14-16 декабря 2015 г. в Институте востоковедения РАН состоялись Рериховские чтения, посвященные теме "Проблемы формирования текста и культуры древней и средневековой Индии и Центральной Азии".

Открывая конференцию, директор института В. П. Андросов напомнил, что Рериховские чтения проводятся в ИВ РАН более полувека. Он предложил указывать в программе порядковый номер чтений, чтобы подчеркнуть их регулярный характер и значение для истории института.

Большинство докладов на чтениях было посвящено литературе, изобразительному искусству и истории тех стран и народов, которые относятся к географическому ареалу исследовательских интересов Ю. Н. Рериха.

В докладе "Проблемы датировки трактата Бхамахи и пути ее решения" Ю. М. Алиханова (ИСАА МГУ) затронула тему датировки ранних текстов. По ее мнению, при определении времени создания текста важно учитывать не только содержащиеся в нем "внешние" данные (ссылки, упоминания и т.п.), но и его внутреннюю связь с сочинениями того или иного периода (характерные для того времени темы, проблемы или художественные приемы). Так, трактат Бхамахи "Поэтические украшения" принято датировать VII в. на основании того, что в нем упоминается грамматик Ньясакара, идентификация и датировка времени жизни которого не определены. Между тем по меньшей мере два фрагмента трактата обнаруживают интерес Бхамахи к проблемам, которые волновали также Калидасу и, насколько позволяет судить сохранившийся материал, потеряли актуальность в постгуптский период. Первая из этих проблем - обращение к природному вестнику в поэмах-посланиях. Бхамаха объяснял такое обращение помрачением рассудка у героя, разлученного с возлюбленной. В "Мегхадуте" ("Облако-вестник") Калидасы тоже есть соответствующее пояснение. Вторая проблема - как справедливо оценивать литературные произведения. Оба автора призывают критиков не следовать общепринятым критериям, но опираться в своем суждении на тщательный анализ достоинств и недостатков текста. А. М. Дубянский (ИСАА МГУ) в докладе "Образ потока в тамильской поэзии" показал, что водный поток (река, ручей) часто встречается в древней и средневековой тамильской поэзии. Этот образ может нести разную смысловую нагрузку в зависимости от идей или поэтических задач произведения. Так, в сборнике героической поэзии "Пуранануру" в небольшом стихотворении дидактической направленности явно присутствует мотив бренности существования:

ТЮЛИНА Елена Валериевна - кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института востоковедения РАН, tyulina57@mail.ru.

автор сравнивает человеческую жизнь с плотом, несущемся в бурном потоке во время грозы. В контексте ранней тамильской любовной поэзии куриньджи и марудам упоминаются или описываются потоки, с которыми связана идея плодородия. Как правило, это описания купания в "новой воде" вместе с девушками во время праздника, связанного с половодьем на реке. Докладчик привел несколько примеров использования образа потока в тамильской поэзии бхакти. В тамильском шиваитском каноне он особо выделил пространное описание реки Кавери во вступительной части "Перияпуранам", поэме Секкижара (XII в.).

В докладе "Стиль кавья в двух описаниях спящего гарема - в "Рамаяне" и в "Жизни Будды" Ашвагхоши" А. Г. Гурия (ИСАА МГУ) сравнила небольшой (19 строф) эпизод из поэмы Ашвагхоши, где описаны спящие женщины из гарема царевича Сиддхартхи, с описанием в V книге "Рамаяны" ("Сундараканде") спящих жен Раваны, которых Хануман видит в его дворце на Ланке, разыскивая Ситу. В докладе рассмотрены отдельные текстуальные схождения, разобраны ряд описательных строф и структура описаний эпоса. Отмечалось, что эти произведения были обращены к разной аудитории, что и предопределило различия их художественных особенностей.

В докладе "Образ Сомы в ведийской и эпической традиции" Д. С. Шапошникова (МГУ) рассказала об образе Сомы в "Ригведе" и "Атхарваведе", вопреки общепринятому мнению не связанного с образом Луны, а также о возможном ритуале его почитания. Кроме того, она показала, насколько представления о Соме изменились в эпической традиции.

Доклад Е. А. Юдицкой (МГУ) "Рождение героя или сакрального персонажа в индийской повествовательной традиции (к интерпретации композиции "Сон Майи")" был посвящен легенде о рождении Будды как варианту универсального сюжета, параллели которого присутствуют в мифологии и фольклоре многих народов. Одним из элементов этого сюжета является вещий сон. В буддийской традиции это "Сон Майи", который возвещает о грядущем рождении великого человека. Доклад был сделан на материале буддийской агиографической традиции, состоящей из текстов разных жанров, отличающихся специфической композицией. Рассмотрены были параллели из других традиций, которые позволили взглянуть на элемент вещего сна как на важнейший сюжетообразующий механизм и показать некоторые его отличия, характерные для буддизма.

Е. В. Тюлина (ИВ РАН) в докладе "Обряд освящения статуи (адхивасана) и его роль в текстах по строительству (вастувидье) в пуранах" исследовала ритуал освящения статуй, описываемый в текстах по вастувидье, входящих в состав трех пуран - "Гаруда", "Матсья" и "Агни" (VI-X вв.). Термин adhivasana образован от глагола vas - "жить, обитать" с приставкой adhi- и переводится как "вселение". Ритуал адхивасаны состоит из последовательных звеньев, воспроизводящих творение: возникновение Брахмана; "тонких элементов" (звук, осязание, форма, вкус, запах); "больших" элементов (земля, вода, огонь, ветер, пространство) и т.д. Ритуал играет важную роль в текстах по вастувидье. Именно он лежит в основе структуры, с помощью которой описываются и объясняются те или иные действия и ритуалы при изготовлении статуи.

Ю. С. Ашманова (МГУ) выступила с докладом "Могольская концепция богоизбранности и светоносности и ее визуальное воплощение". Данная концепция была сформулирована во времена падишаха Акбара. Согласно ей, могольский владыка выступал в качестве медиатора между миром земным и небесным без каких-либо посредников. Это нашло отражение в официальной хронике и в поэтических панегириках - в употреблении пышных эпитетов и хвалебных именований, в которых правитель назывался излучающим божественный свет и уподоблялся солнцу. При Акбаре солярной символикой стали украшать атрибуты царской власти и дворцовые покои правителя. В могольской концепции светоносности произошла контаминация идей и понятий различных культур и религий. В основе могольской версии лежала мистическая древнеиранская концепция божественного сияния (хварена, хурра, фарр), которая дополнялась зороастрийским культом почитания света и огня, а также индусским культом Сурьи. Все эти традиции искусно вплетались в канву мусульманской философской мысли. При падишахе Джахангире политическая концепция богоизбранности и светоносности обрела уже зримую форму в виде нимба-ореола вокруг головы или всей фигуры правителя. Такой способ изображения могольских владык сохранялся до тех пор, пока существовала могольская живописная школа.

Тема доклада Е. Д. Огневой (ИВ НАН Украины) - "Белый Старец. Танка из коллекции Кабинета Юрия Рериха в ИВ РАН)". На танке Белый старец представлен в центре композиции, но не фронтально, а в ракурсном изображении. За его спиной - складчатые островерхие горы, перед ним - гряда с низкими лесистыми вершинами в излучине реки. По левую руку - трехствольное дерево, растущее из одного корня, по правую - изображение Амитаюса. В нижнем регистре

расположены животные: семь копытных, маркированных лентами, а также пара серовато-белых голенастых птиц с клювами, хохолками и ногами красного цвета. Докладчица предположила, что это изображение сэтэрлэх - обряда посвящения животного духам, совершаемого шаманом. Во время ритуала животных, меченных освященными лентами, не забивали, а отпускали на волю. Сэтэрлэх, адресованный Белому старцу, совершался 2-го числа первого месяца лета. Подтверждением, что именно он изображен на танке, служат характерные для этого времени черты пейзажа. По мнению докладчицы, танка с изображением Белого старца в коллекции танок Кабинета Рериха уникальна и не имеет аналогов в известных на сегодня живописных воспроизведениях этого персонажа.

В докладе "Неизвестный иллюстрированный манускрипт из Непала из собрания Кабинета Ю. Н. Рериха ИВ РАН" Д. И. Жутаев (ИВ РАН) рассказал о рукописном тексте с изображением трехлицей, восьмирукой богини земли, плодородия и достатка Васудхары. Текст представляет собой первую страницу руководства для совершения посвященного этой богине ритуала, называемого vasudāarā-(devĪ)-vrata. Докладчик рассматривает руководство (vrata) как жанр неварской буддийской литературы. В заключение он коснулся вопросов иконографии богини Васудхары, ее роли в пантеоне и ритуале индийского и неварского буддизма.

Доклад В. В. Вертоградовой (ИВ РАН) "От Индии до Кара-тепе: к типологии древнеиндийского эпиграфического текста" был посвящен надписям на керамических сосудах из Кара-тепе из раскопок 1960-1980-х гг., в которых она принимала участие.

Н. Р. Лидова (ИМЛИ РАН) в докладе "Язык жреца - язык поэта. О сакральности речи в древнейших формах санскритской драмы" рассмотрела гипотезу: подобно тому, как драме литературной предшествовала драма ритуальная, художественному языку театра предшествовал язык сакральный, долгое время составлявший весь речевой компонент сценического действия. "Натьяшастра" дает немало оснований считать, что драма изначально была продолжением ритуала и разыгрывалась сразу после него как составная часть религиозной церемонии. Она представляла собой главным образом мимическое действие, для которого речь не была основным выразительным средством. Что касается словесной составляющей действия, создатели "Натьяшастры" называли ее бхарати вритти, что условно переводится как "вербальный стиль", или "словесная манера" представления. Главным элементом этого стиля служит речь, при этом в определении "Натьяшастры" подразумевается особая вербальная деятельность, наделенная характерными отличительными признаками. Совокупность этих признаков позволила докладчице предположить, что изначально с помощью бхарати вритти описывалась не просто сценическая, а именно сакральная речь.

Доклад С. И. Рыжаковой (ИЭА РАН) "Санскритизация перформанса: преобразования традиций Bhūta-kolam (Тулунаду) и Chhau (Орисса)" был основан на ее полевых этнографических исследованиях последних двух лет. Известно, что большинство так называемых перформативных традиций Индии к началу XX в. были занятием низких по социальному статусу групп, но имеется тенденция их санскритизации (термин антрополога М. Н. Шриниваса, 1930-1950-х гг.). Под санскритизацией понимается "социальное окультуривание", поднятие общественного статуса традиций до теорий, прописанных в санскритских трактатах разного времени, таких как "Натьяшастра". В докладе говорилось о двух традициях: чхау (серайкела чхау из Ориссы прежде всего) и бхута-колам из Тулунаду (Южная Каннара и Северный Малабар). В. М. Яковлев (Москва) в докладе "Пути песенных текстов - переводы и примеры метафонии" рассказал об особенностях интерпретации и перевода на японский язык песен "На сопках Маньчжурии" и "Ямщик, не гони лошадей".

А. К. Васильев (МГУ) в докладе "Дидактика и символика в тибетской литературе (на примере "Песни о роге яка" из собрания "Сто тысяч песен Миларепы")" отметил "двуслойность" художественного мира этого произведения, благодаря которой оно популярно как в среде монашества, так и у простых читателей. С одной стороны, текст содержит моральные поучения общего характера, в том числе суждения "народной мудрости", повторяющие или имитирующие по форме пословицы и поговорки. С другой стороны, "Песня" богата отсылками к мистическим и философским концепциям тантрического буддизма: в ней упоминается множество текстов и учений, знакомых только высокообразованным монахам. То, что читателями-мирянами воспринималось как увлекательные рассказы о чудесных способностях Миларепы, для знатоков ваджраяны имело глубокое символическое значение и указывало на знакомые им тайные учения. Докладчик привел примеры использования дидактики и символики в указанном тексте,

а также их сочетание, благодаря чему текст мог иметь двойное прочтение в зависимости от мировоззрения и уровня образованности читателя.

В докладе "Сакральная география Бодхгаи и текстовая традиция" Н. В. Александрова (РГГУ) показала, что для понимания истории формирования комплекса сакральных локусов, группирующихся вокруг Бодхгаи, почитаемого как место просветления Будды, необходимо обращаться к текстам, содержащим соответствующие сюжеты, а также к текстам паломнической традиции. Анализируя их, мы сталкиваемся с противоречиями, с изменением представлений о самих локусах и связанных с ними сюжетов. Так, паломнический текст Сюань-цзана при сравнении его сведений с позднейшими представлениями о сакральной географии Бодхгаи показывает картину подвижности локусов, меняющих со временем свои привязки к определенным сюжетам и вообще изменчивости всего их комплекса. Обращение к еще более ранним памятникам позволяет углубить ретроспективу развития сюжетов, связанных с просветлением Будды. Так, в сутре, сохранившейся в переводе Чжи-цяня ("Рассказанная Буддой сутра о благом появлении царевича", начало III в.), порядок изложения совершенно расходится с позднейшими стереотипами. Здесь состояние аскезы переходит в достижение просветления, что, во-первых, предполагает отсутствие концептуального противопоставления того и другого и, во-вторых, дает иную картину пространственной расстановки событий.

К. П. Шрестха (ИВ РАН) в докладе "Наги как персонажи непальских легенд" рассмотрел особенности описания нагое в фольклоре и литературе Непала, выделяя собственно непальскую традицию и заимствования из индийской культуры.

Доклад "О брахманических этимологиях" С. С. Тавастшерны (СПб.ГУ) был посвящен так называемым брахманическим этимологиям, распространившимся в Индии в период становления брахманической прозы. Эти этимологии ("семантические этимологии" в терминах Бронкхорста) получали различные определения: антиисторические, ложные, абсурдные и даже смехотворные. В докладе они были рассмотрены с точки зрения их функции в языковой практике и ритуале. Например, одна из функций - мнемоническая. Нельзя забывать, что литература брахман - тексты, рассчитанные на запоминание. Безусловно, брахманы - произведения ритуально-мистического характера, которые содержат тайное знание. Поэтому "этимологии" всегда сопровождались формулой "уа evam veda". То есть авторы данных текстов намеренно устанавливали некую новую связь общеизвестного и понятного слова с другим, скрытым от глаз. Отвлекаясь от мистического контекста, можно добавить, что данная языковая деятельность (или даже игра) имела целью наделения обыденных слов дополнительным, высшим смыслом, а если слово "темное" или заимствованное из другого языка, то ему надо было придать "правильный" смысл.

С. О. Цветкова (СПб.ГУ) в докладе "Проповедь Кабира: некоторые особенности языка и стиля" отметила, что в Северной Индии в XV в. у каждой религиозной школы бхактов складывались свои школы проповеди с характерными для них особенностями языка, терминологии и стиля. Интересное явление в контексте этих процессов представляют собой произведения Кабира (1440-1518) - крупнейшего североиндийского мистика и проповедника ниргуна-бхакти. Проповедь и мистическая исповедь Кабира сочетает в себе терминологию и стили, разработанные в проповеднических школах ряда религиозных направлений: сиддхов, натхов, суфиев, бхактов-вишнуитов. Этот синтез обычно рассматривается исследователями как результат "влияния" на проповедь Кабира различных доктрин. По мнению докладчицы, стилевое и терминологическое разнообразие в стихах Кабира является осознанным методом, которым проповедник пользовался, обращаясь к представителям религиозных сообществ. Основой проповеднического стиля Кабира можно считать мистический символический стиль ранних сочинений йогов-натхов и их "сумеречный язык" (sandhyā bhākhā). Были рассмотрены особенности дальнейшего развития этого стиля в проповеди поэта, его методов выстраивания мистических символов и аллегорий, а также некоторые примеры "мимикрии" проповеднических стихов Кабира под стиль проповеди бхактов-вишнуитов.

Т. П. Селиванова (СПб.ГУ) в докладе "Изменение межкастовых взаимоотношений в домусульманском Кашмире" отметила, что кашмирские хроники XII-XVI вв. изобилуют сентенциями о почитании брахманов, об их особом авторитете, о дарениях им земель-аграхар, драгоценной храмовой утвари, рыночных построек и пр. Однако в них часто упоминается и о притеснении брахманов, что происходило во время смуты или войны, когда правители нуждались в средствах, т.е. понижение статуса брахманов связано с изменением социально-экономических условий. У храмов изымалась ценная утварь, их земли облагались налогами, а их крестьян отправляли на переноску грузов. Хроники сообщают о протестах брахманов, самым эффективным

из которых была голодовка членов паришада, направленная против действий чиновников и сопровождавшаяся прекращением исполнения ритуалов. Социально-экономические условия могли привести и к повышению статуса некоторых групп населения, например этнокастовой группы лаваньев - тибето-бирманского племени, появившегося в Кашмире до X в. Его члены, захватывая и скупая земли, старались добиться статуса, равного раджпутам, и заполучить посты в государстве, что во многом им удалось. Слабые правители стремились привлечь их как союзников, сильные - от них освободиться. Борьба с ними этнокастовых групп шла непрерывно и к середине XII в., казалось, стала незначительной. Но более поздние хроники свидетельствуют, что спустя какое-то время они вновь обрели прежнее влияние и уже при мусульманах периодически контролировали все стороны жизни государства. Таким образом, кастовая система в Кашмире была не жестко иерархичной, а способной адаптироваться к новым условиям.

М. Фомин (Ун-т Ольстера, Сев. Ирландия) в докладе "Тема царской охоты (на материале письменных памятников Индии и Ирландии)" показал, что с темой "царской охоты" зачастую коррелирует тема изгнания праведных царей в дикий лес. Рассматривая описания изгнания царей по материалам санскритского эпоса, а также описания царской охоты в хрониках Ланки и буддийских джатаках, он увидел следующую тенденцию: пребывание в лесу праведного царя сопровождалось не только борьбой с дикими животными и сверхъестественными существами (охота на оленей, схватки с дикими кабанами, львами, удавами, ракшасами, якшами, нагами), но и проповедью философско-теологического характера, проводимой в форме диспута между царем и мудрецом, также посещавшим данное место.

Е. Г. Вырщиков (ИВ РАН) в докладе "О термине татхагата в палийском каноне" рассмотрел различные толкования этого термина, который в поздней древности употреблялся в качестве синонима слова "Будда". Толкования и переводы термина зависят прежде всего от разбиения сложного слова tathagata (tathā-gata или tathā-āgata) и перевода причастий gata (от гл. gam) и āgata (от гл. āgam). Докладчик считает, что наиболее точное толкование было предложено В. В. Вертоградовой. По ее мнению, следует разбивать слово как tathā-āgata и переводить термин как "в "таком" (т.е. незыблемо) пребывающий", потому что глагол āgam кроме значения "приходить, приближаться", которое в данном случае большинство исследователей считают основным, имеет значение "находиться, пребывать (в каком-либо месте)". Докладчик привел дополнительные доказательства из буддийской литературы, подтверждающие правильность такого перевода.

Доклад А. В. Ложкиной (МГУ) "Проблемы интерпретации концепции восьми опровержений в "Катхаваттху"" был посвящен исследованию фрагмента 1.1.1-1.1.16 первой главы "Катхаваттху", называемого "Восемь опровержений". "Катхаваттху" представляет собой уникальный текст из "Абхидхамма-питаки" палийского канона, раскрывающий вопросы дискуссии раннебуддийских школ. В докладе были охарактеризованы все восемь опровержений, проанализированы основные термины, использовавшиеся при ведении дискуссии: ниггаха ("опровержение"), анулома ("прямое доказательство), патикамма ("доказательство от обратного"), упанаяна ("доказательство через сравнение"), ниггамана ("вывод"). В качестве иллюстрации было раскрыто содержание и построение "Первого опровержения", в котором применялись данные структурные элементы дискуссии. Анализ построения текста позволяет приблизиться к пониманию того, как формально-логическая структура текста влияет на изложение его содержания.

В докладе "Социально-философские концепции Калачакра-тантры с некоторыми параллелями в кашмирском шиваизме" А. А. Мехакян (Международный центр Рерихов, Москва) показал, что учение Калачакра-тантры исходит из основополагающей концепции гомогенности, или однородности человека, общества и космоса. Согласно антропосоциальной концепции Калачакры, любые изменения в отдельной личности, будь то негативные или положительные, могут влиять на весь социум. Доктрина Калачакры находит выражение в мандале Ганачакры, которая представляет собой образ идеального сообщества, где доминирует духовная мудрость, гнозис (санскр. jñāna). В учении Калачакры важное место занимает концепция нераздельности общественного организма от космоса, подтверждается в учении о присутствии 36 социальных классов во "всех качествах природы" (санскр. gunas, prakrti). Доктрина Калачакра-тантры выражается и в семиотике цветовых оттенков песочной мандалы Калачакры, которые, в свою очередь, представляют различные социальные группы. Например, белый, красный, желтый и черный цвета связаны соответственно с брахманами, кшатриями, вайшьями и шудрами, а зеленый - с низшей кастой домба. Таким образом, мандала представляет собой социально интегрированное идеальное общество.

Доклад Е. С. Лепеховой (ИВ РАН) "Будда Вайрочана и космология "Аватамсака-сутры" в Японии" был связан с изучением положения Будды Вайрочаны в космологии "Аватамсака-сутры" (кит. "Хуаянь-цзин", яп. "Кэгон-кё") и интерпретации этой темы в японском буддизме VIII в. Учение "Аватамсака-сутра" пришло в Японию из Китая. В Японии основателем данной школы (яп. "Кэгон-сю") считается корейский монах Симсан, начавший в 740 г. проповедовать эту сутру. Дальнейшее развитие Кэгон-сю в Японии было связанно со столичным храмом Тодайдзи и почитанием статуи Будды Махавайрочаны, построенной в 743-752 гг. В доктринах школы Кэгон Будда Вайрочана (яп.: Бирусяна, Дайнити Нерай) занимает особое место. Доклад был посвящен сравнительному анализу представлений о различных "телах" Будды Вайрочаны в космологии Кэгон-сю и тому, насколько вышеупомянутая статуя соответствует этой космологии.

Доклад "Воспоминание как основание для тождества "Я" в "Ишварапратьябхиджня-вимаршини" Абхинавагупты" С. Ч. Офертаса (ИВ РАН) продолжал серию его выступлений, посвященных спору создателей пратьябхиджни с буддистами о наличии или отсутствии подлежащей субъективной сущности. В докладе он рассмотрел вопрос о воспоминании, которое при буддийском подходе невозможно, так как предполагается, что любое сознавание мгновенно сознает только самое себя, и в этом случае в теперешнем сознавании-воспоминании не может содержаться прошлое сознавание-переживание. Изображаемый в сочинении буддист предлагает теорию впечатлений-самскар. Однако эта теория не отвечает на вопрос, как из этих разрозненных впечатлений в воспоминании собирается именно "то" переживание и как оно соотносится с действительным предметом, который при каждом новом сознавании не превращается в другой. Для сторонников пратьябхиджни это означает, что воспоминание имеет более "интимное" отношение к существу человека, без чего единство человека распадается, и даже возможности для некоего первичного "очевидного и непосредственного" восприятия пратьякши (на чем строится вся буддийская эпистемология) не возникает.

Доклад Г. Г. Хмуркина (ИИЕТ РАН) "Об индийских названиях нуля" был посвящен исследованию обозначений нуля в индийской системе бхута-самкхья ("исчисление сущностями"). Так называется способ записи числа, при котором каждая цифра обозначалась санскритским словом, выражающим понятие, так или иначе связываемое с соответствующей цифрой; эти слова-цифры записывались друг за другом и в совокупности соответствовали современной позиционной записи числа. Значения всех многочисленных терминов, обозначающих ноль, группируются вокруг следующих понятий: 1) округлость (отверстие, дыра, край сосуда и т.п.); 2) наполненность, пухлость, увеличение в размерах, набухание; 3) пустотность; 4) бесплодность, неэффективность; 5) ложность; 6) дефектность, неполноценность, недостаток; 7) атмосфера, атмосферные явлениям (облако и т.д.); 8) небо; 9) эфир; 10) пространство. Докладчик провел анализ вышеупомянутых названий, что позволило ему сделать предварительные заключения относительно их семантики и первоначальной формы символа.

И. А. Карышева (ИВ РАН) в докладе "Индийские ганы в зеркале китайских гуа" попыталась показать наглядную связь между системой индийских ган (стоп) и системой китайских гуа (триграмм). Система индийских ган впервые описана математиком Пингалой в трактате "Чхандасшастра". По этой системе строится санскритское стихосложение, называющееся квалитативным, т.е. основанным на чередовании долгих и кратких слогов, в отличие от русского силлабо-тонического, основанного на сочетании ударных и безударных слогов. В докладе были приведены несколько схем сочетаний ган и гуа, отражающих особенности этих систем, и было показано, что порядок расположения трех слогов в индийских ганах совпадает с порядком расположения черт в китайских гуа тогда, когда они располагаются согласно системе двоичного счисления. Несовпадение в других схемах говорит о разных целях использования систем ган и гуа. В древней Индии ганы использовались исключительно для стихосложения, в древнем Китае гуа применялись гораздо шире. Докладчица пришла к выводу, что язык гана-гуа является универсальным, способным выразить разные стороны жизни в зависимости от поставленной цели.

В. В. Тишин (ИВ РАН) доклад ""Торговцы" или "богачи"? К истории племенного подразделения байат" посвятил одной из важных проблем, встающих перед исследователями истории евразийских степей, - интерпретации многочисленной и разнообразной этнонимики, относящейся к кочевническим обществам. Так как они, за редким исключением, не имели собственной письменной традиции, существуют большие сложности для атрибуции и увязки между собой различных встречающихся в источниках названий отдельных кочевнических группировок. В докладе говорилось о таких названиях племенных подразделений, как байат, байавут, байа'уд.

Докладчик проанализировал все случаи их упоминания в различных языковых традициях, показал возможные варианты их этимологии и семантики.

Ю. И. Дробышев (ИВ РАН) в докладе "Тюркский каган и сасанидский шаханшах: к вопросу об идеологических заимствованиях древних тюрков у иранцев" сравнил древнетюркскую и сасанидскую концепции верховной власти. Он сопоставил некоторые важнейшие представления относительно природы и функций верховной власти и ее носителей в Тюркском каганате с центром на Орхоне и в Сасанидском Иране: титулатуру, источники легитимации, инвеституру, наделение их сакральной силой, космологические и жреческие функции, посмертную роль. Он обнаружил больше сходства, чем ожидалось, что может говорить о существовании идеологических заимствований.

В докладе "Юрий Рерих и буддийский храм в Санкт-Петербурге" Л. М. Шустова (ИВ РАН) напомнила, что в 2015 г. исполнилось сто лет со дня освящения буддийского храма в Санкт-Петербурге. С самого начала его история связана с деятельностью семьи Рерихов - в Комитете по строительству храма в числе других представителей российской интеллигенции был Н. К. Рерих (1884-1947). Как художник он участвовал в оформлении храма. Во время его возведения состоялась встреча Н. К. Рериха с Хамбо-ламой Агваном Лобсангом Доржиевым (1854-1938), от которого он впервые узнал о Шамбале, что впоследствии вдохновило его на экспедицию в Тибет. Культурно-просветительская деятельность храма была направлена на сближение России с Монголией и Тибетом. Н. К. Рерих, как и его супруга Елена Ивановна и старший сын Юрий, включались в эту работу. Это определяет круг будущих интересов Ю. Н. Рериха и его научной работы. Шустова рассказала об истории храма в советское и постсоветское время и о судьбах деятелей науки и культуры, так или иначе связанных с ним как важнейшим центром культуры.

На Рериховских чтениях выступили ученые разных специальностей: филологи, философы, лингвисты, историки, культурологи, искусствоведы, этнографы. Такое междисциплинарное сотрудничество определено широтой научных интересов самого Ю. Н. Рериха, исследования которого показывают пример синтеза различных отраслей гуманитарного знания.