Во время Великой Отечественной войны я воевал в пехоте. Командовал пулеметным взводом, ротой, стрелковым батальоном. Поэтому с уверенностью могу свидетельствовать, что наибольшие потери в личном составе несла пехота. В любом бою, большом или малом, были убитые и раненые. Только в частях, где воевали грамотные офицеры и хорошо обученные солдаты, потерь было намного меньше. Это правило.

Меня много раз убивали немцы. Вернее, пытались убить... Все кончалось ранением или контузией - в этом мое счастье.

На фронте существовал и фактор случайности, когда пуля или осколок пролетали на волосок рядом, не причинив никакого вреда.

Если бы не это чуть-чуть, то...

Не было бы счастья, да несчастье помогло

Первое свое ранение я получил на Северо-Западном фронте, в районе города Демянска, у деревни Цемино.

43-я лыжная бригада, в которой я командовал пулеметным взводом, занимала оборону на левом фланге 1-й Ударной армии. Левее оборонялась 53-я армия. Стык между ними, на протяжении 3 - 4 километров, никем не охранялся, поэтому командование решило оборону на фланге армии построить отдельными опорными пунктами. Туда и были приданы мои пулеметы.

Однажды в зимний погожий день я в сопровождении ординарца на лыжах отправился на самый отдаленный опорный пункт. Путь лежал через лес и замерзшее болото.

Пройдя километра два, мы вышли на опушку леса - как раз в тот момент, когда на противоположной стороне показалась группа немцев в составе шести человек. Они и мы почти одновременно залегли. Началась перестрелка. Опасность нашего положения я осознал, когда две группы немцев по два человека стали по лесу заходить к нам в тыл.

Мы с ординарцем начали отходить, прикрывая друг друга огнем автоматов. Во время одной из перебежек меня ранило в стопу. Сапог наполнился кровью, передвигаться было невозможно. И вот тогда я почувствовал безвыходность своего положения.

Что делать? Я приказал ординарцу бежать на лыжах к опорному пункту за помощью. Оставив мне запасной диск к автомату и пару гранат, он стал перебегать от одного укрытия к другому, а я стрелял в двух направлениях, с беспокойством следя за ординарцем, от расторопности которого зависела моя жизнь. Наконец он скрылся между деревьями. Немцы прекратили стрельбу, перебегая на флангах и все ближе приближаясь ко мне.

За какой-то момент в сознании промелькнула вся моя жизнь. Прожил 19 лет, ничего не успев сделать, и, видимо, уже не успею. Обидно до слез. Сколько времени прошло с того момента, как ушел ординарец? Кажется, целая вечность. Немцы возобновили стрельбу, не давая мне возможности двигаться. Раненая нога стала как деревянная. Вдруг я услышал крики - родные, русские - и понял: это мое спасение. Потом увидел солдат, одетых в белые полушубки. Они бежали во весь рост, стреляя на ходу.

Мои спасители не только стреляли, но и ругались самой отборной бранью. Солдаты пробежали мимо меня, преследуя убегающих немцев, а потом вернулись ко мне и сгруппировались вокруг. А я лежал на снегу, закрыв лицо руками, мне не хотелось, чтобы солдаты видели мои слезы...

О своем ранении я недолго сокрушался, так как это был тот случай, о котором обычно говорят: "Не было бы счастья, да несчастье помогло".

Дело в том что в день ранения я должен был в сопровождении разведчиков - именно они меня так удачно спасли - пройти пять километров по лесу и встретиться с командиром подразделения соседней армии, чтобы организовать огневое взаимодействие. Из-за моего ранения эта задача была поручена другому офицеру. Находясь в госпитале, я узнал, что вся группа разведчиков вместе с офицером не дошла до места встречи и не вернулась в свое расположение. Их судьба осталась неизвестной.

Это сообщение вызвало нервный стресс. Я перестал спать, а если засыпал на короткое время, то видел один и тот же сон - гибель в бою разведчиков. С криком просыпаясь, пугал своих соседей по палате...

Зигзаги под минометным огнем

В феврале 1943 года, выписавшись из госпиталя, получил направление в 53-ю гвардейскую

стр. 71

дивизию. Поскольку вакантной должности не было (кого-то еще не убили и не ранили), я находился при штабе дивизии, выполняя различные поручения начальства. Однажды мне было поручено составить схему расположения подразделений одного из батальонов. Я направился в батальон. Мне предстояло пройти лощину, на которой не было никаких укрытий. Большая часть пути была позади, когда вдруг начался минометный обстрел, который явно предназначался для меня. Я метался по лощине, как затравленный заяц, все время петляя, - в этом было мое спасение. Когда, наконец, оказался в безопасной зоне на опушке леса, сил уже не оставалось. Солдаты и офицеры, наблюдавшие этот "спектакль", сказали мне, что лощину они проходят только в ночное время, так как она простреливается противником. В штабе меня об этом никто не предупредил.

Пока чертил схему, солдат, портной по специальности, возился с моей шинелью - латал дыры от осколков. Вещевой мешок пришлось выбросить со всем содержимым, так как нехитрое мое имущество не подлежало ремонту.

"Хитрый осколок"

Другой интересный случай на "осколочную тему" произошел в Латвии, когда мы преследовали отходящего противника. Бой вел Новгородский полк, а Казанский полк находился во втором эшелоне. Солдаты и офицеры расположились на хуторе, в доме и окружающих постройках, так как непосредственного контакта с противником не имели. На случай артобстрела во дворе были вырыты окопы и щели,

Артиллерийский обстрел не заставил себя долго ждать. Все, кто был в доме, бросились к укрытиям. Я несколько замешкался, а когда подбежал к щели, то обнаружил, что там уже залегли два солдата. Мне пришлось упасть сверху на них.

После обстрела установили, что ранен солдат, на котором я лежал, - у него было осколочное ранение бедра и голени. На мне же не было даже царапины...

Такая странная игра... со смертью

Много было неприятных случаев, связанных со снайперами. Один из них просто необъясним. Однажды на мой участок обороны у реки Неман прибыли командир полка и начальник разведки. Командир выразил желание пройти к огневой точке (станковому пулемету), выдвинутой далеко вперед на берегу реки. Подходы к ней просматривались, а следовательно, и простреливались немцами, поэтому небольшой участок, метров 50 - 60, был закрыт камышовыми матами. Это давало возможность скрытно проходить опасное место.

Незадолго до прихода командира полка заграждение было повалено сильным ветром. Я доложил ему об этом и посоветовал не подвергать себя опасности. С моими доводами он не согласился и первым стал делать перебежку. Естественно, прозвучал выстрел. Мимо.

Следующим сделал рывок капитан - начальник разведки.

Картина повторилась. Мне не оставалось ничего другого, как следовать их примеру. Нужно сказать, что я испытывал неприятное чувство, так как был третьим - плохая примета. Кроме того, понимал, что немецкий снайпер, сделав два неудачных выстрела, внесет поправку при прицеливании и запросто подстрелит меня. Но делать нечего: подполковник с капитаном сидят в безопасности и ждут, когда я присоединюсь к ним. Решившись, стал перебегать. Все окончилось более чем странно - немец не стал в меня стрелять...

Еще больше пришлось удивиться, когда все повторилось в обратном порядке. Перебегает подполковник - выстрел, бежит капитан - выстрел, несусь я - выстрела нет... По окончании нашей игры со смертью командир полка заметил: "У тебя среди немцев, видимо, есть друзья". В связи с этим я ему рассказал, как совсем недавно "мои друзья" загнали меня в придорожный кювет, полный воды...

Сухой и живой...

А случилось это так. Стояла отвратительная погода - снег с дождем, ветер. Надо сказать, прекрасные условия для вражеских разведчиков. Я, как обычно, обходил участок обороны, проверяя посты. В одном месте мне нужно было пройти по дороге, которая хорошо просматривалась немцами.

Понадеявшись на плохую видимость, вышел на дорогу и тут же попал под огонь снайпера. Мгновенно распластавшись, стал переползать к кювету, надеясь в нем найти укрытие. Он оказался полон воды.

Ложиться в воду, естественно, мне не хотелось. Зацепившись руками за один берег и уперев ноги в другой, я стал переползать в сторону, стараясь не искупаться полностью и не подставлять спину под выстрелы снайпера. Переместившись на несколько метров в сторону, выпрыгнул из кювета и бросился к укрытию. Вдогонку прозвучали два выстрела, но мимо...

стр. 72

Жить захочешь - эквилибристом станешь

Замечено, что в минуту опасности человек может совершить поступок, который в обычных условиях ему не под силу.

Во время обороны на реке Неман от переднего края в тыл по болоту была проложена тропа из парных жердей длиной метров 300. Ходили по ней, опираясь на две палки, которые оставляли в начале и в конце пути.

Однажды, когда я прошел по жердям метров 100, сзади разорвалась мина - сначала в стороне от тропы. Однако следующая вдребезги разнесла жерди. Поняв, что очень скоро может наступить мой последний час, я отбросил палки, которые так надежно удерживали меня на шатких жердях, и бросился бежать по настилу. Оставшиеся 200 метров я пробежал за считанные секунды, не замочив сапог.

Почувствовав твердую землю, я рванулся в сторону и залег, наблюдая, как немецкие минометчики добросовестно разрушали переправу.

На свой участок обороны из тыла я возвращался более длинным путем...

Огонь - на себя

Очередное ранение я получил 3 февраля 1945 года в Восточной Пруссии, западнее города Лабиау.

Стрелковый батальон, которым я командовал, вырвался далеко вперед. Соседи справа и слева отстали, поэтому мною было принято решение закрепиться на достигнутом рубеже. Это оказалось своевременно, так как немцы предприняли контратаку при поддержке танков. Ее легко отбили, но через некоторое время последовала вторая, для отражения которой были израсходованы противотанковые средства. В то же время подвоз их задерживался...

Когда немцы предприняли третью атаку, положение стало критическим. Я принял единственно возможное в той ситуации решение - вызвал огонь на себя. Артиллеристы 19- го артполка, поддерживающего мой батальон, обрушили на наступающего противника всю мощь своих орудий. Атака была отбита. Вскоре подошли соседи, положение улучшилось.

В этом бою я был ранен - в плечо и голову.

После ранения два дня еще командовал батальоном, а потом меня отправили в госпиталь. После излечения вернулся в свою часть, как раз вовремя - дивизия готовилась к боям за Кенигсберг.

Карты спасли жизнь

Перед штурмом Кенигсберга командир 26-й стрелковой дивизии генерал-майор В. Белоногов собрал офицеров на рекогносцировку на опушке леса, северо-западнее города.

Как и все офицеры, я был одет в солдатское обмундирование - телогрейку с погонами рядового и пилотку. Стояла солнечная погода: позиции противника, ориентиры были хорошо видны. Офицеры уточняли задачу на наступление, увязывали взаимодействие. В разгар работы я не обратил внимания на то, как меня что-то ударило по левой стороне груди - думал, упал сучок с дерева...

Когда чуть позже достал топографическую карту из внутреннего кармана, то из нее выпала... пуля. Пробив ватник, она застряла в толстой пачке карт. Конечно, я долго хранил пулю как сувенир, но позже в круговороте последующих событий потерял ее. А топографическую карту, продырявленную пулей, я долго носил при себе, а потом передал в Музей Великой Отечественной войны на Поклонной горе...

Самое нелепое ранение

С 6 апреля 1945 года, когда начался штурм Кенигсберга, я командовал штурмовым отрядом. Бои были очень тяжелые, так как полк наступал на главном направлении. В отряде были большие потери. В этом кромешном аду меня ни разу не зацепило ни пулей, ни осколком.

Выйдя из боя после двухдневной передышки, дивизия получила приказ преследовать противника, отходящего к морю.

...Утром 13 апреля стояла прекрасная солнечная погода, солдаты готовились к маршу. В это время в абсолютной тишине прозвучал единственный орудийный выстрел. Снаряд разорвался недалеко от нас. Были раненые, в том числе и я - осколок угодил мне в бедро.

Очень обидно было получить ранение под конец войны...

В госпитале я пробыл пять месяцев. Кстати, осколок "проносил" до 1992 года, когда его наконец удалили.

Так закончилась для меня война.