Paris, 1930, p. 305.

Последняя книга Альбера Матье представляет собой такой же сборник статей, как его старые "Робеспьеристские этюды", "Робеспьер-террорист", "Вокруг Дантона" и др. Только издан этот последний сборник значительно более пышным образом, чем предыдущие, - этим и объясняются его внушительные размеры. Есть впрочем и одно отличие по существу: если бы устранить из сборника несколько мелких или неудачных статей (о неизвестном революционном клубе "Reunion", о допросе Талона при консульстве, о конституции 1793) и дополнить его несколькими новыми статьями, напечатанными в журнале Матье, - сборник стал бы настоящим изложением исповедания веры крупнейшего современного историка Великой французской революции.

У нас уже привыкли к тому, что этот историк шествует вперед с головой, повернутой направо. Этим определяется очередное предисловие, обращенное к либеральной историографии с предложениями "объясниться" (явление конечно вполне понятное: как еще держаться в современной Франции левому профессору, который на последовательный марксизм и сам не заявляет претензий?)

Этим же, пожалуй, объясняется и не вполне точное заглавие сборника. Тема Альбера Матье совсем не жирондисты и монтаньяры - отношение этих двух партий для него проблема решенная. Проблема Матье лежит внутри монтаньярской партии, в отношениях робеспьеристов к правому и особенно к левому крылу якобинизма. Поэтому из двенадцати статей жирондистам посвящены только две, открывающие сборник, и, если отвлечься от обычного достоинства этого автора - блестящего мастерства изложения, то интереса для советских читателей они представляют немного. Советский читатель обратит внимание разве только на превосходный психологический анализ процесса, который постепенно и независимо от желания жирондистов привел этих прогрессивных и демократичных "чистых идеологов", чуравшихся не только классовой партийности, но и партийности "вообще", к сознательному представительству интересов имущих классов против санкюлотизма.

Не слишком интересны также две заключающие сборник статьи, посвященные дантонистам (последняя кстати уже имеется в русском переводе). Общая оценка, которую Матье дает дантонистам, как

жирондистскому охвостью - чисто буржуазной группировке в недрах мелкобуржуазной Горы, - совершенно правильна, но в советской литературе эта точка зрения была развита едва ли не обстоятельнее, чем в работах самого Матье. Что же касается до сведения личных счетов Альбера Матье с Жорж-Жаком Дантоном, то оно, имея в современной Франции определенный смысл, в советских условиях "не звучит": парламентская коррупция - поистине далекое от нас явление, и ставить Дантону памятники у нас тоже никто не собирается.

Первостепенный теоретический интерес зато имеет для нас центральная часть сборника, посвященная робеспьеризму в его отношениях к более радикальным группировкам Великой революции и косвенно ко всему последующему революционному и коммунистическому движению. В основном - это проблема вантозских декретов, поставленная Альбером Матье еще четыре года назад: кроме специальной статьи о вантозских декретах в сборнике к этой проблеме примыкают еще статьи о двух заседаниях Комитета общественного спасения перед 9 термидора, о письмах Булана, о деле эбертиста Легре и о книжке Барту по поводу 9 термидора.

"Теория вантозских декретов" встретила у большинства наших специалистов не слишком дружелюбный прием: ее оценили в лучшем случае как преувеличение, Нам думается, что это неправильная оценка. "Открытие" Альбера Матье представляет собой драгоценный вклад для методологии истории буржуазной революции и во всяком случае чрезвычайно полезно, как рабочая гипотеза: в свете этого "открытия" оказываются объяснимыми многие факты, которые раньше объяснению не поддавались. Вантозские декреты дают единственно возможное объяснение социальному содержанию робеспьеристской политики весны-лета 1794 г., - не ограничиваться же до сих пор фразами о "террористическом загнивании" и "личном честолюбии Робеспьера"! И вантозские же декреты дают очень конкретный ответ на вопрос о характере социальной революции в практике мелкобуржуазного революционаризма. Не характерно ли в самом деле, что в течение XIX в. решительно все историки французской революции (в том числе и историки социалистические, за вычетом разве Жореса) проглядели, попросту проглядели вантозские декреты, в то время как коммунистические революционеры XVIII в. сделали их исходным пунктом своего заговора и в то время как еще последователи Бабефа в 30 - 40-х гг. крепко о них помнили!

Для современного сознания представление о социальной революции это - представление об обобществлении средств производства. В таком виде проблема социальной революции перед сознанием мелкобуржуазного якобинизма не стояла и не могла стоять. В процессе своей борьбы за продовольствие якобинцы неоднократно упирались в необходимость национализации торговли и даже промышленности, сюда прорастала вся их политика такс и реквизиций, но для национализации условий не было ни объективных, ни даже субъективных. Едва ли возможности, открывавшиеся государственной регламентацией хозяйства, доходили до сознания якобинцев. Несмотря на все угрозы (тщательно запротоколированные современными историками) отобрать предприятия у ленивых предпринимателей, самых радикальных якобинцев сковывало почтение к частной собственности, - максимум для них оставался временной и чрезвычайной мерой, с которой лучше всего было бы по возможности расстаться.

Но проблема социальной революции перед ними все же стояла, более того: с осени 1793 г. она стала как конкретная животрепещущая проблема практической политики. Разрешить социальную проблему, "уравнять состояния", "уничтожить позорящую свободное государство нищету" все они хотели самым искренним образом, а представить себе все это естественным следствием политической демократии было теперь уже невозможно. Революция фатально вела к обогащению "богатых эгоистов", которые были контрреволюционерами, и к обеднению бравых санкюлотов, которые одни только революцию и поддерживали, - ни равенством всех перед законом, ни пропагандой "философии" явно уже нельзя было положения исправить.

Не найдя решения вопроса в своей хозяйственной политике, робеспьеристы нашли его в своей террористической политике. Террор из средства охраны революции превратился в ее самодовлеющую цель, "судебная деятельность" из отвешивания индивидуальных справедливостей стала средством массовой экспроприации контрреволюционных классов (это кстати единственная форма, в которой буржуазная революция может осуществлять экспроприацию). Имущества эмигрантов и казненных контрреволюционеров пошли на государственные торги, - "неимущим патриотам" от них немного пользы. Но остаются "подозрительные", 100000 семей подозрительных, и это дает решение: их имущество перейдет во владение "неимущих патриотов" бесплатно, оно даст возможность в недрах существующего общества "образовать совершенно новый социальный класс, который станет опорой революции, его создавшей".

Это и есть якобинское решение проблемы социальной революции, решение утопическое, гибридное и, если угодно, нелепое, но игнорировать его пролетарским

историкам не следует: это - единственное решение, мыслимое в условиях буржуазной революции, оно только отражает гибридность понятия самой буржуазной революции, и раньше, чем пролетарское освободительное движение выработало законченную концепцию экспроприации экспроприаторов, оно долго окрашивалось подобным ходом мысли (коммунисты 30 - 40-х гг. и даже более поздний бланкизм).

Как бы то ни было, нужно констатировать, что Альберу Матье удалось установить следующие положения: 1) идея превращения борьбы с подозрительными в орудие социальной реформы была ходовой идеей того времени, в зародыше политика вантозских декретов на местах появлялась с осени 1792 г.; 2) за осуществление этой идеи робеспьеристы принялись самым серьезным образом, всячески подгоняли предварительные работы по переписи и вопреки глухому сопротивлению аппарата успели до своего падения добиться достаточно ощутительных результатов, которые не позволяют говорить о вантозской политике, как о блефе и маневре.; 3) восторженно принятые революционным общественным мнением вантозские декреты в официальной верхушке вызвали беспокойство, немало содействовавшее образованию антиробеспьеристской коалиции и контрреволюции 9 термидора; 4) нет никаких конкретных данных для утверждения, будто, вотируя вантозские декреты, робеспьеристы уже подготовили удар против Эбера, наоборот, есть основание полагать, что переход кордельеров к "состоянию восстания" явился для Комитета общественного спасения неожиданностью.

Последний пункт, сколь он внешне ни кажется незначительным, должен привлечь особое внимание. Можно ли брать всерьез радикальную левизну робеспьеристской реформы, если хронологически она совпадала с разгромом радикальнейшего крыла якобинства? Самый факт казни эбертистов здесь был бы еще не так важен, - логически вполне мыслимо положение, при котором проведение радикальной программы предполагает предварительную ликвидацию радикальных кандидатов на руководство (к тому же столь анархичных по составу и по темпераменту, как эбертисты): совсем недавно, осенью 1793 г., якобинский блок, включавший в себя и эбертистов, именно так поступил с бешеными. Но несомненно, что разгром эбертистов в конкретных условиях весны 1794 г. означал разгром массового движения, и так же несомненно, что он сопровождался заметным общим поправением экономической политики Комитета общественного спасения. Это было наиболее убедительно продемонстрировано не кем иным, как тем же Альбером Матье, и однако это отнюдь не дает основания говорить о "термидорианском перерождении" робеспьеристов и квалифицировать вантозские декреты как лживый тактический маневр.

Тот экономический сдвиг, который начался весной и получил свое обоснование в жерминальском докладе Сен-Жюста, был охарактеризован Альбером Матье как неудачная попытка нэпа. В самом деле, любая органическая реформа предполагала тогда предварительно некоторое восстановление производительных сил. Политика максимума, позволив революции отбиться от врагов, истощила однако страну до крайней степени, никакого выхода мелкобуржуазной идеологии она не предоставила, робеспьеристам она с самого начала была навязана, и теперь они пробовали от нее отделаться с худо скрываемым удовольствием.

Уже один этот факт свертывания политики максимума должен был привести к разрыву с эбертистами, которые, помогши в свое время расправиться с бешеными, полностью переняли в этом пункте их программу. Но социальное значение этого сдвига было несравненно шире. Отказ от политики максимума означал по существу восстановление альянса с капиталистическими классами и, значит, нажим на пролетариат и разрыв блока мелкой буржуазии с рабоче- ремесленной беднотой, - фактов, подтверждающих эти результаты робеспьеристского "нэпа", история зарегистрировала достаточно.

Весной 1794 г. во Франции восстановление производительных сил могло происходить только на капиталистической основе, и ничего от себя ораторы мелкобуржуазной добродетели этому противопоставить не могли. В этом и была их основная беда, это и послужило причиной разгрома их "нэпа". Слишком поздно они поняли, что "никакое правление не может быть прочным, если гражданские отношения строятся на противном ему принципе", слишком поздно и слишком утопично брались они за "перевод революции в имущественные отношения", и как раз на этом повороте чуждые "имущественные отношения" сломали их "правление".

Но в этом ведь была беда робеспьеристов, а не их вина! Где, кроме поверхности экономических отношений, доказательства их коварно-буржуазной контрреволюционности, их "термидорианского перерождения"? И в чем смысл напряженно-террористической политики этих месяцев, если экономический альянс с буржуазией получил уже и свое политическое завершение, - неужели все-таки только в "личном честолюбии диктатора"? И как объяснить контрреволюцию 9 термидора, если "термидор" существовал уже до термидора?

Нужно согласиться, что точка зрения, предложенная Альбером Матье, объясняет многие факты лучше, чем они объяснялись

до сих пор. И едва ли здесь можно говорить о преувеличении. Стоит только поставить перед марксистским сознанием вопрос о специфическом характере социальной революции в XVIII в., и значение вантозских декретов вырастает больше, чем у историка-эмпирика. В направлении, аналогичном вантозским декретам, революционная мысль в 1794 г. работала не только применительно к земельной собственности, а и к собственности промышленной, и через два года родоначальник революционного коммунизма замышлял организацию нового общества в виде такого же оазиса, искусственно насажденного в недрах современного общества: бабувисты только провозгласили его принципом упразднение собственности вместо уравнения собственности.

Тема во всяком случае стоит более широкого обсуждения. Будем ждать скорейшего перевода последней книги Матье на русский язык.

С-й