охотником, который не удосужился даже подобрать добычу. Вместо того чтобы бежать тебя спасать, я бросилась на кухню готовить твоим родственникам кофе, как пристало поступать идеально воспитанной девушке, которая знает законы гостеприимства. Я положила в кофе много сахара, много...

Я не осмеливалась уйти в свою комнату. Я не решалась снова перепрыгнуть со своего балкона на твой. Я не могла набраться храбрости увидеть тебя остывшей, угасшей или услышать твои последние слова. В эту минуту я словно увидела миллионы ножей, которые держат наготове в своих руках мужчины по всей нашей стране. И миллионы пузырьков димола на складах, приготовленных для убийства женщин и уничтожения мышей. Я впервые осознала свое положение... Черное облако целиком поглотило меня...)

Моя мать энергично растирает мне ноги, время от времени издавая традиционные пронзительные крики радости. Она приготовит вкусное угощение для мужчины, который будет владеть мной и удобно расположится в моем теле... Я смотрю на ее руки и знаю, что она могла бы принести пузырек димола и заставить меня однажды вечером выпить его. Мой отец, который спешит по вестибюлям гостиницы, чтобы скорее разрезать своим небольшим ножом упаковку подарков и время от времени выражать громкими возгласами свое удовлетворение и восхищение ценными дарами, мог бы направить тот же самый нож мне в грудь, если бы я... Если бы я быстро не поняла суть игры и не научилась ее правилам. Если бы меня не обволокло черное облако. Если бы я не скрыла от них правду. Правду? Кому нужна правда? И потом, в чем она, правда? Действительно ли мы полюбили Васима? Была ли наша любовь настоящей? Или мы вошли в его квартиру под влиянием призывов той писательницы, откликнувшись на ее зов все отдавать ради любви, бороться, жить по истине? Полюбили ли мы Васима или мы полюбили бунт, или тот мир, к которому призывала писательница Лина? (Мы тайно купили ее книгу и спрятали от родных среди других книг.) Наши семьи однажды смотрели интервью с ней по телевизору. Она говорила о необходимости сделать женщину свободной, о сексуальной революции, о праве женщины наравне с мужчиной любить, курить... А ее цыганские волосы!.. Мой отец сказал, что цензура должна запрещать к показу такие аморальные вещи. Отец Алии удивился, как это ее именуют писательницей, столь скверно воспитанную женщину, о чем свидетельствует уже то, что она курит. Они не ложились спать до тех пор, пока не написали письма протеста на телевидение и в одну из газет. Они предостерегли нас от чтения ее книг - ни единой буквы, написанной ею, -под страхом сурового наказания: запрета учиться в университете. И это после того, как мы успешно поступили туда после напряженной борьбы, продолжавшейся все лето. С начала учебного года прошло не более месяца, а нам уже так хотелось отдохнуть от упорного труда... Мы принялись за чтение книги Лины. С ее страниц вставало солнце. Каждая строчка дышала призывом к жизни, к обретению опыта, к любви, к освобождению от нашего социального оцепенения, которое мы принимаем за жизнь. Это был призыв к подлинной жизни. В противном случае лучше смерть...

И тут появился Васим. Мы увидели его на балконе дома "Аль-Бустан", что напротив университета. Мы стали выбирать места в том ряду, откуда могли бы следить за его окнами с фиолетовыми шторами, которые опускались обычно после того, как на его балконе появлялась очередная красотка, и они распивали по бокалу виски (тогда мы думали, что это лимонад). Затем окна всегда зашторивались более чем на час. Мы забывали о том, что делалось вокруг нас, давали волю фантазии и воображали, что происходит за фиолетовыми шторами. Шторы сначала слегка шевелились, наше дыхание учащалось, мы пребывали в сильном волнении. Потом они дрожали, неистовствовали, безумствовали, и мы тщетно пытались справиться с охватывавшим нас яростным пламенем, ко-

стр. 69

торое буквально бушевало в каждой нашей клетке... Наконец, шторы успокаивались. Он поднимал их, и этот звук казался нам оглушительным треском рвущейся ткани, словно ножом прошлись по полотну палатки. Спектакль, в котором мы, сами того не сознавая, были невольными участниками, заканчивался. Однако мы, пожалуй, дрожали и трепетали больше, чем та, которую он обнимал там, за занавесками. Мы были такими зрителями, которые сопереживают героям пьесы даже сильнее, чем сами актеры.

Поэтому, когда мы случайно встречали его у входа в здание, мы улыбались ему робко, приветливо, но и со страхом: ведь мы были партнерами по одному сластолюбивому действу. Мы вглядывались в его лицо, а его глаза смотрели с напускной скромностью и театральной любезностью. Такой взгляд обычно бывает у знаменитостей, когда их рассматривают, словно говоря: "А мы вас узнали".

Вот почему, когда он осмелел и пригласил нас к себе выпить чаю, пока не начались занятия - а оставалось три минуты, - его голос звучал вполне спокойно. В нем даже чувствовалась какая-то скука и высокомерие. Мы поднялись к нему без всяких колебаний. Мы умирали от желания увидеть: что там такое, за фиолетовыми шторами? Посмотреть на то место, где мы мысленно обнажаемся, целуемся, уступаем, стыдимся, одаряем, стонем, задыхаемся и содрогаемся, находясь при этом на своих скучных занятиях в университете.

Мы вошли. Помещение не разочаровало нас. Это была фиолетовая "ракушка". Стены, диваны, освещение - волшебная смесь черного и фиолетового. Музыка, как и свет, лилась непонятно откуда. В спальне - стены фиолетовые, как шторы, потолок черный, черное покрывало на кровати и фиолетовый шелк на подушках.

Это был необыкновенный, удивительный сон... Сон, в который мы обе, Алия и я, погрузились вместе со своей невинностью. Невинность, которой еще не знакомо желание обладать единолично и монополизировать. Невинность, еще не потерявшая способность делиться с другими, как маленький ребенок, который не плачет из-за того, что солнце светит не только ему одному. И так, Алия отправлялась на занятия, а я шла к Васиму, на следующий день мы менялись местами!

Он спросил меня: "Ты девственница?" Я удивилась: "Разумеется, а что?" Казалось, он чувствует себя в неловком положении, лицо его приняло досадливое выражение. Но скоро он сказал: "Это не имеет значения. Мы примем меры. Не бойся, я буду осторожен".

На следующей неделе Алия сообщила мне, что он задавал ей такой же вопрос. И тоже был раздосадован.

Между тем вышла новая книга писательницы Лины. Мы купили и прочитали ее. Через неделю Алия призналась мне: "Марьям, я больше не девственница". Я сказала: "И я тоже". Однако это меня не заботило. Меня занимало то, что я вдруг впервые заметила, что фиолетовое ложе, которое было предметом моих грез, летящей вместе со мной звездой, стало издавать подо мной резкий скрип. Банальный скрип железной кровати.

Месяц спустя Алия поделилась со мной: "Васим не желает меня больше видеть. Говорит, что хочет, чтобы я вернулась к занятиям, потому что скоро начнутся экзамены". Я сказала: "Я тоже заметила, что он охладел".

Прошла неделя. На балконе его квартиры опять стали появляться девицы, а шторы снова стали опускаться и сотрясаться. Пока не пришла она. Известная актриса. Мы сидели на занятиях, когда увидели ее в первый раз. Нам показалось, что мы узнали ее, что мы видели ее в одной телепрограмме. В тот вечер мы впервые познали чувство ревности. Странно, но раньше реальные люди казались нам какими-то ненастоящими и поэтому не могли вызвать в нас ни любви, ни ревности. И наоборот, тех, кого мы видели на экране, а также героев рассказов и романов, мы воспринимали как реальных, и поэтому ревновали их и любили. Ни одна из женщин, то и дело появлявшихся у него на балконе, не вызывала в нас ревности. Они были для нас ненастоящими.

А эта девушка, которую мы видели исполняющей роль, относилась к категории романных героев, к таким, как героини рассказов Лины. Для нас она была настоящей, а не иллюзорной.

Мы испытали муки ревности. Мы страдали.

Не знаю, как мне пришла в голову эта мысль. Просто мы сильно мучились. И нужно было, чтобы кто-то нес ответственность за наши переживания. То есть кто-то помимо нас. И я предложила: "Давай пойдем к Лине. Это она отвечает за то, что произошло". Алия, погруженная в свои мысли, возразила: "Нет, Марьям, я не думаю, что за это отвечает Лина. Но в любом случае давай сходим. Я хочу познакомиться с ней и поговорить".

Дом Лины был небольшой, скромный. Его можно было бы счесть бедным, если бы не красивый вид на море, открывавшийся из окон. Мебели не было никакой. Одни бумаги, книги и пластинки, набросанные на паркет оливкового цвета, да постель с ковриком из кроличьих шкурок на полу в углу этой студии, довершавшая картину царившего вокруг беспорядка.

Лина была красивой. Она выглядела не намного старше нас. Мы вошли. Мы чувствовали себя в замешательстве и не произносили ни слова. Мы стали перешептываться. Тогда Лина резко сказала: "Извините, но меня ждет работа, которую я должна закончить для журнала, где я работаю. Я не могу терять время, пока вы закончите шептаться. Что вы от меня хотите?" Я вдруг выпалила: "Это вы отвечаете за то, что мы потеряли! Это - Алия, а я - Марьям, и мы обе больше не девственницы. А пошли мы на это под влиянием ваших слов и наставлений. Что вы скажете нам теперь?"

Лина разразилась смехом. Отсмеявшись, она спокойно выслушала историю, которую мы ей поведали. Затем спросила: "Значит, проблема в том, что вы потеряли мужчину, которого обе любите, потому что подарили ему себя? Это вещь естественная, через это неизбежно проходит каждая свободная девушка в нашем нынешнем переходном обществе. Восточный мужчина по-прежнему боится женщин, которые дарят ему себя. Он продолжает считать эту любовь и этот дар распущенностью, и поэтому он женится не на той, которая любит его и дарит ему

стр. 70

себя: он предпочитает ту, которую он покупает, потому что это дает ему большее ощущение собственнических прав и большую уверенность. Выход? У нашего поколения нет выхода. Женщине не остается ничего другого, как снова и снова переживать это жуткое испытание. И так до тех пор, пока мужчина не достигнет духовной зрелости и его чувства не обретут человечность".

Алия стала терять терпение: "Я больше не девственница. Вы понимаете, что это значит? Если в моей семье узнают, меня убьют!"

Я со слезами поддержала подругу: "Мы потеряли девственность. Вы что, не понимаете, что это для нас значит?"

Лину охватил новый приступ смеха. Она налила себе бокал виски. Выражение лица ее изменилось, в глазах появилась какая-то глубинная, подлинная печаль. Она спросила с пренебрежением: "И в этом вся проблема? Какие пустяки! Я думала, что ваши страдания глубже. Значит, все дело в вашем целомудрии. То есть, если вы снова станете непорочными, вопрос о моей ответственности отпадет. И ваши муки закончатся?"

Алия воскликнула: "Ну конечно!" Лина продолжала: "Глупышки! Вы что, не знаете, что современные технологии решили проблему восстановления девственности? И что любая проститутка из квартала аль-Мутанабби может вернуть ее себе за 300 ливанских лир? Современная медицина нашла решение проблемы: врач может зашить ваши разрывы, если повреждены именно телесные покровы! Я-то думала, что вы плачете из-за более глубоких ран - в плоти самой души, в ткани ее нервов. А у вас пустяковое дело".

Она сняла телефонную трубку со словами: "У меня есть знакомый врач. Он сделает вам операцию за мой счет и сохранит все в тайне". Я растерянно спросила: "И никто не узнает?"

Она насмешливо ответила: "Разумеется, никто. Даже если мужчина, который в будущем захочет тебя купить, приведет врача и священника, чтобы удостовериться в том, что ты чиста и непорочна. Никто. Может быть, опытный врач, имея необходимые инструменты, и сможет обнаружить следы операции. Но пока дело не получило огласку, и сведения о таких операциях не вышли наружу, вам ничто не угрожает. Так что спешите заключить сделку и выйти замуж. Да уж, думаю, что арабский мужчина отныне и впредь будет вступать в брак под руководством и при содействии священника и врача-специалиста, который станет производить для него осмотр "товара"! Однако в тот день, когда медицина достигнет совершенства в проведении таких операций, - а он весьма близок, - арабский мужчина должен будет пересмотреть свои моральные критерии, по которым он оценивает женщин, деля их на "честных" и "нечестных".

После короткого телефонного разговора она написала нам на листке адрес доктора, номер его телефона и добавила: "Вы спросите его: "Когда можно прийти заштопать порванные чулки?" Это "пароль". Расходы я возьму на себя. Но у меня одно условие: после операции вы сообщите мне, действительно ли проблема для вас решена.

- Зачем вам это?

- Затем, что я хочу знать, для кого я пишу, кому слагаю свои псалмы! Хочу знать, кто вы. Домашние животные, которые и в самом деле заслуживают того отношения, которое встречают со стороны общества?

- Почему?

- Потому что если все ваше существование, все ваши чувства - это чувства скупого купца-еврея, у которого есть только один товар, и сама жизнь которого зависит от выгодной продажи этого достояния, если вас это устраивает, то я готова порвать эти вот страницы, которые я написала, вместо того, чтобы отдать их в типографию. Совершенно очевидно, что вы ошибочно поняли то, о чем я писала в своих книгах. Вы решили, что я подстрекаю вас к тому, чтобы поставить на карту свой "капитал". В то время как я, если и подстрекаю, так только к тому, чтобы вы оберегали свою человеческую природу.

Мы расстались. Она сдержала свое обещание, врач тоже сдержал. Но не все стало как прежде.

После операции Алия заболела. Я думала, что это из-за действия наркоза, а также чувства стыда: медсестра смотрела на нее с таким презрением, и врач таил за своей молчаливостью язвительную усмешку. День ото дня положение ухудшалось: у нее был такой униженный вид. Как-то она вдруг призналась мне: "Я больше не могу выносить этот позор. И начался он в тот день, когда мы согласились на операцию, а не раньше, как мы это воображали!" Однажды она не появилась на занятиях, и я увидела в окно, что в квартире Васима колышутся опущенные фиолетовые занавески. В моей голове мелькнула страшная догадка...

Вечером она пришла, мокрая от дождя и слез, и заявила: "Все, кошмар кончился: я избавилась от результатов операции. Я вернулась к Васиму!"

Я почувствовала зависть к подруге: сама-то я не решалась поступить так же. Я, как и она, была в угнетенном состоянии. В душе я испытывала к себе презрение. Я не знала, как долго смогу сопротивляться своему страху перед ножом или кинжалом.

Каждое утро я спешила за газетой, чтобы прочитать страницу криминальной хроники. Прежде всего, я выискивала сообщения о преступлениях чести и погружалась в чтение подробностей того, как брат убил сестру, вскрыв ей вены, рассматривала фотографию жертвы, и в каждой несчастной видела себя. Или как брат заколол ножом двоюродную сестру, выпил глоток ее крови, а потом горделиво и с достоинством направился в полицию. Я прочитала о том, как некая мать и другие родственники зарезали девушку, отделили голову от тела и в мешке отвезли в деревню, чтобы предъявить ее старейшинам как свидетельство того, что они пекутся об общественном благонравии. Я представляла, что это меня убили как жертвенное животное, мою голову отрезали, мое тело искромсали. Я чувствовала, будто все оно покрыто кровоточащими ранами. Так я проводила день: терзаясь и словно истекая кровью. Мой страх за Алию усиливался день ото дня.

Однажды я обратила внимание на то, что живот Алии заметно округлился. Я со смехом сказала ей: "Тебе пора садиться на диету!" В тот вечер я услышала, как она кричала мне с балкона: "Марьям!.."

(...Зачем ты звала меня, Алия? Ты хотела, чтобы я увидела твою жуткую смерть? Стала свидетелем того, как твоя семья, будто памятуя об обычае древних

стр. 71

арабов закапывать новорожденных девочек заживо в песках пустыни, умерщвляет тебя? Песок тучей взметается вверх, засыпает мне глаза. Сквозь пелену песка и слез я вижу, как ты глотаешь ядовитое зелье, а твоя мать торопливо идет закрывать окно, чтобы никто ничего не увидел. Тебе пришлось умереть, чтобы не родилось повода для скандала. Почему ветер был таким холодным, пронизывающим плоть до костей, до самых нервов? Таким же ледяным, как настороженные взгляды родственников жениха, устремленные на невесту, когда жених выходит к ним утром с куском полотна, запачканным кровью. Жители деревни бьют в барабаны, и начинается традиционный древний танец вокруг жертвенного животного, окропленного кровью, - веселье с печатью тоски.

Почему я тогда застыла в неподвижности, а в голове у меня клубились черные испарения, словно в мозгу образовалась трещина, через которую стал вырываться чадный дым адского пламени?..)

"Надень платье, невеста. Жених хочет тебя видеть", - говорит его мать. Я наряжаюсь в белое платье, украшенное кружевами, которые стоили моему жениху, торгующему за границей, больше, чем жалованье моего отца, честного служащего, полученное за всю жизнь вместе с его пенсией! Белое одеяние невесты. Меня удивляет, что девушки стоят перед витринами магазинов и рассматривают его с нетерпеливым волнением. Их глаза блестят сияющими бликами праздничных воздушных шариков. Они и не подозревают, что разглядывают свой саван... Лина! Я должна видеть Лину и уговорить ее написать статью с призывом к девушкам на выданье устроить своего рода забастовку против обычая надевать белое свадебное платье, поскольку на самом деле это не более, чем обертка для упаковки товара. Это в лучшем случае. По преимуществу же это белый саван смерти. Для меня этот наряд стал не саваном, а одеянием палача, который он надевает, когда готовится привести в исполнение приговор в отношении осужденного. Много приговоров я приведу в исполнение. По-своему. Если Алия сочла для себя приемлемой роль жертвы, то я предпочитаю быть палачом. Она сбежала от отвращения, а я принимаю грязные правила игры. Их правила. И я снова побеждаю. С тех пор, как меня окутало то темное облако, оставив у меня во рту привкус пепла, я стала понимать язык их мира. И научилась разговаривать с ними. Да, я буду дамой общества первого сорта. Газеты станут расписывать мой свадебный наряд и мою элегантность. Ко мне устремятся журналистки, и я буду выступать с речами по вопросу семьи и брака, о формуле семейного счастья, заполняя газетные полосы рассуждениями о достоинствах супружеской верности. Я, может быть, даже нарисую картину, испятнав полотно красками, и, может быть, стану известной художницей-абстракционисткой.

Ах, добро пожаловать, дорогой жених! (Товар готов.) Мать нашептывает мне в ухо: "Слушай, дочка. Проси у него сегодня ночью, чтобы он записал на тебя дом. Не надо откладывать: лучше сегодня, чем завтра. И лучше завтра, чем послезавтра. Вытягивай из него все, что можешь, пока он увлечен тобой. Мужчинам быстро все надоедает. Причем богатые остывают быстрее, чем бедные. А у женщины крылья подрезаны. И шанс ей дается только один раз". Я отстраняю ее. Провожаю из комнаты.

Мой жених стоит на пороге и разглядывает меня. С тех пор, как меня обволокло черное облако, я все поняла. И даже больше. Бедная моя мать, как она простодушна и примитивна. У меня ведь университетское образование. У меня мышление зрелого человека. Я могу стать еще злее, если ни один человек не даст мне возможность быть иной...

И потом я красивая, молодая.

Пожалуйте сюда, ваше превосходительство господин Шаххаль-бек. Да-да, рассматривайте меня получше. Вы надеетесь увидеть, что ваша невеста Марьям непорочная - сама невинность? Нет-нет, прошу вас обойтись без поцелуев, разве что в щеку. Вот так. Он заметил, что я стыдливо, как невинная девушка, краснею.

Тебе это доставляет удовольствие, я знаю. Возбуждает страсть немедленного обладания. Со времени самоубийства Алии - я не говорю ее "убийства", потому что воспитанная девушка не называет вещи своими именами, - я повидала многие шторы во многих квартирах: красные, синие, зеленые, желтые. А многочисленные мужчины были все словно на одно лицо. Моя девственность распаляла их больше, чем когда-то мой дар впечатлил Васима. Для них это было сродни жажде обладания опечатанным товаром, вскрытию конверта с долгожданным письмом. Я нарочно решила поставить на пригласительные билеты на свою свадьбу печати красным сургучом. В Бейруте заговорили о них с восхищением, и богатые семьи стали заимствовать у меня эту идею. Да, именно так: пригласительные билеты с красной сургучовой печатью. А печать - древний, непонятный, тайный язык. Я приглашала их к себе на свадьбу. Я - технологически целомудренная девушка, а они - племя первобытных людей, которые по-прежнему стоят у дверей в ожидании тряпки, выпачканной кровью, с которой жених выходит к ним утром, успокаивая собравшихся - все в порядке. О, как я издевалась, как смеялась, когда надписывала адреса на приглашениях! Как я еще посмеюсь!

Шаххаль-бек, стыдно. Не надо протягивать руки к моей груди. Я знаю, что выставила ее, чтобы она хорошенько виднелась из платья. Но ведь это - один из способов показать товар по примеру лавочников с улицы аль-Хамра*.

А трогать товар руками в цивилизованных странах запрещается. И вы, конечно, знаете об этом, коль скоро проводите лето в Лондоне, а зиму в Монте-Карло. Да-да, трогать товар не разрешается, сделка еще не состоялась, все должно идти своим чередом. Ах, как вы часто и тяжело дышите, вы еще не так задышите! Поберегите свои легкие, боюсь, вы сейчас скончаетесь, а сделка еще не заключена. Повремените, пока мы не подпишем бумаги, чтобы я могла получить причитающееся мне вознаграждение за исполнение своей роли в спектакле. Да, я кокетничаю с вами, Шаххаль-бек. Я знаю, вы любите такое обхождение, кокетничаю и делаю вид, что боюсь вас. Что скажете об этом взгляде пылкой страсти, смешанной с наивным страхом, которым мои глаза смотрят на

* Главная торговая улица в Бейруте. (Прим. ред.)

стр. 72

вас из-под искусственных ресниц и толщи сурьмы? Потрясающе, не правда ли? Доказательством служит то, что вы достаете платок и начинаете вытирать пот. Спокойно, пятидесятилетний юноша, точи свой нож с выдержкой и самообладанием. Похоже, ты потеряешь терпение быстрее, чем поставишь свою подпись. Я знала, насколько я красива, но не сознавала значения невинного, простодушного выражения на красивом лице и того, насколько он лишает арабского мужчину стойкости и сдержанности.

Ты спрашиваешь меня, какой бы я хотела подарок к свадьбе? Ах, кольцо с бриллиантом было великолепным, но мне хотелось бы, право, я стесняюсь об этом сказать... Нет-нет, не настаивай, я стесняюсь.

Похоже, ты веришь, что я способна умереть от скромности. Ну хорошо, я открою свое желание, только наберусь духа. Вот. Напротив университета стоит дом, он называется "Аль-Бустан", с меблированными комнатами для сдачи в аренду. Я хочу, чтобы ты купил его для меня. Весь дом.

- Пожалуйста, какие пустяки. Всего лишь дом? Такая красота и только лишь дом?

Входит моя мать, которая, конечно, подслушивала за дверью. Шаххаль-бек спрашивает меня, почему именно этот дом. Я отвечаю, что, когда я сидела на занятиях, всегда чувствовала крайнюю усталость от уроков. Ведь девушка, Шаххаль-бек, создана для дома, а не для учебы в университете вместе с мужчинами.

Он одобряет: браво, молодец, продолжай.

Я продолжаю: "Я сказала своей покойной подруге Алие: "Алия, вот если бы я стояла вместо той соседки на балконе, гладила по головкам своих детей и готовила кушанья супругу!" Сцены семейной жизни, которые я видела в этом доме, впервые открыли мне глаза на то, как это замечательно - иметь семейное счастье. И если бы не это, я не согласилась бы на брак, и мы бы не поженились, а я бы продолжала учиться в университете". Шаххаль-бек восклицает: "Дом твой!" Он разговаривает с моей матерью и нашей соседкой, матерью Алии: "Прекрасное воспитание! Эта девушка - настоящее сокровище. Пойду встречу гостей. Поторопись, дорогая".

Я - сокровище. Да только такое, которое впору проклясть самыми последними словами. Я - вырванный глаз, прежде взиравший с сурового лика божества, источавшего запах крови, испускавшего волны язвительной насмешки.

Я прошу мать: "Выйдите, ты и соседка, я хочу побыть немного одна".

Мой голос, мой новый голос, который я впервые слышу, звучит строго, бесстрастно, повелительно.

Этот тон удивляет и мою мать, но она беспрекословно выходит из комнаты: ведь ее дочь стала такой богатой и важной.

Бегу к телефону. К счастью, эта гостиница высокого класса, так что можно сразу же услышать голос "центральной". Набираю номер Васима. Слышится его ленивый голос. "Васим, здравствуй, это Марьям. Помнишь меня?"

Он отвечает с почтением, которого я никогда не слышала от него прежде: "Марьям, конечно-конечно. Здравствуйте, мадам Шаххаль. Примите искренние поздравления". Прервав эту лирику, я сообщаю: "Завтра утром я отправляюсь в свадебное путешествие и вернусь через две недели. Я хочу, чтобы мы встретились. Как когда-то... Проблемы с девственностью и риск беременности теперь отпали, а мой муж - человек очень занятой и поэтому часто уезжает".

Он соглашается: "Разумеется, я бы желал этого. Где мы встретимся?"

Я говорю: "В моей квартире".

- В вашей квартире?

- Я имею в виду, в твоей квартире. Дело в том, что все здание теперь принадлежит мне. Муж купил его для меня. В качестве свадебного подарка. Кстати о подарках. Я привезу тебе из Европы дорогие галстуки, и ты будешь надевать их для меня, на телевизионные передачи.

Подобострастно-нежный голос отвечает мне: "Слушаюсь, госпожа".

- И еще, я хочу, чтобы ты подыскал себе другую квартиру. Эта мне нужна для моих личных дел.

- Слушаюсь, госпожа.

"Слушаюсь, госпожа". Сколько еще раз услышу я эти слова после сегодняшней ночи, сколько голов склонится, чтобы поцеловать мне руку. Весь Бейрут будет у меня на свадьбе. Отныне Бейрут тугих кошельков и сверкающих витрин на долгие годы припадет к моим ногам, до тех пор, пока не увянет моя красота. И даже когда она увянет, он по-прежнему будет у моих ног: на этот раз до тех пор, пока не иссякнут мои капиталы. Я часто видела в газетах фотографии женщин с лицами мумий, вышедших из своих могил. Обвешанные драгоценностями, закутанные в меха, они, тем не менее, появлялись в обществе, а вокруг них кружили молодые мужчины. Бедные они, бедные... Да, Бейрут останется у моих ног, пока я буду соблюдать правила игры. Я разбираюсь, где красный, а где зеленый сигнал светофора, при котором они заводят знакомства. И я знаю, как купить зеленый свет, когда мне этого захочется.

Но вот Лина...

Я позвоню ей. Не знаю почему, но я чувствую потребность сообщить ей, чем же закончилась история. И потом она сама просила меня об этом. Я расскажу ей о своем триумфе и о том, что Алия дезертировала. Звоню ей. Долго рассказываю. Мать стучит в дверь. Я рассказываю. Мать зовет меня из-за двери. Я все-все рассказываю Лине. Мать открывает дверь и входит, сердясь. Лина отвечает мне только одно: "Два ничтожества. Ты и твоя Алия. А ты еще и презренное ничтожество".

Вот я сказочной королевой спускаюсь по лестнице к собравшимся гостям. Вот я иду сияющая. Сверкают вспышки фотокамер. Слова Лины мучают меня.

Потом, после медового месяца, я куплю издательство, которое печатает ее книги, и журнал, в котором она пишет статьи.

Я выгоню ее.

Да-да, аплодируйте мне. Разве вы не видите, какая я очаровательная и лучезарная? Я, бейрутская дева - 1973.

(Ах, надо не забыть позвонить перед отъездом симпатичному парикмахеру, назначить ему свидание и дать адрес моей фиолетовой квартиры...)

Перевод с арабского Н. ШУЙСКОЙ