С. ПРОЖОГИНА, доктор филологических наук

Литературное творчество французских писателей - выходцев из стран Магриба - отражает как реальности их жизни на второй родине, так и воспоминания и чувства, связанные с их североафриканскими корнями.

К началу 80-х годов после утверждения Закона о признании французскими гражданами детей иммигрантов, родившихся или выросших во Франции, о "втором поколении" заговорили в полный голос. Стало ясно, что это явление бесследно не пройдет ни для современной социальной, политической, этнической истории Франции, ни для ее культуры.

"ВТОРОЕ ПОКОЛЕНИЕ"

Заработало тогда и "Радио беров" (это название на верлане ^* поколения "французских" арабов и берберов закрепилось уже в общественном сознании), ежедневно сообщавшее не только о хронике событий, связанных с жизнью североафриканской иммиграции, событий порой печальных, порой жестоких, отражавших реальность жизни "беров" на французской земле, но и об их - "беров" - самосознании, их оценке политической и культурной жизни страны, давшей когда-то "приют" иммигрантам, а также событий на родине их предков, своей "исторической" земле.

"Радио беров" знакомило общественность и с творчеством представителей "второго поколения", в основном с их поэзией, которую французские издательства практически игнорировали. Но и сами "беры" сборники стихов готовили редко, предпочитая выплеснуть в эфир свои эмоции, рассказать о своей жизни сию минуту, сразу, дабы быть услышанными и зафиксировать как можно быстрее свое присутствие и в социуме, и в культуре. Радио в этом смысле было на первых порах хорошим помощником.

"Второе поколение" ¹ подросло незаметно. И к середине 80-х уехавшие из-за войны в Алжире "беры" уже были взрослыми, а те, кто родился во Франции в 60-е годы, уже не считали себя иммигрантами. Их взгляды вполне сформировались здесь, в годы учебы в школах, лицеях и университетах, хотя и происходили "беры" из недр той среды, которая на Западе остается и сейчас источником дешевой рабочей силы. Источник этот - иммигранты - для страны и выгоден, и опасен, и необходим, он вселяет тревогу и власти, и обществу, вызывая постоянные смятения, социальную напряженность, противодействие иммиграционной политике со стороны крайне правых, профашистских движений и партий. Различного рода "террористические фобии" во Франции усилились задолго до беспрецедентных терактов в США - в 70-е годы в связи с событиями на Ближнем Востоке, а в 80-90-е годы - ввиду усиления исламского интегризма.

Проблема магрибинской эмиграции в Европу не могла не стать предметом многочисленных социологических, социопсихологических и экономических исследований. Это коснулось и ее культурной жизни, включая творчество крупных писателей-алжирцев, марокканцев, тунисцев (достаточно, к примеру, назвать М. Диба, А. Мемми, Т. Бенджеллуна, Р. Буджедру, А. Лааби и др.). Они давно живут во Франции в политической эмиграции и не скрывают своих разногласий с режимами, установившимися в их странах после получения независимости.

Порой именно эти писатели становились здесь не только лауреатами престижных литературных премий, но и членами различных национальных Академий. Однако их творчество, уже достаточно хорошо известное и исследованное, не имеет прямого отношения к тем магрибинцам, которые происходят из иммигрантской среды.

Поколение "беров", притягивая к себе взоры исследователей с середины 80-х годов, все еще часто рассматривается как продукт "маргинальный", побочный, имеющий "окраинное" отношение к французскому социуму. Что же касается собственно литературного творчества "беров", которое с особой силой проявило себя на рубеже 70-80-х годов и сейчас уже стало значительным явлением в литературном процессе во франкоязычном ареале в целом, то его изучение до сих пор отличается известной спорадичностью, обращая на себя внимание критики и литературоведения только с появлением какого-либо "бестселлера" или особо острой проблемы для общества, затронутой в той или иной книге. Даже, казалось бы, крупное исследование самых первых образцов прозаического творчества "беров" отличалось некоей "сенсационностью" и взглядом на

^* Особый жаргон, в котором принято переставлять в обратном порядке буквы или слоги в целях "скрытия" информации, понятной только в круге общающихся на верлане.

стр. 72

это явление как на нечто переходное, сугубо политическое, отмеченное признаками подавленности метрополией, чем-то напоминающее литературное диссидентство эпохи "тоталитаризма" ² .

Можно по-разному оценивать и попытки критики и отдельные исследования творчества беров, по-разному оценивать его перспективу, давать различные "ситуативные" определения этого "второго поколения" (от "тупикового" или "потерянного" до "отброшенного"), показывать трагедию его "разрыва" как с исторической родиной, так и с "усыновившей" их землей (бесконечные коллоквиумы, симпозиумы, дискуссии по этому поводу проходят не только в столице, но и во всех крупных индустриальных городах, где иммигрантская прослойка достаточно значительна), можно солидаризироваться с такими очевидными и высокими авторитетами, как марокканец Тахар Бенджеллун, специально исследовавший проблему антигуманной сущности "французского гостеприимства" и "самого глубокого одиночества" иммигрантов. Но нельзя не учитывать главного - самосознания беров, их собственного взгляда на свое "поколение", их собственной оценки своего местоположения в окружающем их мире. А оно, это самосознание, говорит нам о более широком спектре проблем, более сложном духовном мире, чем тот, что предстает в работах сторонних наблюдателей, в основном вращающихся "вокруг" этого "второго поколения" (и его литературных проявлений) и ищущих лишь некие параллели, похожести, знаковые соотношения с контекстом иных культур, весьма, на наш взгляд, далеких от той реальности, которая запечатлена в голосе, а точнее, в крике этого "второго поколения" магрибинцев во Франции.

И МИСТРАЛЬ, И СИРОККО

Мохаммед Кензи для своей автобиографической повести "Дикая мята" (1984) ³ - а именно этот прозаический жанр - recits de vie, как называют его сами авторы, становится ведущим в творчестве "беров" - выбирает в качестве эпиграфа слова "жителя Нантера" (одного из густонаселенных иммигрантами французских городов): "Надоело, что другие пишут о нашей истории. Мы уже достаточно созрели, чтобы писать о ней самим". Писатель посвящает свою книгу "всем представителям второго поколения. Тем, кто из Нантера", как бы делая этот город, его рабочие окраины, иммигрантское гетто - "зону" - символом пространства жизни этого поколения и отвечая таким образом на вопрос, "откуда оно".

Герой повести приехал во Францию в семилетнем возрасте. Его воспоминания о детстве, что является непременным атрибутом избранного жанра, связаны не с "зоной", под которой подразумевается Запад (так называют Францию почти все родившиеся здесь "беры"), а с его родиной - Алжиром. В памяти ребенка эта страна всплывает постоянно как контрапункт всей его дальнейшей, полной драматизма жизни во Франции и звучит в его сознании, то становясь неким убежищем в минуты сомнений и исканий, то неким идеалом, прочувствованным, осознанным как детское ощущение счастья и противостоящим дисгармонии, душевному смятению и хаосу всего, что окружает взрослого человека, а под конец повествования становится и неким маяком, зовущим куда-то в неясную даль.

Попав в тюрьму за участие в демонстрации, он решил, что "выйдет из зоны", где живут иммигранты, ютящиеся на окраинах больших городов, "зоны", убивающей человека, превращающей его в "собаку", и будет пытаться увидеть новый "горизонт", услышать плеск волн морского простора, смотреть на отплывающие вдаль корабли и мечтать о встрече с родиной.

Но он знал, что родная земля давно стала другой. И он уже не верил самому себе, что жизнь можно начать снова, что можно избавиться от чужбины, которая царила всюду. Сознавая свою потерянность между двумя мирами, он понял, что оказался "бастардом", и что это - реальность его существования, удел того, кто не обрел новых корней и утратил волею судьбы корни, связывавшие его со своим народом: "Я стал похож на тех, которые не знают, куда преклонить свою голову, какому святому молиться" [с. 119].

Давно похоронена утопичная надежда на обретение "земли обетованной", которую питало первое поколение иммигрантов. Но и мечты о родине, которые пыталось вернуть потерявшееся между двумя мирами второе поколение магрибинских иммигрантов, оказались несбыточными.

Повесть Камаля Лемури "Вторгшийся в чужой сад" (1986) ⁴ словно продолжает интонацию и настроение "Дикой мяты". И здесь - образ далекой родины - Алжира, откуда отец героя уехал еще до второй мировой войны, "чтобы выжить", - свято хранится в памяти, сердце, ассоциируясь с нежной белизной цветов жасмина, с его чудесным запахом. Отправляясь на чужбину, отец даже взял с собой жасминовый куст, чтобы он "согревал его сердце", и долго перевозил его с места на место, сажал повсюду в чужую землю, чтобы тот привился, ухаживал за ним "с тайной любовью", вдыхал его аромат, "спасавший от приступов ностальгии, сжимавшей горло"... [с. 5]

Сын, следуя воле отца, оставил себе алжирское гражданство, хотя имел право на французское. Но, выбирая для себя право называться алжирцем, он не знал, что утратит право голоса. Оказалось, что завоеванная его страной независимость как бы даже мешала "пролетарской солидарности" (а герой повести был рабочим на французском заводе): "солидарность" французских рабочих обращалась часто против иммигрантов [с. 95]. А герой продолжал считать себя алжирцем. Начал даже ходить на курсы арабского языка, хотя будущее свое на исторической родине видел смутно... Ведь он уже любил и свой Город, и порой, утоляя тоску и тревогу, "излечивался от

стр. 73

одиночества", гуляя по ночным площадям и бульварам Парижа. Но, может быть, зов Родины, которую он не знал, образ которой поселился в душе человека, остро ощутившего себя чужим, окажется сильнее?

Книга Камаля Лемури написана, конечно, не для того, чтобы дать ответ на вопрос о будущем поколении тех, кто родился на этой земле, на Западе. Она - о том, как воспитывалось сознание "второго поколения" иммигрантов, ощутивших себя чужими, в "чужом саду жизни".

Без романтических иллюзий, более "трезво", может быть, даже прагматичнее, хотя и с не менее очевидной сентиментальностью - в хорошем смысле - в отношении к родителям, к их постоянно удерживаемому в себе ощущению родной земли, "корней", живет и герой повести Змаина ⁵ "О жизни моей матери" (1990) ⁶ . Будучи уже взрослым человеком, он долго колебался, думая, "возвращаться ему или нет" в Алжир, из которого его увезли приемные родители двухлетним. Родину свою он не помнил и даже "не заметил переезда", и в детстве полагал, что живет во Франции с самого рождения. Но он хорошо знал об Алжире по рассказам членов его семьи, "по запахам, которые доносились из кухни", когда мать готовила свои любимые блюда, по "жестам" своих соотечественников, по акценту их речи. Раз в год отец позволял себе ездить на родину, в Кабилию, и однажды, когда мальчик уже вырос, предложил и ему поехать с ним на каникулы. "Не знаю уж и почему, но я отказался, не захотел... У меня появился комплекс "родной земли": я, как и другие беры, теперь считал Париж своей родиной. Я уже давно здесь укоренился, и у меня не было особой нужды пересекать Средиземное море" [с. 14].

Человек в книге Змаина освобождается от чувства "ничейности", обретает гавань, укореняется в жизни. И пытается забыть о ненависти в глазах "вышибал", которые его, подростка, выставили однажды из дискотеки, куда "арабам был вход запрещен" [с. 183], хотя и часто вспоминает об этом эпизоде из своей жизни. Как и о том, когда получал свое первое в жизни удостоверение личности, французское, где в графе "особые приметы" ему проставили "никаких". Это "nйаnt" он воспринял тогда как нежелание отметить вообще его личность, как нечто равнозначное слову "идиот". Перенесенные в юности унижения заставляют героя Змаина обостренно чувствовать свою "особость", свое "отличие", и потому, быть может, нежелание чиновника увидеть в нем какие-то его "приметы" он принял за "расизм".

Герой Змаина, сознавая свое отличие и от французов, и от арабов, уверенно причисляет себя к поколению тех, кто и "оттуда", и "отсюда": "когда вас раскачивают и мистраль, и сирокко, то любишь оба ветра. Хочется только, чтобы они не дули слишком сильно" [с. 183]. В этом признании, в этом самоопределении "беров" как "двойственных" (так именно пишет Змаин), совместивших в себе "оба берега Средиземного моря" [с. 183], проявляется "гибкость" поколения, выросшего между Востоком и Западом. Но это еще, как утверждает Змаин, - и способ избавиться от одиночества, обрести чувство локтя. В момент ЖИЗНИ, а не СМЕРТИ, как это делали его друзья, когда хоронили подруг или товарищей, расписываясь на крышке их гроба словами верности и дружбы... Герой Змаина привык уже любить жизнь "сквозь слезы". И верил в "особое свойство" человека: улыбкой, смехом, СЛОВОМ "смывать грязь с лица мира" [с. 192].

ИЛЛЮЗИИ "ЗЕМЛИ ОБЕТОВАННОЙ"

Этот, хотя и не часто встречающийся, мотив биографии и истории поколения "беров" начал чаще звучать в произведениях, написанных тоже на основе документальной, но уже в известной мере типизирующих черты поколения, выстраивающих "сюжет", намечающих некую психологическую эволюцию героя в пространстве не только личной судьбы героя, но и в скрещении разных человеческих судеб и проблем окружающего мира.

Так, написанная в 1985 году основателем "Радио беров" Насером Кеттаном повесть "Улыбка Браима" ⁷ - произведение "всеобъемлющее". Его можно было бы уже назвать романом, если бы не все еще весьма ощутимый документализм. Однако история "воспитания чувств" героя повести Кеттана рассказана от третьего лица, что придает повествованию черты художественного произведения, претендующего на обобщенность проблем и ситуации. Читатель "попадает" в особое пространство жизни, которое здесь называлось "зоной", Chaaba, хотя и не окруженной колючей проволокой, но все-таки "похожей на тюремную", ибо здесь "каждый наблюдал за каждым" [с. 37], превращался в "норафа" ⁹ , "черномазого", которому приходилось ежедневно отстаивать свое человеческое достоинство в жестоких драках с "белыми" сверстниками, порой агрессивными, полными ненависти к "грязным арабам", "козлам". Дети иммигрантов называли французов тоже неласково -"beaufs" ¹⁰ , и война "беров" и "бофов" тянулась вечно, словно продолжая ту. Большую, уже кончившуюся за морем в 1962 году. Особенно жестокими и беспощадными драки были тогда, когда кто-то из "беров" позволял себе влюбиться в сестру какого-нибудь "бофа", проводить ее из школы. Полиция, конечно, вмешивалась в драки, но чаще защищала права "нападающих", - подозревать "арабов" во всех тяжких грехах уже вошло в привычку в этом мире.

Юношеское ожесточение было лишь следствием очевидной враждебности окружающего общества, когда таким, как Браим, оставалось "только умереть, чтобы доказать свою невиновность" [с. 41].

Так росло сознание "второго поколения", и этот рост определялся самим пространством существования, которое вне школы, где учили знанию "идеальному", учи-

стр. 74

ло другому. Кроме игр на пустыре, на свалках, даже на кладбище, которое было неподалеку, у подростков-"беров" не было других развлечений. Они не ходили в кино, не знали, что такое театр, не слушали музыки, все эти дорогие удовольствия заменяла "зона", пространство нищеты, и вряд ли оно могло вернуть Браиму улыбку.

Но вместе с горечью знания о мире, с печалью сознания своей беспомощности и с тайной надеждой на силу солидарности тех, кто оказался в "зоне" и у Браима росло и самосознание, определенное чувство прочной связи своей с совершенно конкретной частью человечества, чувство, которое заставляло его испытывать гордость и держаться с достоинством. И если он еще весьма смутно представлял, кем он станет, куда идет, то откуда он пришел в этот мир, и кто он, знал точно.

Его родители, и до сих пор прочно укорененные в традициях своего родного края, своей горной кабильской деревушки, сумели передать ему чувство прочности тех корней, которые связывали их всех со своими "предками-берберами, называвшими себя амазигенами - свободными людьми". И потому "священный" язык этих людей они свято сохраняли дома, и переданное, завещанное им предыдущими поколениями знание о своем народе, который во все времена умел хранить верность себе, своим обычаям, сохранять дистанцию, охранявшую народ от завоевателя его земли ("черту характера своей нации", которой они особо гордились), дистанцию, не позволявшую им унижать чужое достоинство и сберечь свое, - это Знание родители пытались передать и своим детям.

Вместе с этим Знанием, постепенным проникновением в смысл своей "идентичности" подросток учился понимать самое главное: человеку во все времена надо уметь сохранить себя, свою "самоличность", свои ценности жизни, чтобы выстоять, выжить, как выжил его отец, испытавший ужасы войны с фашизмом, жестокость концлагеря для военнопленных, лишения, болезни, смерть товарищей, а вернувшись на родину, познать и нищету и бесправие, и пройти новый круг нищеты и бесправия здесь, в эмиграции...

Но самосознание, даже твердое ощущение своей личности не избавляло от боли понимания своей разности с теми, кто считал, что его "алжирство" лишает права стать подлинным членом их сообщества.

Это открытие смысла "разности" живущих на одной земле людей стало и первым собственным шагом навстречу другому миру, точнее, мысли о том, что надо самому преодолеть границу. В майские дни 1968 года, когда вся молодежь вышла на баррикады, чтобы погрозить кулаком "старому миру", Браим понял, что он - участник исторического момента, "грандиозного мига единения", испытав который, человек не может не искать дороги не только к своей этнической, национальной, но и к всеобщей солидарности в движении человечества навстречу счастью.

"Не принадлежать никому, только самим себе. Не торговать своей идентичностью. Но и не искать убежища в ней. Только Надежда избавляет от заключения... Надо идти вперед, высоко подняв голову. Вгрызаться в жизнь. Ничего не делать понарошку и никому не позволять поймать тебя в ловушку... Нам нечего терять. Мы просто хотим заново создать мир... И тогда трещины в бетоне заполнятся водой ручьев и рек. И пустыри превратятся в прекрасные сады. И грязные лужи исчезнут. И заводские трубы станут ракетами, которые унесут людей к далеким галактикам. И смех детей будет нашим гимном. И улицы разольются морем. И исчезнет колючая проволока. И на асфальте вырастет трава, и прорастут сквозь него цветы. И исчезнут границы... И исчезнет страх. И можно будет повсюду срывать только цветы любви"... [с. 175-178].

Этот "монолог" - всего лишь поток мыслей, вместивший коллективное сознание, страстные речи друзей Браима, исполненные искренней Надежды тех, кто вместе с ним пришел в солнечный день на Площадь Республики, где бушевал народный праздник, царила музыка, гудел рок- концерт, гуляла молодежь, собравшаяся с окраин всех городов Франции, чтобы вновь еще раз сказать всем о солидарности тех, кому предстояло вместе строить Будущее... Было ли это сном Браима или его мечтой? Был ли этот праздник на самом деле? В книге Насера Кеттана, ставшего одним из тех, кто первым "заговорил" от имени "беров" ¹¹ , послал в эфир их ГОЛОС, ГОЛОС того поколения, о котором знали только то, что оно - "второе", но как бы забывали о том, что оно уже идет в Будущее, нет ответа на эти вопросы.

Однако оптимистический - или почти оптимистический - финал книги Н. Кеттана, так же как и звучание "музыки во льду" (или "прорыв" из него) в книгах Змаина и Джюры ¹² (недаром оба они - музыканты), не вполне характерен для литературы, начало которой было похоже на "сумерки рассвета". Ее развитие в 80-90-е годы отличалось, скорее, интонациями смятения, мучительных поисков "самоидентификации", состоянием "потерянности", ощущением "разрыва", "ничейности", а порой и чувством безнадежности борьбы за жизнь, за свое место в ней.

Так, в книгах Ахмеда Калуаза уже не выстраивается даже последовательная биография героев, какие-то факты всплывают в их сознании в трагические моменты их жизни или гибели. Поэтому документальная основа, еще сохраняясь в таких книгах А. Калуаза, как "Урок отсутствия" (1991), "Чернила хроники" (1984) или же "На 190-м километре" (1986), строится на каком-то одном факте, особо значимом эпизоде или моменте жизни, взятом из реальных сообщений прессы, собственной биографии или биографии знакомых автора. Это уже шаг к истории "романтической", обобщенной, отобранной для повествования как художественный образ окружающего мира.

История, рассказанная А. Калу-

стр. 75

азом в книге "На 190-м километре" (1986) ¹³ , - простая. Молодой человек ехал на поезде "Бордо-Вентимилья" на встречу с любимой. Слушал музыку в наушниках, никого не беспокоя. Рядом с ним в купе находились четыре подвыпивших солдата с капралом. Они подстерегли юношу, вышедшего покурить в тамбур, и выбросили из окна, предварительно зверски избив. Просто потому, что "ненавидели арабов..." Другие пассажиры видели, слышали, но делали вид, что это - "не их дело"...

Умирая на насыпи, в грохоте проносящихся железнодорожных составов, герой, как бы глядя на свою жизнь со стороны или даже уже "сверху", думал: "Они хотели со мной воевать, но я же не был их врагом" [с. 53]. Он искренне так считал, зная, что его детство и юность прошли на этой земле, он здесь вырос и не желал вообще "никакой войны", зная, что его родители - жертвы той, страшной, колониальной, которая заставила их бросить родину. Знал и то, что их жизнь, особенно матери, была всегда тяжелой, полной лишений и тревог за судьбу отца, за судьбу детей, которых надо было поставить на ноги, выучить, достойно воспитать. Мать с ее традиционной "растворенностью" только в лоне семьи, не знавшая другой жизни, кроме семейных забот, казалась вообще "отсутствующей" в мире, в котором росли ее дети. "В ее судьбе - только зима, как белый саван смерти"... [с. 70]. И сейчас, умирая, он мысленно писал письмо своей матери, просил у нее прощения за все, за все причиненные тревоги и, словно оправдываясь за свое "исчезновение", просил ее надеяться на Будущее время...

Герой романа Мунси "Свадьба безумцев" ¹⁴ (1990) на будущее не надеется. Он вышел из тюрьмы, а потому у него уже нет иллюзий о возможности изменения жизни, ибо он уже испробовал все, чтобы прорвать адов круг нищеты и бесконечных унижений, но терпел лишь крах, чувствовал только боль, ощущал бессилие "преодоления барьеров".

Неудавшаяся жизнь, несчастная судьба таких, как герои Мунси, преждевременно умирающие от нищеты, болезней, наркотиков -суммарный, как говорит автор, "коллаж" слов, "вырезанных ножами" на скамьях в суде, в полицейских участках, в парках и садах, на стенах тюремных камер, на их закрытых дверях, бессильных ругательств и "просто слов", обращенных к тем, кто повинен в существовании людей, уже при рождении своем "выплеснутых на окраины больших городов", - детей "периферии" жизни, сгустка ее нищеты. Их "несчастное сознание" - не только в понимании невозможности, даже, как показано Мунси, в обреченности - вырваться из этой "периферии", созданной для них окружающими, но и в том, что они способны понимать, ощущать еще одну, "главную ошибку" мира, не позаботившегося "упрятать, скрыть от них существование другого мира - Свободы, благополучия, счастья", о котором оставалось только читать и грезить во время заключения.

В ПОИСКАХ "РАЯ"

В "зоне" выросли и герои книг Азуза Бегага, и сам их автор. Поэтому он, как и все его собратья по перу, знает жизнь своего поколения "из первых рук", не по газетным хроникам, специализирующимся на показе жизни и смерти иммигрантов. Да они словно только подтверждают правду романов и повестей "беров", еще раз убеждающих нас в том, что документальные свидетельства, даже самая достоверная, даже самая реальная фактография во всей беспощадности уступает художественным свидетельствам, созданным писателями, биографии которых совпадают во многом с жизнеописанием их героев.

Повесть А. Бегага "Парнишка из зоны" ¹⁵ , вышедшая в 1986 году, уже стала "классическим" произведением литературы "беров". Об этой "зоне" повесть рассказала этнографически точно, воспроизведя приметы жизни иммигрантов, поселившихся в бидонвиле вблизи городской свалки, их стремление сохранить в семьях обычаи и традиции своей страны, свой язык, их трудное врастание в чужую землю, в ее культуру, в ее законы. Но герой книги Бегага - не вполне обычный для литературы "беров", ибо это дитя окраины, с жалостью, грустью, а порой и с иронией, хотя и глазами ребенка, фиксирует "анахронизмы" жизни, кажущуюся ему "странность" религиозных ритуалов, нелепость смешения родительского арабского с французским, навсегда оставшимся чужим для первого эмигрантского поколения североафриканцев. Герой книги А. Бегага единственный из класса получил аттестат зрелости с отличием. "Я побежал к отцу сказать, что я - лучше французов!" [с. 224]. Теперь, наконец, и его, араба, будут считать достойным их всех, "умным, интеллигентным"...

Весь смысл, все значение своей "окраинности" - для героя Бегага уже не то чтобы унизительны, хотя он и не отрицает своей причастности к "зоне, но и неприятны, ибо он всю свою жизнь старается уподобить себя "другому".

Другой герой Бегага, пытавшийся проникнуть в "чужой рай" (повесть "Бени, или частный "Рай" (1989) ¹⁶ , был просто выброшен оттуда его могучими стражами: "вышибалы" частного клуба "Рай", где в дискотеке собиралась вся молодежь квартала, но куда иммигрантам лучше было не соваться, распознали-таки "черномазого" во вполне "чистеньком" парнишке, даже нарядно приодевшемся по случаю посещения этого заведения вместе со своими друзьями - и спустили его с лестницы.

Его прогнали, указали на "выход", как когда-то, в детстве, в кинотеатре, когда он пытался купить билет на взрослый сеанс. Частный "рай" оказался тоже недосягаемым. И скатившись с лестницы, он словно прозрел. Потер даже снегом голову, чтобы "протрезветь окончательно". Но вполне опомниться ему просто не дали. Окружили, избили до смерти - за саму его попытку выйти из "зоны".

стр. 76

Но Азуза Бегага все-таки по-настоящему (он ведь не только писатель, но и социолог) интересуют герои, из этой жизни не уходящие, но остающиеся в ней, как-то приспосабливающиеся, принимающие реальность или даже сопротивляющиеся ей, но ищущие свой путь в том мире, куда забросила судьба их родителей, и где они выросли или даже родились, став "французскими арабами".

Само по себе - это уже изначальное, с точки зрения правоверного мусульманина, уклонение от "пути истинного". Ведь жизнь среди "неверных" чревата различными соблазнами, искушениями, и даже - как в случае с героями книг Бегага - попытками уподобления себя "чужому". Поэтому, словно суммируя, "сгущая" и одновременно контрастно дифференцируя различные варианты сочетания своего и чужого мира в жизни этого относительно нового для Запада социума, Бегаг пишет занимательную аллегорию из "жизни собак" ("И собаки тоже", 1995) ¹⁷ , не скрывая, что речь идет о магрибинских иммигрантах, приметах их жизни, их обычаях, привычках.

Герой этой аллегории, подраставший кутенок, уже давно понял, что когда-нибудь "все папы умрут", "отлетят в страну счастья", но ему-то придется адаптироваться к нравам людей" и заботиться и "о своей семье"... [с. 106]

И маленькая "собачка" постепенно преодолевала свою собственную попытку избавления от "собачьей жизни" и переходила к стадии "интеграции" [с. 106] в сообщество людей...

Книга "И собаки тоже", пусть в аллегорической форме, показывает неизбежность врастания "этнических магрибинцев" в землю, на которой они родились. Психология этого трудного "врастания" североафриканцев в обществе, изначально, а особенно после Алжирской войны, пораженном неприязнью "чужого", запечатлена не только в книгах магрибинцев ¹⁸ , но и в работах французских социологов, можно сказать, суммирована в образе "кутенка", постигавшего и преодолевавшего "ад" родительской судьбы, прошедшей под знаком чужбины, калечившей жизни миллионов эмигрантов.

Неизбежность этого врастания не означает смирения со Злом. Этого смирения нет в книгах "беров", даже если они порой обрываются на трагической ноте.

В судьбах героев книг, так или иначе запечатлевших реальность "магрибинского присутствия" на французской земле, скорее, видится бунт, чем поражение. Этот бунт - против всех форм угнетения "чужого", "другого", против подавления его Свободы, за признание своей равности, хотя и при осознании своей разности с окружающим миром.

О "втором поколении" магрибинцев во Франции XX века лауреат Гонкуровской премии марокканец Т. Бенджеллун сказал, что ситуация противостояния для него невыносима. "Эта генерация людей, - пишет Бенджеллун в своей книге "Французское гостеприимство" ¹⁹ , - сама того не желая, предназначена аккумулировать все раны предыдущих поколений" [с. 97]: боль "ран", полученных родителями, которых изначально "исторгла" родная страна (война, нищета, безработица), потом посчитала людьми "второго сорта" страна, "принявшая" их, воспользовавшаяся их "рабочей силой"; и боль понимания ими разности своей с собственными детьми, почти не знающими ни "родного" языка, ни культуры "предков", не поддерживающими упорного стремления родителей "вернуть" их в лоно той жизни, которая никогда не была и не может стать их собственной.

Будущее "беров", полагает писатель, сопряжено с процессами метисизации. Кто-то из иммигрантов вернется назад. Но большинство останется здесь, в этой стране. И французский "пейзаж" (культурный, социальный, политический, экономический) стал уже давно "метисным". "В каждом гражданине сегодня уже зарождается метис", - подтверждает выводы социологии Бенжделлун [с. 158].

А значит, рано или поздно поколение "разрыва", "раненого возраста", о котором так пронзительно и горько рассказывают книги "беров", поколение, переживающее свою "двойную ссылку" сегодня, избавится от "Немого солнца ада" своего бытия (если воспользоваться словами Данте), избавится от "ран", которые наносила ему жизнь между двумя мирами, и упорным трудом всего человечества обретет право жить на Планете Людей, воплотивших в реальность идеалы Свободы, Равенства и Братства.

¹ "Второе" поколение хронологически связано только с той волной магрибинской эмиграции, которая хлынула в эпоху антиколониального движения и сразу после получения странами Магриба независимости, когда и политические, и экономические причины толкали огромные массы североафриканцев к отъезду с родных земель. В целом же, магрибинская эмиграция ведет свое летосчисление с конца XIX - начала XX веков, но судьба этих эмиграционных процессов изучена мало и почти осталась незамеченной, если не считать творчества алжирца Жана Амруша, ставшего известным еще в 30-е годы (о нем см. подробно в "Антологии берберской литературы", т. I и т. II. Под общ. ред. С.Прожогиной. М., 2001).

² Laronde М. Autour du Roman beur. P., 1993.

³ Kenzi М. La menthe sauvage. P., 1984.

⁴ Lemouri К. Lejardin de I' intrus. P., 1986.

⁵ Сценический псевдоним известного кабильского актера, пользующегося популярностью в среде магрибинской диаспоры.

⁶ Smain. Sur la vie de ma mure. P., 1990.

⁷ Kettan N. Le sourire de Brahim. P., 1985.

⁸ От неправильного произношения арабами французского слова "bagnole" (машина, "тачка").

⁹ От сокращенного франц. "nord-africain", североафриканец.

¹⁰ Что-то среднее между "быками (beufs) и "красавчиками" (beaux).

¹¹ Автор повести был первым директором "Радио беров".

¹² Имеется в виду повесть Джюры "Покрывало молчания". Об этом произведении см. подр. в книге С. Прожогиной "Между мистралем и сирокко". М., 1998, с. 245- 267. Отрывки из книги Джюры "Сезон Нарциссов" печатались в журнале "Азия и Афика сегодня" N 6, 1996.

¹³ Kalouaz A. Point Kilonw'trigue, 190. P. 1986.

¹⁴ Mounsi. Les noces des fous. P., 1990. Mounsi - псевдоним писателя, по-арабски означающий "Забытый".

¹⁵ Begag A. Le gone de chaaba. P., 1986.

¹⁶ Begag A. Beni, ou le Paradis prive. P., 1989.

¹⁷ Begag A. Et les chiens aussi.... P., 1995.

¹⁸ См. анализ книги С. Бхири "Надежда была на завтра" в работе С. Прожогиной "Для берегов Отчизны дальней..." (М., 1992, с. 279-298).

¹⁹ Benjelloun T. Hospitalitfi francaise. P., 1984.