Она умерла, когда мне было два года. 
Но я очень хорошо ее помню...
     У нее были голубые волосы и розовые 
глаза.

Джеймс-младший ¹

(Сирия)

Я возвращаюсь с похорон матери. Иду медленно, поглядывая по сторонам. Улучив момент, украдкой поддергиваю брюки и быстро тру одним ботинком об другой, чтобы стряхнуть прилипшие к носку комочки могильной земли. Как это меня угораздило сразу уйти после похорон? Что теперь будут говорить? А, черт с ними! Пусть говорят, что хотят!

Довольный смотрю на вновь заблестевшие ботинки и думаю, что надо бы поставить на них металлические подковки, чтобы не так быстро стаптывались. Пытаюсь закурить, но кремень зажигалки стерся, и у меня ничего не получается. Прикуриваю у прохожего, забываю поблагодарить и, опомнившись, даже плюю с досады... Не понимаю, что со мной творится?! По врачебной привычке пытаюсь проанализировать свои чувства. Однако они слишком противоречивы и смутны. На сердце щемящая тоска и в тоже время непонятное чувство облегчения... В одном я совершенно уверен: я не испытываю ни малейшей печали!..

"Ваша матушка скончалась!" -этими словами встретила меня вчера вечером служанка и скорбно взглянула из-под длинных ресниц. Признаюсь, я тогда думал не столько о том, что она сказала, сколько о ее глазах, полных слез.

Итак, умер единственный человек, который связывал меня с прошлым, с теми страшными нескончаемыми днями, когда я, маленький заморыш, ходил от двери к двери, стучался потрескавшимся, красным от холода кулачком и спрашивал, не здесь ли моя мать.

Тут я замечаю, что бормочу сквозь зубы: "Похоронить бы это прошлое!"

Моя мать была всего лишь прачкой, жалкой прачкой квартала Мейдан ² .

Я вижу, как она возвращается домой после работы: волосы растрепаны, обезображенные руки неестественно белы от воды и мыла. Она кладет мне на ладонь пиастр, и я хватаю его с жадностью и стыдом. А когда я чувствую, как ее руки прижимают меня к груди, вижу на ее глазах слезы, причины которых я никогда не мог понять, мне хочется остаться в этих объятиях навсегда.

Я вырос среди чада кухонь, запаха мыла и грязного белья. Каждый день я видел мою мать склоненной над корытом. Она тяжело дышит, на шее у нее вздулись жилы, на лбу выступили капли пота, а руки размеренно, безостановочно трут и трут белье.

Когда я возвращался из школы в нашу лачугу, там часто не было даже куска хлеба. И я отправлялся на поиски матери, обходил весь наш квартал, пока кто- нибудь не окликал меня: "Эй, прачкин сын! Прачкин сын! Твоя мать здесь!"

Я входил в чужой дом, в котором обитали равнодушные, никогда не замечавшие меня существа, забирал жалкие объедки, которые доставались несчастной прачке, и уходил, задыхаясь от унижения и отвращения.

Но именно потому, что мать работала, не щадя себя, я мог по утрам брать ранец и идти в школу, думать о будущем, строить планы.

"Пока я дышу, - говорила мне она, - ты будешь учиться. Я хочу, чтобы ты стал доктором. Твоя сестра умерла, потому что врач отказался лечить ее даром. И я хочу, чтобы ты стал знаменитым доктором".

Однажды я спросил ее об отце. Глаза матери расширились от испуга, она опустила голову и долго растерянно молчала. Потом, запинаясь, сказала, что он умер вскоре после моего рождения. Она прижала мою голову к груди, и я до сих пор помню, как она тихо всхлипывала и как учащенно билось ее сердце. Она обняла меня так крепко, что я чуть не задохнулся. И тогда я, пожалуй, впервые понял, как она меня любит.

Сколько помню себя, всегда во мне жило непроходящее ощу-

Саид Хаурания родился в Дамаске в 1930 году. Окончил педагогический факультет Дамасского университета, преподавал арабскую литературу в средней школе. В настоящее время - сотрудник Управления театрами Министерства культуры САР.

Начал печататься с 1947 года. Участвовал в трех конкурсах на лучший рассказ и дважды получал премии - за рассказы "Кованый сундучок" и "Ребенок кричит в темноте". В Бейруте были изданы три сборника рассказов С. Хаурании: "Люди даруют радость" (1954), "Еще одна суровая зима" (1957), "Роща сгорит через два года" (1965). Саид Хаурания - автор двух пьес: "Фараджулла аль - Хильв" (1963) и "Крик петухов" (1957), а также книги путевых заметок "Здравствуй Варшава!" (1955). На арабский язык им переведено несколько пьес Брехта и Дюрренматта,

стр. 71

щение тяжелой усталости. Я не любил окружающего мира, детей, игры, а в моем отношении к матери было что-то болезненно жестокое. По малейшему поводу я мог накричать на нее. Эти злобные вспышки прорывались помимо моей воли, я ничего не мог с собой поделать. Помню, как однажды бросил ей в лицо грубые слова, назвав ее прачкой, прислугой. А потом, уж не знаю как это получилось, ударил ботинком...

Она встречала эти взрывы тяжелым молчанием, которое вставало между нами непреодолимой стеной.

Среди сверстников я чувствовал себя чужим, презирал себя за щуплость, за маленький рост. Я уступал в любом споре, хотя знал, что я прав. Ведь я - заморыш, ничтожный сын прачки! Так стоит ли хвалиться своими знаниями, искусством вести спор? Достаточно было моему противнику выпрямиться во весь рост, и от горечи и презрения к себе я уже не мог вымолвить ни слова, - до чего же я жалок!

Впрочем, в глубине души я считал себя умным. И все убеждали меня в этом: и мать, и учителя, и школьные баллы.

Мать не уставала повторять: "Пусть твое сердце будет таким же большим, как твой ум".

Мой маленький рост озлоблял меня против матери: разве не она причина всех несчастий? Разве не она обрекла меня на такое горькое существование? Родись я богатым, ходил бы с таким же портфелем как, скажем, Усама, и ездил бы на такой же машине, как он. Разве я не умнее его? Разве нас не учили, что деньги - это еще не все в жизни? Он ничем не лучше меня!... Хотя нет! Он выше меня ростом! Вечно этот проклятый рост! Чуть ли не каждый день я проверял отметки на стене, - не вырос ли я, не стал ли выше? На закате с завистью глядел на свою тень, и тяжелый вздох вырывался у меня из груди. Мне хотелось быть таким же длинным, как моя тень!

Я жадно слушал рассказы о "ночи предопределения" ³ . И когда она наступала, то не ложился спать, а придумывал желания. Я просил самую малость: гору золота, четырех жен с кожей белой, точно снег, и... еще умолял его сделать меня повыше ростом!

Только рядом с матерью я испытывал злорадное чувство собственного превосходства, - я был выше ее!

Ненавидел ли я мать? Не знаю. Но она меня боялась. Я постоянно твердил ей, что она родила меня для мучений и страданий, она виновница всех моих бед.

Я вступал в жизнь, полный высокомерия и презрения к людям.

Разве я не талант, не гений? Разве не об этом говорят мои успехи? Так почему же мне досталась неграмотная, глупая мать? Разве я не слышал о цветах, которые вырастают на мусорной свалке?

Пропасть, разделявшая нас, сделалась непреодолимой, когда я наконец получил после нескольких лет напряженных усилий диплом врача. Я - врач. И у меня такая мать? Я испытывал чувство глубочайшего унижения.

Хорошо помню ее радостные глаза, слезы и задыхающийся голос: "Поздравляю, сынок, поздравляю, дорогой!"

Потом она глубоко вздохнула, как человек, выполнивший взятое на себя обязательство, с гордостью взглянула на свои руки и тут же спрятала, увидев, как неприятен мне их вид, и три дня проболела от радости. Она была очень счастлива, - ведь она была моей первой пациенткой.

Мне были нужны деньги, чтобы оборудовать кабинет, и вместе с тем я должен был лечить бесплатно, чтобы завоевать доверие пациентов, приобрести репутацию.

Так за дело, прачка, за дело, старая! Расплачивайся за то, что твой сын стал врачом!

И к великому изумлению людей, старое, ржавое колесо вновь с трудом и скрипом завертелось. Кто бы мог подумать, что эти старые натруженные руки способны работать по пятнадцать часов в сутки! Она ходила по всему кварталу, из дома в дом, разнося белье, и везде повторяла: "Не заболел ли у вас кто- нибудь? Мой сын доктор, хороший доктор, знающий..."

Но вот я обзавелся кабинетом, и тогда я сказал матери: "Хватит! Не компрометируй меня! Что будут говорить о враче, если его мать ходит стирать белье". Конечно, мне придется ее кормить. Ничего, прокормлю, лишь бы не было никаких разговоров...

Бывают воспоминания, которые невозможно прогнать. Они сидят в мозгу, как заноза, и могут ожить совсем неожиданно, под влиянием чего угодно: жаркой погоды, хмурого утра, грязной улицы!..

В тот день, когда я пришел сообщить матери о своей помолвке, стояла невыносимая жара. Окна, выходившие на улицу, были распахнуты. Снаружи доносился скрип повозок, голоса возниц, понукавших лошадей, трамвайные звонки, крики продавцов газет, удары церковного колокола, отвратительный запах мазута. На стене напротив красовалась огромная пестрая афиша, изображавшая танцовщицу, известную своей вульгарностью и доступностью. От всего этого мои и без того напряженные нервы были подобны натянутой струне.

Бесстрастным голосом я начал говорить о том, что мне пора жениться, и стал перечислять то, что нужно будет купить. Она перебила меня и спросила тихо, на ком же я хочу жениться? Вот так раз! Как это ты запамятовала, мать! На Рамзии, конечно. На ком же еще?

Ее изнуренное морщинистое лицо побледнело. Я видел, как на нем отражается происходившая в ее душе борьба. Она не любила нашу соседку Рамзию, которая, приходя в наш дом, смотрела на нее, как на пустое место. Однако, мать протянула мне дрожащую руку и сказала: "Поздравляю, сынок! Поздравляю..."

И тут я нанес ей последний удар: "Мне кажется, мама, тебе вреден шум. Поэтому я снял для тебя квартиру возле рынка Саруджа. Там у тебя не будет никаких забот".

Лицо ее побелело, как полотно. Но она улыбнулась сквозь слезы, стараясь их скрыть. Она жалко замигала и еле слышно сказала:

"Как ты хочешь... Как хочешь".

В следующее мгновение жестокий приступ кашля сотряс ее дряхлое тело, и она бессильно опустилась на стул.

Что-то похожее на сострадание сжало мне сердце. Мысленно я выругал Рамзию, которая поставила непременным условием, чтобы мы разъехались с матерью. Но тем не менее я не отступил и расстался с ней. Правда, потом у нее открылся туберкулез, и мне пришлось перевезти ее обратно, чтобы лечить дома...

Я снова прикурил у прохожего - это была последняя сигарета, оставшаяся в пачке, - и снова забыл поблагодарить...

Страшная мысль пронзила ме-

стр. 72

ня: ведь это же я - ее убийца! Она заболела туберкулезом от постоянного переутомления. Терпела, ничего не говорила. А когда я навещал ее, делала все, чтобы я не заметил, что она больна. Я же бывал у нее не так часто, забежишь раз в месяц, минут на пять, как будто она одна из тех бедняков, которых я в специально выделенный день посещал бесплатно и которым выписывал несколько бесполезных рецептов. Но это была хорошая реклама. Конечно, я видел, как она похудела, осунулась, видел два красных пятна на ее щеках. Может, я нарочно не вникал в причины этого, потому что хотел избавиться от нее и постыдного прошлого, которое было связано с ней.

Правда, в конце концов я перевез ее к себе, начал понемногу лечить. Но она просила, чтобы я не тратил на нее время: она старуха и отжила свой век, а меня ждут больные. Я уступал ей и, подло успокоив совесть, уходил к своим больным. Так продолжалось до вчерашнего вечера...

Служанка позвонила мне и сказала, что у матери начался сильный приступ. Я как раз осматривал весьма важного пациента, и мне было неудобно оставить его. Однако, узнав, что речь идет о моей матери, он настоял, чтобы я прервал прием. Раздосадованный, я отправился домой.

Не могу забыть боязливый, покорный взгляд, которым она меня встретила. По ее глазам я понял, что она читает все мои мысли.

Господи, что это был за взгляд! Никогда еще она не смотрела на меня так. Я заставил ее принять лекарство. Ей полегчало. Но взгляд ее продолжал преследовать меня. С силой хлопнув дверью, я выбежал на улицу.

А вечером, когда вернулся, моя мать была мертва. Сегодня ее похоронили, точно нищую, без родных и друзей. Я ведь никому не сказал, что она скончалась.

Придя домой, я застал там людей. Жена встречала посетителей, для них расставляла стулья. На лице ее был написан страх, как бы не осудили ее за нарушение приличий. Нахмурившись, она спросила:

- Почему ты так задержался? Разве забыл о поминках?

- Каких еще поминках?

- Но ведь приходят люди, чтобы выразить соболезнование. Ты сделал заказ в кофейне?

- В какой?

- Да в любой! Ну, иди скорей! Торопись! Что скажут люди, если увидят, что мы пренебрегаем обычаем?

- Мне все равно. Неужели нельзя обойтись без поминок?

- Нет, нет! Не говори глупостей! Пойдут сплетни, и у тебя станет меньше пациентов. Люди только и ждут, к чему бы придраться. Какие-нибудь три дня -и кончатся наши мученья!

Мне вдруг бросилось в глаза грязно-желтое пятно на щеке у жены, и я подумал, что она скучная и противная. Повернувшись, я пошел выполнять поручения.

Весь вечер я чувствовал себя чужим в собственном доме. Назойливый голос чтеца Корана, которого привел с собой староста квартала, едва доходил до моего слуха. Я вставал, машинально отвечал на слова соболезнования и снова садился...

Когда дом опустел, жена сказала, что я, наверное, очень устал и что пора спать. Я угрюмо молчал. Пожав плечами, она ушла, а я остался сидеть на стуле, уставившись на электрическую лампочку.

Когда я, наконец, погасил свет, меня охватила тяжелая тоска. Меня знобило, хотя в доме было жарко. Мной владело ощущение непоправимой потери, будто я лишился руки или ноги. Я чувствовал себя обреченным на одиночество, жена казалась мне безобразной, дом - мрачным подвалом. Я бродил, переходя из комнаты в комнату, словно в поисках спасения от тоски, однако ощущение потери становилось все острее, как будто вокруг меня была пустота...

Я увидел, что стою перед кроватью матери и перебираю ее вещи, лежащие на подушке. Какое-то шитье... Нитки, иголки... листочки бумаги и среди них - рецепт. Узнаю свой почерк... Бумажка с заговором от болезней, который начинается так: "Во имя Аллаха милостивого и милосердного. Этот заговор предупреждает все болезни и вылечивает всякую хворь силою единого и вездесущего..." А вот еще листок... Что это? Как будто писала школьница, которая еще только учит азбуку. Неужели моя мать накануне смерти училась писать? Не смешно ли? Теперь мне стала понятна тайна тех листков, которые они вместе со служанкой, знавшей грамоту, поспешно прятали, когда я входил, но которые меня совершенно не интересовали, как и все, что было связано с матерью... Может быть, она хотела сделать мне сюрприз? Господи, какой простодушной и доброй была эта больная, старая женщина! Мне вдруг мучительно захотелось увидеть ее, обнять, поцеловать в морщинистую щеку, поздравить с тем, что она стала грамотной, и увидеть, как радостно заблестят ее глаза.

- Бедняжка! Ушла и никогда не вернется! - пробормотал я вслух.

Острая боль пронзила меня. Я присел на край кровати. Медленно сложил листок. Невыносимая тяжесть свинцом навалилась на мои плечи. Мне хотелось плакать, но слез не было. Какую жизнь прожила она! Как она меня любила! Я дрожал, руки не слушались, и мне никак не удавалось унять эту дрожь. Быстро поднявшись, я пошел к умывальнику и сунул голову под кран. Слезы лились из моих глаз, смешиваясь с водой.

Вернувшись в комнату, я снова сел на кровать, опустив голову. Мое внимание привлек какой-то предмет, поблескивающий под стулом в глубине комнаты. Я подошел и увидел кованый сундучок, в котором мать хранила свои вещи. Свет падал на дешевый потускневший металл, сундучок казался старым, печальным, похожим на медный гроб. Мне стало не по себе, но я все-таки открыл его.

Окаменев от удивления, уставился на содержимое. Я силился улыбнуться сквозь слезы, но из моей груди вырвалось громкое рыдание. В сундучке ничего не было, кроме фотографии молодого человека, похожего на меня, и грязного ботинка, того самого старого ботинка, которым я однажды ударил мать в припадке гнева.

Перевод Т. КУЗЬМИНОВА

Материал подготовил Ф. ЩЕННИКОВ

¹ Джеймс-младший - Генри Джеймс (1843 - 1916), известный американский писатель, проведший большую часть жизни в Европе и умерший в Лондоне. Его старший брат - видный психолог и философ-прагматик Вильям Джеймс.

² Мейдан - один из старейших кварталов Дамаска.

³ "Ночь предопределения" (или ночь судьбы) - мусульманский праздник во время поста рамадана, когда принято гадать, прощать грехи, совершенные за год, предсказывать судьбу; согласно религиозным поверьям, в эту ночь Аллах исполняет желания того, на кого падет его выбор.