Гамаль аль-Гитани (родился в 1945) - один из самых известных современных арабских прозаиков, автор многих романов , в том числе нашумевшего в свое время "Аз-Зейни Баракат" (1971', русский перевод Т. Кузьминой, 1986) и рассказов (на русский язык переведены "Ракета "земля-земля", "Поминание славного Тайбуги, защитника обиженных", "Трамвай", "Отель"). Начинал литературную деятельность в рядах писателей египетской "новой волны" 60-х годов XX века, ставивших своей целью создание новых повествовательных форм, адекватно передающих дух времени. Одним из первых, вслед за Нагибом Махфузом, которого Гамаль аль-Гитани считает своим учителем, обратился в творчестве к традициям средневекового арабского культурного наследия. Стилизованные под жанровые формы известных памятников арабской литературы (историографической, географической, суфийской), его произведения всегда остро современны по своей социально- политической и нравственной проблематике. Часто Гамаль аль-Гитани пишет, не прибегая к стилизации.

Легко догадаться, о посещении какой страны пишет аль-Гитани в предлагаемом рассказе.

Имя его не было мне незнакомым, оно иногда мелькало в журналах и на литературных страницах газет под стихами или критическими статьями о чьих- либо стихах. Я особо не вчитывался в то, что он писал, - так, один из многих пописывающих то стихи, то прозу, печатающихся, издающих даже книги, но все это без блеска, без вдохновения.

Он встречал меня у трапа самолета с широкой улыбкой, которая должна была показать, как он рад встрече со мной. Ведь он, ко всему прочему, еще и чиновник министерства информации, и ему предстоит сопровождать меня все дни моего пребывания в стране. Я заверил его, что полет прошел нормально и что по времени рейс очень удачный. Он сообщил, что это самолеты нового образца, впервые выпущенные на трассы региона. Национальная компания получила их в рамках общей программы, выполнение которой вменено в обязанность всем правительственным организациям по указанию вождя... "Да сохранит его Аллах", - добавил он скороговоркой.

Я ничего не ответил, но про себя подумал: ну вот, началась пропаганда. Подобными же словами он встречает всех приезжающих или приглашенных на проводимые здесь симпозиумы и конференции.

Формальности не заняли много времени. Офицеров службы паспортного контроля он называл по именам, а когда мы вошли в зону таможенного досмотра, закивал головой сотрудникам, одетым в полувоенную форму. Я спросил, далеко ли от аэродрома до города, он сказал, что далеко, около сорока километров.

Я выразил удивление и сожаление, зная, как любят чиновники жаловаться на трудности своей работы, а при более близком знакомстве и намекнуть на низкое жалование и жесткое лимитирование расходов.

Потом спросил, как часто приходится ему ездить на аэродром. С грустной миной на лице он сообщил, что случается проделывать этот маршрут и по три-четыре раза в день, а во время больших фестивалей, да при том, что гости прибывают из разных концов света в разное время, некогда и поспать - удается лишь вздремнуть урывками по дороге на аэродром. Тут он спохватился, что слишком много жалуется, и на лице его засияла улыбка:

- Но мы счастливы, что весь мир хочет увидеть нашу страну... Слава Аллаху... слава Аллаху!

Словно желая исправить свою оплошность, он заговорил о том, что аэродром построен совсем недавно и оборудован самыми современными техническими средствами. В соответствии с планом, утвержденным руководством и одобренным вождем, - сохрани его Аллах! - это будет главный аэродром региона. Указав на шоссе, по которому мчалась машина, сообщил, что его тоже недавно еще не было, оно построено в рекордные сроки германской компанией, специализирующейся на строительстве современных скоростных магистралей. Раньше дороги, которые вели к городу, были очень узкими - две машины с трудом могли ехать рядом в одном направлении. За последние два года, добавил он, было уложено три тысячи километров дорожного покрытия, а в этом году уложат еще четыре тысячи.

Я пытался удержать в памяти все увиденное впервые, мне еще не приходилось бывать в этой стране. Он обратил мое внимание на высокое здание, на крыше которого горели красные огни для предупреждения самолетов:

- Вот ваш отель. Местность вокруг была почти пустынной: несколько цементных фундаментов, плакаты с надписями, выражающими поддержку трудящимися вождя и его славного курса. Я не знал, что это за курс и каковы его цели. Расспрашивать не стал, опасаясь, что мой сопровождающий пустится в славословия и начнет сыпать цифрами. В отеле нас встретили служащие с азиатскими лицами, говорящие по-английски. Я очень устал, и мне хотелось остаться одному. Ясно, что город далеко, и я увижу его только утром. Протянул было руку попрощаться, но сопровождающий, кивнув на мой чемодан, сказал, что сейчас его поднимут в номер и что он хотел бы ознакомить меня со службами отеля и с местами, где можно посидеть и расслабиться. Когда мы уселись в кафе, интерьер которого был отделан в западном стиле, подошел официант с индийскими чертами лица и представился, сказав, что он маврикиец. Маврикий, пояснил сопровождающий, - это остров в Индийском океане, напротив африканского берега, дружественная страна. Вождь - да хранит его Аллах! - часто там отдыхает, у него там собственный дом, и он в дружеских отношениях с президентом.

Предвидя, очевидно, мой неизбежный вопрос относительно этой иностранной обслуги в арабском отеле арабской столицы и о том, почему я до сих пор не встретил здесь ни одного человека, говорящего по-арабски, он уведомил меня, что администрация и обслуживающий персонал отеля - иностранцы, они заведуют всем, кроме центрального коммутатора и, вообще, связи - телексов, факсов и т.п., поскольку в данном случае речь идет о безопасности...

- Что вы будете пить?

- Здесь вы мой гость, - улыбнулся я, - и я как раз собирался задать вам этот вопрос.

Он, не колеблясь, обернулся к официанту:

стр. 73

- Два скотча.

- Сожалею, но я не пью. На его лице выразилось смущение: "Тогда, может быть, пиво?" Я пояснил, что мой организм не приемлет алкоголя, от одного глотка подскакивает давление, и лицо становится цвета помидора. Попросил стакан фруктового сока. Он не стал настаивать, а я понял, почему ему так хотелось посидеть вместе со мной. Из опыта прежних поездок по официальным приглашениям и участия в конференциях я знал, что алкогольные напитки и междугородние телефонные разговоры оплачиваются самим гостем. Таков порядок и в арабских странах, и в Европе. Следовательно, мне придется учесть эти дополнительные расходы: по всему было видно, что мой сопровождающий не прочь выпить.

После двух глотков он преисполнился дружелюбием, взгляд поласковел, в нем сквозило явное желание сблизиться со мной. Начал расспрашивать о каирских кафе - местах встреч и общения литераторов. Названия некоторых были ему известны. К сожалению, ему не довелось побывать в Египте - праматери мира, как он выразился. Я заметил, что говорить он стал медленнее, и язык его заплетался, когда он повторял, что Египет - праматерь мира и арабов. Наклонившись ко мне, сказал, что чувствует себя так, словно мы давние знакомцы. Я ответил, что счастлив это слышать. Пообещал рассказать мне такие вещи, о которых обычно не упоминает в разговорах с официальными гостями, особенно с журналистами. Он обязан, разумеется, дать мне верное представление о стране. Разумеется, согласился я. "Но, - он ткнул пальцем себе в грудь, от выпитого виски язык его совсем отяжелел, а глаза осоловели, - но такое, которое нужно нам".

- А есть разница?

- Большая.., очень большая. Я все еще был настороже. Больше слушал, чем говорил, не зная, какой подвох они могут мне устроить, если я допущу хоть малейшую ошибку. Он придвинулся ко мне ближе, прошептал:

- Знаешь, что сейчас происходит? Я молча вопросительно посмотрел на него.

- Они конаются в твоем чемодане.

- Но со мной нет ничего предосудительного.

- Это обычные меры. Они уже один раз осмотрели его в аэропорту. Они могут открыть любые замки.

- Я вообще не закрываю свой чемодан, - засмеялся я, - в нем нет ничего, кроме носильных вещей, бритвы и лекарств, которыми я постоянно пользуюсь.

- Они же не знают этого, - продолжал он шепотом. - И учти, все, что ты делаешь в номере, контролируется.

Он немного отодвинулся, продолжая пристально глядеть на меня. Интересно, он разоткровенничался действительно спьяну или преднамеренно?

Когда наши взгляды встретились, я уловил в его глазах дикую тоску. Подозвал официанта-маврикийца:

- Еще один скотч!

- Спасибо, брат, - произнес он с искренним чувством, а помолчав несколько мгновений, добавил со значением:

- Слушай меня внимательно: в кафе...

Я понял, что он имеет в виду... ...Когда мы вышли из национального музея, он огляделся вокруг. Он выглядел удовлетворенным или, во всяком случае, казался таким. Вдохнув холодный воздух, произнес:

- Слава Аллаху...

Я удивился, наш предыдущий разговор не давал оснований для того, чтобы произносить "слава Аллаху" таким тоном. Словно обращаясь к самому себе, он продолжал:

- Урожай фруктов в этом году отличный, в два раза больше, чем в прошлом. Впервые плодоносят недавно посаженные бананы. А яблок так много, что на них не находится покупателей.

Поднял вверх указательный палец:

- Вождь - да хранит его Аллах! - лично следит за сбором урожая. Сегодня вечером по телевидению покажут четырехчасовой фильм о его вчерашнем визите в центральные провинции... Ты должен посмотреть.

- Мы же идем в театр!

- В театр можно сходить в любой день, а фильм демонстрируется один раз.

Когда мы проезжали в машине через район, застроенный однотипными жилыми домами, он широко развел руки и, улыбаясь, проговорил:

- Боже мой, что здесь было и что стало!

Я никак не отреагировал, и он, не глядя на меня, продолжал:

- Жилищный кризис полностью разрешен. За последний год жилья построено больше, чем за прошлые четверть века.

Он взглянул на меня, и я кивнул головой. Он перевел взгляд на молчаливого водителя, который время от времени посматривал в зеркальце заднего обзора, и в голосе его еще добавилось энтузиазма:

- Вождь - да хранит его Аллах! - лично наблюдает за ходом строительных работ и вручает ключи от квартир новым семьям. Иногда он даже посещает их, пьет чай, заходит в кухни. Представь себе, приходит неожиданно, чтобы удостовериться, как живут люди. Ласкает детей. Вообрази, однажды ребенок ударил его шампуром для жарки мяса, маленький ребенок. А он погладил его по голове и поцеловал. Это показывали по телевидению.

В порыве энтузиазма он перешел на крик:

- Все иностранцы могли это видеть, и друзья и враги!

Я достал записную книжку и записал две фразы "Да хранит его Аллах" и "Долгой ему жизни", выводил слова медленно, и ему было явно приятно, что я фиксирую его высказывания.

- Во второй половине дня в нашем распоряжении будет два часа для свободной прогулки по городу.

- Мне бы хотелось посидеть в народной кофейне.

- В народной кофейне?! - изумился он.

Я сказал, что, будучи большим любителем кальяна, знакомство с любым городом непременно завершаю посещением известных кофеен, кроме того, я слышал о превосходном качестве местного табака. Тоном, в котором звучало сомнение, он объяснил, что такого рода кофейни посещают только неработающие, пенсионеры и всякий темный элемент. Тут впервые в разговор вмешался водитель, сказавший, что он знает одну очень приличную и чистую кофейню, в которой подают хорошие напитки, в ней даже есть комната, отведенная для семейных посещений. Я выразил восторг, сказав, что это то, что нужно, и предложил поехать туда прямо сейчас. Мы остановились перед горкой, на которую вела лестница, обсаженная деревцами, сплошь покрытыми лиловыми цветами. Водитель сказал, что поедет заправиться и вернется через час. Мой сопровождающий явно колебался и подозрительно оглядывался по сторонам. Вокруг белого строения, фасад которого был украшен большим портретом вождя, стояли столики. Между деревьями был натянут потрепанный транспарант с надписью "Да направит Аллах твои шаги!". Мы выбрали себе место в уголке, и, заметив перед сидевшими за одним из столиков две пустые бутылки из-под пива, я спросил сопровождающего, не желает ли он пива. Он ответил, что это самый подходящий напиток для полуденного времени. Себе я заказал чай и кальян. После первой бутылки он расслабился, и выражение его лица изменилось. Сказал, что впервые, со времен детства, сидит в кофейне. Когда-то отец брал его с собой в старую кофейню на торговой улице. Отец сидел на скамье, скрестив ноги, и курил кальян, а он молчал, притулившись рядом с ним. Он и сейчас помнит запах табака и душистой воды. Хорошее было время, никаких забот. Немного помолчал и сообщил, что посещение кофеен служащими официальных учреждений не поощряется, тем более, если они члены революционных ячеек. Я заметил, что в кофейнях, как нигде, можно уловить пульс народной жизни. Оглядевшись, он буркнул, что это дело спецслужб. После третьей бутылки, слегка подавшись вперед и понизив голос, сообщил, что водитель сейчас пишет отчет, о нем и обо мне.

- Но он все время молчал...

- Он из службы безопасности, будь с ним осторожен.

- Почему? Я всего лишь случайный гость.

- С тебя спроса нет, спросят с меня.

стр. 74

- За что?

- За все, за любую малость... Он пододвинулся ко мне поближе и прошептал, что портрет вождя повешен хозяином кофейни во исполнение строгих указаний. Если портрета не будет, ему грозит серьезная опасность. Портретов повсюду множество. Одни размером в десятиэтажный дом, другие, маленькие, носят в кожаных бумажниках или на груди, в золотой рамочке, но последнее разрешено только высокопоставленным лицам. Потом заметил, что место, где мы находимся, тихое и уютное, здесь наверняка нет аппаратов подслушивания.

- Кто знает! - засмеялся я. Он снова огляделся. Ближайшие столики были свободны, посетителей немного.

- Если подойдет официант, лучше нам замолчать или сменить тему.

Потом признался, что все сказанное им об урожае фруктов - неправда. Изобилие, которое я видел на рынках, сплошь импорт. А во время его поездок...

- Чьих поездок?

Он указал на портрет и объяснил, что в этих случаях специально выкладывают горы цветов и фруктов, штабеля ящиков с яйцами, а иногда даже высаживают деревья, а после его отъезда все исчезает. Все это только для телевидения... Телевидение здесь - царь и бог.

Я чуть было не рассказал, как вчера вернулся в гостиницу в шесть часов, как раз к передаче телевизионных новостей. Передача началась с репортажа о его визите в центральную провинцию. Я часа два поспал, а проснувшись, с удивлением обнаружил, что репортаж все еще продолжается. Но вовремя прикусил язык, предпочитая оставаться в роли слушателя. Он же грустно покачал головой и сказал, что насчет строительства жилья он тоже соврал.

- Но мы же видели новые дома!

- Это правда. Но квартиры в них распределяются между теми, кто входит в ближайшее окружение: члены революционных ячеек и его земляки, а они или перепродают их или сдают в наем по очень высоким ценам.

Он немного подумал, прежде чем задать вопрос:

- Я видел, что ты кое-что записываешь?

- У меня такая привычка.

- Твоя записная книжка может тем или иным образом оказаться в их руках. Умоляю, записывай только положительные моменты, иначе я могу погореть. Я человек смирный и не хочу никаких проблем. Но они мне не доверяют полностью. Да, да, я член революционной ячейки, но прошлое моего дяди накладывает на меня тень. При королевском режиме он был крупным чиновником.

Я заверил, что буду осторожен и, более того, напишу несколько слов о том, как он стремился обратить мое внимание на все успехи и достижения. Он откинулся на спинку стула, вид у него был глубоко растроганный, я даже заметил слезы, блеснувшие в уголках глаз. Медленно поднялся и тяжелым шагом направился к зданию: очевидно, три бутылки пива возымели свое действие. Вернувшись, положил руку мне на плечо и сказал, что ни с кем не чувствовал себя так хорошо, как со мной, что с души его спала тяжесть и что ему известно благородство египтян, он уверен, что я не проговорюсь об услышанном от него ни одному человеку.

- Конечно, ведь я считаю тебя теперь близким другом.

- И в Каире тоже никому... слухи могут дойти и сюда...

Я поднес пальцы к ушам, жестом показав, что все услышанное входит в одно ухо и выходит из другого. Он достал из кармана пиджака бумажник и раскрыл его: в правой половине находился портрет вождя в овальной рамке, в левой - фотография троих детей. С гордостью указав на сидящую посередине девочку лет восьми-девяти, поведал, что она учится игре на фортепьяно, и ей предсказывают блестящее будущее, она даже выступала по телевидению. Старший, тринадцатилетний сын, член молодежной организации, очень активный. Я не стал вдаваться в расспросы, просто сказал:

- Да хранит их Аллах! Он признался, что хотя постоянно сопровождает иностранцев, особенно часто немцев, поскольку хорошо владеет немецким языком, но я первый, кому он рассказал о своей семье: его подкупила моя простота -ни разу не случалось, чтобы официальный гость выразил желание посидеть в кофейне. Глубоко вздохнул и добавил, что хотел бы поделиться тем, что гнетет его душу. Я улыбнулся, поощряя его...

- Я ежедневно пишу о тебе отчет.

- Это входит в твои должностные обязанности.

- Чтобы доказать тебе свою дружбу, я покажу его тебе, прежде чем передать начальству.

- Не стоит, - махнул я рукой. Преодолев некоторое колебание, он решительно заявил:

- Мы напишем его вместе... Ты мне как брат...

...После четырех порций скотча он предложил подняться в мой номер. В лифте, где мы были одни, громким шепотом, от которого вздувались жилы на его шее, говорил о том, как бы ему хотелось уехать отсюда навсегда. Но это трудно осуществить, тем более с маленькими детьми. Многие уже убежали, но это те, кто не совершил, подобно ему, глупости, рано женившись. Он быстро это понял. Дети, правда, большое утешение. Приходя после работы домой, он занимается с ними и словно возвращается в собственное детство. Беспокоит его только старший сын, который повторяет заученные лозунги и речи вождя.

- Это невыносимо...

Мой номер находился в конце коридора. Мы прошли на большой балкон, и я прикрыл дверь, ведущую в комнату. Он жадно вдыхал свежий воздух. Вынул из кармана листки бумаги. На первом значились мое полное имя и место работы. Начал медленно писать, повторяя слова вслух тихим голосом:

- Во время посещения фабрики готового платья выразил восхищение достигнутыми успехами. Разговаривал с рабочими о производимой ими продукции и высоко оценил ее качество...

- Когда я такое говорил?

- Это слова, просто слова, брат... Ты хочешь что-то сократить? И продолжил:

- Он человек деликатный, очень культурный и сочувствует принципам нашей страны...

- Уж слишком все позитивно, - прервал я.

Он обратил ко мне вопросительный взгляд.

- Они могут не поверить, надо бы вписать какой-либо отрицательный момент, для большей достоверности.

- Например? - неуверенно спросил он.

- Давай, подумаем вместе. Я вдруг развеселился и, мгновение спустя, предложил:

- Вот, отметь в качестве моего недостатка привычку курить кальян и подолгу сидеть в кофейне.

- А вдруг они истолкуют это...

- Им так и так известно, что мы побывали в кофейне.

Дувший снаружи прохладный ветер, видимо, развеял пары четырех выпитых им одним махом стаканчиков виски. Язык его уже не заплетался, и лицо приобрело то застывшее выражение, с которым он обычно приходил ко мне по утрам. Он встал, бросил взгляд в пространство, потом на стенку, отделявшую мой балкон от соседнего, на бумаги, лежавшие на столике, быстро собрал их, сунул в карман. Чем он сможет объяснить свое присутствие в моем номере?

- Я пригласил тебя, брат...

- Но это не принято...

Поднял глаза к потолку, оглядел углы. Я вдруг испугался, что может произойти нечто непредвиденное, во мне крепло желание поскорей убраться из этого города, из этой страны. Пожалуй, я сокращу свое пребывание здесь. Он открыл стеклянную дверь, отдернул штору. Заговорил громко и совершенно иным тоном - я впервые слышал такой тон:

- Компания, которая управляет отелем, должна учесть...

Я смотрел на него в полном недоумении, а он с возмущенной гримасой на лице указывал пальцем на стены, оклеенные синими обоями, на картину с изображением какого-то местного исторического памятника, висевшую над кроватью, и голосом, срывающимся на крик, говорил:

- Впервые вижу место, где нет портрета вождя...

Секунду помолчал и крикнул, вертя головой во все стороны:

- Да хранит его Аллах!

Перевод с арабского В. КИРПИЧЕНКО, доктора филологических наук