КУЛЬТУРА И ИСКУССТВО (последнее)
ДВЕСТИ ЛЕТ ЛИТОГРАФИИ
Актуальные публикации по вопросам культуры и искусства.
ПОМНИТСЯ, в средней школе мы, бурсаки-истязатели учителей, впервые услышав слова "кубизм", "импрессионизм", "модернизм", "конструктивизм", употребляли их затем в своих школярных, чаще неуместных шуточках. Вроде:
- Да пошел ты в модернизм... Сам ты - кубизм...
Это, видимо, произрастало из того подсознания, куда западала руководящая линия на презрение вообще ко всем "измам". И уж совершенно очевидно, что смысловой разницы, допустим, между импрессионизмом и модернизмом мы и не пытались прослеживать, уступая эти усилия гарикам-очкарикам, отличникам, учительским угодникам...
Через несколько лет после окончания школы я впервые оказался на московской улице Воровского (ныне Поварская). Дабы "убить" время до свидания с девушкой, я стал разглядывать дома на этой улице. Один другого краше, затейливее, богаче. Поразило, что улица застроена не домами даже, а дворцами, виллами. Кто и когда их построил? Кто в них жил?
В то время я наезжал в Москву лишь на каникулы, поскольку учился в Питере. Но улица Поварская не выходила из головы, хотелось разгадать тайны ее построек. Тогда со справочной литературой было туго, а точнее, она практически не издавалась.
По аналогии с Поварской я при любом удобном случае стал рассматривать и дома в Питере. Чего только не обнаруживаешь на их фасадах? Ведь средний пешеход всегда куда-то спешит и одолевает улицы в темпе, не подымая головы к верхним этажам. А там-то нередко и содержатся архитектурные разгадки: то крупные цифры даты строительства здания, то в нишах притаились средневековые рыцари в полной амуниции, то головка прекрасной женщины... Словом, много такого, что как бы одушевляет давно не мытые здания, вынуждая их делиться с наблюдателем законсервированной историей.
На московской Поварской, как оказалось, заинтриговавший меня особняк имел сбоку незаметную табличку, где называлось имя строителя-архитектора, владельца-заказчика и год... "зачатия". Увидел я и слово "модерн", то есть стиль ваяния красавца-дома. Да, да, вот он, модерн, не понятый мной в ученичестве.
С той поры я и решил для себя: все узнать о модерне. При этом уточню: учился я в военном вузе, программа которого модерном не интересовалась. Тем не менее училище имело отменную библиотеку, а в ней нет-нет да и попадались разрозненные намеки на модерн. И в основном отстраненные до ироничности, до упреков в прозападности.
Как-то один из очередных отпусков я провел в горах и с тех пор не расставался с альпинизмом. И вот, оказавшись проездом в Питер на московской улице Метростроевская (ныне Остоженка), встал словно вкопанный перед виллой, в которой готика причудливо перевивалась с модерном. Бордюр, опоясывавший здание, представлял из себя в прямом смысле венок из эдельвейсов! Любой альпинист подтвердит, сколь трепетно отношение горовосходителей к этому своеобразному цветку, не имеющему аналога в бескрайнем мире флоры. Около часа так и эдак разглядывал я эдельвейсы в граните. Идеальное и в то же время декоративно-стилизованное воспроизведение. Бездна вкуса! Никогда ничего подобного не видел в городских украшениях.
Архитектор, похоже, тоже вкусил от альпинизма, иначе вряд ли бы додумался до подобного бордюра. Пока я искал табличку с фамилией архитектора, на меня уже пристально поглядывал офицер милиции, охранявший дворец. В те годы здесь висела лишь одна табличка: резиденция посла ФРГ. Оставалось ретироваться, дабы не показываться стражу порядка подозрительным типом.
Эдельвейс в модерне окончательно завербовал меня в адепты этого стиля. Более того, я не упускал случая притащить к вилле на Остоженке кого-либо из альпинистов, если мы оказывались недалеко. И всегда слышались междометья вроде: ух ты! ну и ну! и т.п.
Как водится, об архитектуре особняка узнал много позже, когда там появилась мемориальная доска, указывавшая на Льва Николаевича Кекушева. Мы еще вернемся к этой светлой личности. Сейчас же самое время указать (романтическим слогом), что в пламя моего интереса к модерну самую крупную пиалу керосина плеснул и другой человек. Без всякого, разумеется, предварительного замысла.
Ближе к... деду. Описки нет: ближе к делу, а именно к деду. "НГ" (от 7.02.98) уже упоминала столетнего полиграфиста России Ивана Семенова (1878-1978 гг.). Но теперь есть возможность добавить важные детали его биографии, помогающие раскрыть нашу тему.
Как я вышел на реликтового полиграфиста, ступившего на эту стезю еще в Российской империи?
Вот краткий ответ: с легкой руки журналистской Удачи. И познакомились то мы в последний год его вековой жизни. Наезжал я к нему в неперспективную подмосковную деревеньку не раз.
Итак, родился Иван в 1878 г. в Тобольске. Здесь же на берегу Иртыша прошли его детские годы. Рано лишившись родителей, подросток перешел на попечение тетки. Заметив склонность племянника к рисованию, она в 1888 г. привезла его в Санкт-Петербург. Здесь в "Школе поощрения художеств и полиграфического искусства" мальчика согласились обучать литографскому ремеслу на казенный кошт.
Заметили? Женщина из глубинки везет ребенка и пристраивает в "Школе поощрения..." А эпоха-то какая? Только-только отменили крепостное право. Загудели первые железные дороги. Выходит, окраина империи с надеждой смотрела на центр...
Юноша оправдал надежды и заботливость тети. Успешно закончив школу, он трудится в скоропечатнях, словолитнях, фототипиях, а главное, в лито- и хромолитографиях. Так именовались тогда разновидности полиграфической отрасли. Иван осваивает машиноведение, оттачивает специальности печатника на ротации, по фототипии, мастера ремонта машин. И сам начинает преподавание в школе.
В самом конце XX века его командируют в Германию. Среди прочих у него имеется поручение уже тогда знаменитого издателя-просветителя Ивана Дмитриевича Сытина, которого особенно интересовала графическая продукция Юлиуса Гоффманна из Штутгарта.
Оказавшись на брегах Рейна, Семенов губкой впитывает новации германской полиграфии. От Юлиуса Гоффманна он привозит несколько тончайшей работы цветных альбомов "Художественных образцов"... Издатель из Штутгарта добился фантастического качества не только потому, что собрал вокруг себя "могучую кучку" первоклассных графиков от модерна, но и бумага, краски, печать на его фабрике были класса "люкс".
Что же представляли из себя гоффманнские альбомы "Художественных образцов"? Их художники черпали темы из животного, геометрического, растительного, подводного миров. Например, за основу брался грациозный цветок ириса и по воле художника повторялся много раз в орнаментальной линии-связке, обрамленной листьями того же цветка...
Гоффманн издавал такие альбомы не единицами, а десятками. И вовсе не только по личной симпатии к жанру, но более всего по причине растущего спроса на эту графическую продукцию. Покупателями-потребителями становились передовые архитекторы, строители, богатые (со вкусом) заказчики вилл, создатели посуды, фарфора, фаянса, ювелиры, витражисты, декораторы, ковро-ткачи, обойщики, паркетчики, многие промысловики-ремесленники.
Издатель Гоффманн быстро разбогател на торговле модерновыми альбомами, тиражируя их для Европы и Америки. Печать альбомов точнее всего определялась словом "ювелирная", иногда в буквальном смысле, поскольку для отдельных орнаментов применялось сусальное золото. И, главное, все делалось на литографских станках.
Конечно же, Иван Семенов, попивая чаи в обширном кабинете Ивана Сытина, переживал счастливые минуты от похвал патрона за визит в Германию. Проникался он трепетным восторгом Сытина перед "полезным модерном". Позже другие капиталисты от российской полиграфии пошлют его и в Англию, и во Францию, но встречи с Сытиным оставили в памяти Семенова самый яркий след.
Занимаясь среди прочего импортом станков, не производимых на родине, Семенов всегда выкраивал время для "дегустации" более "тонкой материи", нежели сталь и чугун станин, - с подачи Сытина он всюду собирал "художественные образцы", теперь уже осознанно выделяя модерн.
Приехав в Париж, он посетил крупнейший тогда Издательский дом Шэ (Шэкс), славившийся еще более образцовой хромолитографской печатью, чем у немцев. Выведывая методы обработки литографских камней, знакомясь со станками суперформатов, с приготовлением литографских красок, он получал от коллег-печатников оттиски "с пылу с жару". Это и были листы из пятитомника "Les Maitres de La Affiche" "Мастера Афиши" - первой в истории человечества Энциклопедии художественной рекламы, где разумный модерн довлел над иными изображениями, стилями.
Эта интеллектуальная закалка сопутствовала Ивану Семенову во всей последующей жизни. И сказывалась на всякой работе, куда забрасывала его извилистая судьба. При первой мировой его произвели в прапорщики фронтовой печати. Затем литограф Гознака СССР. Консультант печатных процессов рекламы. Заведующий 1-й типографией Центрального издательства народов СССР... С 1941 г. и всю войну возглавлял цех по производству "рубашек" противопехотных гранат, где требовались навыки литографа по жести.
Почти 70-летним восстанавливал Семенов послевоенную разруху: ремонтировал ротации комбината "Правда". Налаживал рекламное, упаковочно-консервное дело. Его командировали даже в дальневосточную Находку, где тиражи консервных банок, рекламок на них и само консервирование стало бы затруднительным без уникальных знаний Семенова. И если на послевоенных почтовых открытках, пакетах или консервных банках нет-нет да и появлялись сюжеты модерна отменного вкуса - то это дело рук старого полиграфиста.
Популяризировать ныне Сытина (1851-1934 гг.) - занятие никчемное. Информационная блокада вокруг этого имени давно порвана, теперь сведения о нем содержат многие энциклопедии, справочники. Однако мало-мальски наблюдательный исследователь призадумается: если так велик Сытин, то чего ради было изводить его информационной блокадой?
Добавлю от себя: уточнение биографии великого просветителя остается делом актуальным, поскольку оценки его деятельности грешат неточностями, подчас ложными стереотипами, хронологическими провалами. Что же до его роли как проводника модерна, то тут и вовсе нетронутая целина.
"Полвека для книги" (Сборник к 50-летию издательской деятельности Сытина, М., 1916 г.) - это источник энциклопедического характера о деятельности самого именинника и его "Товарищества". Заодно это и обзор культурной жизни России в начале XX века. Ныне библиографическая редкость.
"Жизнь для книги" (М., 1960 г.) - крепко опоздавшие мемуары Сытина, попавшие "под сукно" первых советских редакторов, демонстрировавших классовую неприязнь "бывшим". Окажись Сытин жив к 1960 г., многое огорчило бы его в редакторской правке собственных мемуаров.
Вернемся к модерну. Уже упоминался пожар на сытинской фабрике, порушивший многие творческие замыслы "Товарищества", а в их числе и печатание работ по модерну.
Тот пожар вполне сопоставим с гибелью "Титаника", но для соотечественников Сытина он до сей поры - терра инкогнита. Вот как вспоминал о вандализме сам Иван Дмитриевич (мемуары, стр. 163): "...у Васильева всплакнули. Не о себе, а о том ненужном, слепом зле, которое ходит по людям... Русскими руками здесь делалось большое русское дело, и русские же люди не оставили здесь камня на камне...".
Да, команда на поджог крупнейшей типографии Европы исходила из канцелярии московского головы (мэра?) Ф. Дубасова. Но и да, что лично такую команду на поджог внедрял исполнителям, спаивая их, помощник градоначальника некий фон Медем... Эту персоналию, практически забытую, мы раскопали в первоисточниках уже в наши дни. В 1905 г. Сытин о фон Медеме и ведать не ведал. Вот и призадумаемся: русскими ли руками сжигалось "большое русское дело"?
Не даст соврать и фундаментальная монография В. Орлова "Полиграфическая промышленность Москвы. Очерк развития до 1917 г." (М., Искусство, 1953 г.), где конкуренция в международной и московской полиграфии признается наиболее ожесточенной.
Словом, Сытина не раз и пребольно били по рукам. И доставалось ему как от капиталистов, так и от революционеров. Тем не менее он не терял наступательной способности в бизнесе, частенько и сам наезжал в крупнейшие полиграфические центры Европы. Восторгаясь лучшим, он с тревогой отслеживал и нарастание худшего. Все драматичнее звучал для него вопрос: почему богатая Российская империя систематически и за большие деньги импортировала не только станки, но и готовые краски, бумагу, художников-литографов, метранпажей, граверов, фототипистов и пр.?
Ответом для Сытина могло стать лишь одно: развивать отечественную промышленность, пестовать свои таланты... На такой основе и появилась "Школа сытинских художников", резко сократившая зависимость от заграницы и внешнеторговые затраты.
Известны размышления Ивана Дмитриевича о разных назначениях изобразительного искусства применительного к полиграфии. Выступая с лекциями в собственной "Школе", Сытин повторял, что в минувших веках художники служили властителям и Салонам. Живопись дистанцировалась от нужд ширпотреба, чуралась вкуса садовника, мебельного, паркетного, посудного мастера. Но честный художник просто обязан радеть за благо своего народа, вносить свет искусства в каждую избу и на рабочее место отдельного труженика.
Строй этих сытинских мыслей не нарушался, а усиливался вторжением в полиграфию новейших способов воспроизведения. Во многом усложнились и функции художников в полиграфии, но, работая на Сытина, художники испытывали не мучения, а стабильное вдохновение.
Именно из такого осмысления процессов вытекали многие творческие инициативы Сытина. Это и его огромные тиражи народных картинок для крестьян, украсивших многие избы. Это и зарисовки о доблести русского воинства, воспитывавшие национальную гордость. Это и пособия для начальных учебных заведений. Это и репродукции с картин знаменитых художников.
Отнюдь не спонтанно командировал Сытин в Германию Семенова. Суть новейшего явления в искусстве - модерн - околдовала его сразу и навсегда. В первую очередь того модерна, который нес в полиграфию неведомые доселе возможности. Этот тандем подготовила сама История: модерн расцветает в литографии и наоборот.
Союз графического модерна с литографией оборвал взрывом небывалой мощи ленивую эволюцию и в рекламе. Столетиями вывешивались примитивные объявления на заметных городских местах, у цирковых площадок, базарных площадей. И коряво написанные тексты с озлоблением соскабливали дворники. Но вот - явление народу Рекламы нового качества. Аршинные многоцветные полотнища превратили города в продолжение художественных галерей. Затейливый рисунок, дополненный услужливым текстом, вещал о товаре, фирме, путешествии, представлении. Афиша информировала о жизни уже лучше самого горластого герольда. Сам капитализм рванул в новое качество на плечах литографской афиши-рекламы.
Сытин, гениальный провидец, взял за аксиому: перевести свои полиграфические мощности на литографские станки. Так на многих тиражах сытинских книжек появляются оформительские элементы в модерне. Замышляется и учреждение отдельной фабрики по производству художественной рекламы.
Сфера интересов Сытина расширяется. Зона повышенного любопытства - применения модерна в архитектуре. Не раз наезжает он к особняку Рябушинского у Никитских ворот, возведенному Шехтелем, модным модерн-ваятелем в 1900-е гг. И вновь "ах" и "ох" от души... Имея с Рябушинским деловую дружбу, Иван Дмитриевич заглядывал на чаи и внутрь здания. А там модерна - еще гуще. Богатый декор из дерева, шикарные нестандартные лестницы, перила, люстры, витражи, даже дверные ручки не повторяют традиционных. И при великом разнообразии вся мебель строго подчинена новому стилю, насколько непривычному, настолько и удобному.
Пиршество модерна продолжалось и на внешних стенах здания: в камнерезных, лепных, бордюрных, оконно-балконных украшениях.
Разумеется, Сытин не из тех, кто лишь "истекает эмоциями". Всякое творческое переживание, как правило, вызывало у него импульс конструктивного созидания.
К тому времени и духовно, и материально он созрел к "русскому ответу" на засилье, нередко и произвол иностранцев в полиграфии: и это ускорило создание крупнейшей в Европе типографии.
Сытин сотоварищи приглядел, затем выкупил обширную территорию на ул. Пятницкая, недалече от тогдашнего своего штаба. Ваятеля решили подыскать через конкурс. Участникам же конкурса было объявлено: крупнейшее производственное здание должно иметь черты модерна как внешне, так и внутри. Но не ради слепого поклонения моде, а ради совмещения эстетики с удобствами для работы.
Победителем вышел Адольф Вильгельм Эрихсон (1862 - после 1917 г.). Москвич по рождению, потомственный почетный гражданин, инженер, чертежник-архитектор. Жизнь молодого обрусевшего немца складывалась словно бы по сценарию гарантированной удачи: в 1884 г. завершает учебу в Московском училище живописи и зодчества. За дипломную работу по архитектуре получает малую серебряную медаль. Затем 5 лет стажировки в Европе (Франция, Дания и др.). Возвращается, словно пчелка с медом, с багажом применений модерна в архитектуре.
Парадоксально, но они плотно сдружились: весь дипломированный Эрихсон и гений-самоучка Сытин. Плодом этой дружбы стал не только производственный гигант на Пятницкой. В 1904 г. был сдан чудо-дом на Тверской, 18. Это был симбиоз производственного здания с жилым, но именно под издательские нужды. На наш взгляд, это вообще редчайший прецедент на планете: лучшее в модерне служит именно издателям. Первый этаж Дома целиком отдавался "Магазину сытинских книг". Второй - под редакции газет, журналов, под конторы менеджеров. Верхние этажи, в том числе классический пентхауз, - гнездовье сытинской семьи.
Казалось бы, жить в веках уникальной идее Дома в память о гениальности русского предпринимателя и обрусевшего немца-архитектора. Но что мы имеем сегодня? Вот мемориальные доски на здании: "Видный деятель Коммунистической партии М.И. Ульянова с 1918 г. по 1929 г. работала в этом здании секретарем редакции газеты "Правда". И вторая доска: "В этом доме с 1904 г. по 1928 г. жил известный книгоиздатель-просветитель Сытин". Искать указание на имя архитектора-строителя бесполезно.
Досадное во всем этом беспределе соседствует с анекдотическим: кто-то ведь сочиняет текст меморий, с надутыми щеками раздает эпитеты типа: "великий", "известный", "видный" и т.п. На каких это делается основаниях, убеждениях, мировоззрениях? Проверка показывает: чаще всего рулят процессом личностные мотивы, групповые интересы. Но тогда зачем же навязывать такой жанр массовому пешеходу? Вот бы напустить на авторов московских меморий зубастого и объективного критика.
Что же касается законных интересов Сытина - владельца Дома и Эрихсона - его архитектора, то тут вопиющее нарушение авторских прав, злостное искажение истории. Иван Дмитриевич не просто "жил" в Доме. Здесь создавалась его газета "Русское Слово", а на хозяйственном дворе работала крупная типография.
На фоне тотального переименования московских улиц и иной реанимации старины особенно приметна историческая малограмотность архитекторов этих акций: начинать-то надо было с жемчужины московской культуры - Дома-типографии Сытина на Тверской. Спасибо хоть не снесли вовсе, а передвинули, чтоб Дом не загораживал фасада новой редакции "Известий" из стали и стекла. Однако нынешний "Торговый центр" с эпигонскими пирамидками таки застил расчленившиеся "Известия". Стоило ли рушить фундамент исторической жемчужины?
Большевики хоть и выбросили Ивана Дмитриевича из собственного Дома, но сами использовали его функционально грамотно: под издательства. Что же предложили критики большевиков, реаниматоры русской старины? На месте "Магазина сытинских книг", то есть во всем первом этаже, раскинулся автосалон "Тринити Моторс". Не менее "круто" используются и другие этажи.
Хотелось бы, чтобы данная публикация стала сигналом в ЮНЕСКО о варварском отношении к произведению строительного искусства в модерне. Ну а Юрию Лужкову, если он прогрессивен адекватно оценкам прессы, следует срочно собрать Совет Думы и резко изменить участь Дома. Пусть даже постфактум 850-летию Москвы.
Есть еще одно общественно-значимое здание из "империи Сытина". Это учительский дом на Малой Ордынке. Его также возводил Эрихсон, утверждая новое направление в модерне: московский, производственно-жилой. И здесь его первоначальная идея выбита, словно пыль из ковра. Весь интерьер удобного модерна и две редчайшие библиотеки разграблены еще в 20-е годы. Сегодня же завершается изгнание "духа Сытинских учителей" из Дома, а за владением им ожесточенно царапаются какие-то театрики и полукриминальные круги.
К чему эти подробности? Прежде всего они вводятся в оборот впервые. Почему бы москвичам не знать в лицо своих героев и антигероев? Эта проблема становится острее на фоне таких суперрастратных новостроек, как храм Христа и монументальные детища Церетели. Не практичнее ли вырывать из забвения то, что уже имеем?
Отрадно, что на книжных прилавках один за другим появляются солидные тома о модерне вообще и о "русском модерне" в частности. Но не ищите в них факты об Иване Сытине как популяризаторе созидательного (не умозрительного) модерна. Этих фактов нет и не предвидится. К тотальному замалчиванию "приговорен" и инженер-архитектор Адольф Вильгельм Эрихсон (приятное исключение - новейшая "Энциклопедия Москвы").
Вяло упоминается и имя Льва Кекушева, автора нескольких особняков в Москве, исполненных в духе романтического модерна. Помните его эдельвейсы? Мои раскопки в библиотеках позволили установить, что этот особняк на Остоженке посвящен А.Кекушевой. Жене? Невесте? Любовнице? Это пусть уточнят романтики.
Поговорим о плюрализме отечественных мнений о модерне. Раскроем увесистый том "Истории русской архитектуры" (СПб., Стройиздат, 1994 г.). Учебник добротный, интригующий. Из 600 страниц модерну посвящается всего несколько, что правомерно. Заслуживает внимания, на мой взгляд, первая попытка научной систематизации этапов развития модерна. Не мудрствуя цитируем (с. 536): "Модерн исчисляет свою историю примерно с 1895 г., хотя его характерные признаки прослеживаются еще с 1870-х гг. Архитектуроведы выделяют несколько модификаций этого стиля: ранний модерн (1895-1905 гг.) и поздний (конец 1900-1910-е гг.), который, в свою очередь, подразделяется на рационалистическое и романтическое течения..." На стр. 541: "Начало истории "нового стиля" соотносится с сооружением в Брюсселе особняка инженера Тасселя по проекту архитектора В.Орта (1892- 1893 гг.)".
Можно лишь поздравить авторов учебника по архитектуре, опередивших в анализе модерна деятелей других видов искусства. Однако неплохо бы ввести в новое издание учебника факты, сообщенные мною выше, сделав акцент на всемирных выставках как лабораториях строительно-архитектурного модерна.
Роскошный альбом "Русский модерн" (Е.Борисова, Г.Стернин. Изд. Галарт, М., 1994 г.) - попытка свести воедино все проявления модерна на русской почве. Но пробелов остается много: это и не понимание роли Сытина, и замалчивание произведений Эрихсона, а по Москве таких зданий около 30... Не упомянуты усилия Л. Кекушева по проектированию интерьеров, по альбомам прикладных рисунков для столичных и российских художественных фабрик. В этом Кекушев опередил даже Шехтеля. Но вместе они создавали, вне сомнения, оригинальный русский модерн.
Русский вариант модерна мало изучен - таков рефрен альбома. И это актуально.
Весьма любопытен и альбом "Русский графический дизайн" (1880-1917 гг. М., Аникст. Н.Бабурина, Е.Черневич. Изд. Внешсигма, 1997 г.). Здесь впервые публикуются образцы великолепной русской рекламы на стыке XIX-XX веков.
Мы горячо критикуем негативы перестройки, но и ностальгия по интеллектуальной гармонии в СССР вряд ли уместна. Судите сами. Монография Е. Кириченко "Архитектурные теории XIX века в России" (М., Искусство, 1896 г., с. 281) утверждала, что "эклектика и модерн нечто единое". Да уж, не жаловали cоветы новое искусство. Зато возникла сталинская архитектура. Попробовал бы кто-нибудь назвать ее эклектикой при жизни "зодчего коммунизма".
В любом случае грядущие авторы по исследованию разных видов модерна вынуждены будут обращаться к модерну русскому, к образам Сытина, Эрихсона, Кекушева.
Итак, мы выходим из погружения в экологически чистый модерн. И для этого не требуется декомпрессия: организм не отравляли.
- Да пошел ты в модернизм... Сам ты - кубизм...
Это, видимо, произрастало из того подсознания, куда западала руководящая линия на презрение вообще ко всем "измам". И уж совершенно очевидно, что смысловой разницы, допустим, между импрессионизмом и модернизмом мы и не пытались прослеживать, уступая эти усилия гарикам-очкарикам, отличникам, учительским угодникам...
Через несколько лет после окончания школы я впервые оказался на московской улице Воровского (ныне Поварская). Дабы "убить" время до свидания с девушкой, я стал разглядывать дома на этой улице. Один другого краше, затейливее, богаче. Поразило, что улица застроена не домами даже, а дворцами, виллами. Кто и когда их построил? Кто в них жил?
В то время я наезжал в Москву лишь на каникулы, поскольку учился в Питере. Но улица Поварская не выходила из головы, хотелось разгадать тайны ее построек. Тогда со справочной литературой было туго, а точнее, она практически не издавалась.
По аналогии с Поварской я при любом удобном случае стал рассматривать и дома в Питере. Чего только не обнаруживаешь на их фасадах? Ведь средний пешеход всегда куда-то спешит и одолевает улицы в темпе, не подымая головы к верхним этажам. А там-то нередко и содержатся архитектурные разгадки: то крупные цифры даты строительства здания, то в нишах притаились средневековые рыцари в полной амуниции, то головка прекрасной женщины... Словом, много такого, что как бы одушевляет давно не мытые здания, вынуждая их делиться с наблюдателем законсервированной историей.
На московской Поварской, как оказалось, заинтриговавший меня особняк имел сбоку незаметную табличку, где называлось имя строителя-архитектора, владельца-заказчика и год... "зачатия". Увидел я и слово "модерн", то есть стиль ваяния красавца-дома. Да, да, вот он, модерн, не понятый мной в ученичестве.
С той поры я и решил для себя: все узнать о модерне. При этом уточню: учился я в военном вузе, программа которого модерном не интересовалась. Тем не менее училище имело отменную библиотеку, а в ней нет-нет да и попадались разрозненные намеки на модерн. И в основном отстраненные до ироничности, до упреков в прозападности.
Как-то один из очередных отпусков я провел в горах и с тех пор не расставался с альпинизмом. И вот, оказавшись проездом в Питер на московской улице Метростроевская (ныне Остоженка), встал словно вкопанный перед виллой, в которой готика причудливо перевивалась с модерном. Бордюр, опоясывавший здание, представлял из себя в прямом смысле венок из эдельвейсов! Любой альпинист подтвердит, сколь трепетно отношение горовосходителей к этому своеобразному цветку, не имеющему аналога в бескрайнем мире флоры. Около часа так и эдак разглядывал я эдельвейсы в граните. Идеальное и в то же время декоративно-стилизованное воспроизведение. Бездна вкуса! Никогда ничего подобного не видел в городских украшениях.
Архитектор, похоже, тоже вкусил от альпинизма, иначе вряд ли бы додумался до подобного бордюра. Пока я искал табличку с фамилией архитектора, на меня уже пристально поглядывал офицер милиции, охранявший дворец. В те годы здесь висела лишь одна табличка: резиденция посла ФРГ. Оставалось ретироваться, дабы не показываться стражу порядка подозрительным типом.
Эдельвейс в модерне окончательно завербовал меня в адепты этого стиля. Более того, я не упускал случая притащить к вилле на Остоженке кого-либо из альпинистов, если мы оказывались недалеко. И всегда слышались междометья вроде: ух ты! ну и ну! и т.п.
Как водится, об архитектуре особняка узнал много позже, когда там появилась мемориальная доска, указывавшая на Льва Николаевича Кекушева. Мы еще вернемся к этой светлой личности. Сейчас же самое время указать (романтическим слогом), что в пламя моего интереса к модерну самую крупную пиалу керосина плеснул и другой человек. Без всякого, разумеется, предварительного замысла.
Ближе к... деду. Описки нет: ближе к делу, а именно к деду. "НГ" (от 7.02.98) уже упоминала столетнего полиграфиста России Ивана Семенова (1878-1978 гг.). Но теперь есть возможность добавить важные детали его биографии, помогающие раскрыть нашу тему.
Как я вышел на реликтового полиграфиста, ступившего на эту стезю еще в Российской империи?
Вот краткий ответ: с легкой руки журналистской Удачи. И познакомились то мы в последний год его вековой жизни. Наезжал я к нему в неперспективную подмосковную деревеньку не раз.
Итак, родился Иван в 1878 г. в Тобольске. Здесь же на берегу Иртыша прошли его детские годы. Рано лишившись родителей, подросток перешел на попечение тетки. Заметив склонность племянника к рисованию, она в 1888 г. привезла его в Санкт-Петербург. Здесь в "Школе поощрения художеств и полиграфического искусства" мальчика согласились обучать литографскому ремеслу на казенный кошт.
Заметили? Женщина из глубинки везет ребенка и пристраивает в "Школе поощрения..." А эпоха-то какая? Только-только отменили крепостное право. Загудели первые железные дороги. Выходит, окраина империи с надеждой смотрела на центр...
Юноша оправдал надежды и заботливость тети. Успешно закончив школу, он трудится в скоропечатнях, словолитнях, фототипиях, а главное, в лито- и хромолитографиях. Так именовались тогда разновидности полиграфической отрасли. Иван осваивает машиноведение, оттачивает специальности печатника на ротации, по фототипии, мастера ремонта машин. И сам начинает преподавание в школе.
В самом конце XX века его командируют в Германию. Среди прочих у него имеется поручение уже тогда знаменитого издателя-просветителя Ивана Дмитриевича Сытина, которого особенно интересовала графическая продукция Юлиуса Гоффманна из Штутгарта.
Оказавшись на брегах Рейна, Семенов губкой впитывает новации германской полиграфии. От Юлиуса Гоффманна он привозит несколько тончайшей работы цветных альбомов "Художественных образцов"... Издатель из Штутгарта добился фантастического качества не только потому, что собрал вокруг себя "могучую кучку" первоклассных графиков от модерна, но и бумага, краски, печать на его фабрике были класса "люкс".
Что же представляли из себя гоффманнские альбомы "Художественных образцов"? Их художники черпали темы из животного, геометрического, растительного, подводного миров. Например, за основу брался грациозный цветок ириса и по воле художника повторялся много раз в орнаментальной линии-связке, обрамленной листьями того же цветка...
Гоффманн издавал такие альбомы не единицами, а десятками. И вовсе не только по личной симпатии к жанру, но более всего по причине растущего спроса на эту графическую продукцию. Покупателями-потребителями становились передовые архитекторы, строители, богатые (со вкусом) заказчики вилл, создатели посуды, фарфора, фаянса, ювелиры, витражисты, декораторы, ковро-ткачи, обойщики, паркетчики, многие промысловики-ремесленники.
Издатель Гоффманн быстро разбогател на торговле модерновыми альбомами, тиражируя их для Европы и Америки. Печать альбомов точнее всего определялась словом "ювелирная", иногда в буквальном смысле, поскольку для отдельных орнаментов применялось сусальное золото. И, главное, все делалось на литографских станках.
Конечно же, Иван Семенов, попивая чаи в обширном кабинете Ивана Сытина, переживал счастливые минуты от похвал патрона за визит в Германию. Проникался он трепетным восторгом Сытина перед "полезным модерном". Позже другие капиталисты от российской полиграфии пошлют его и в Англию, и во Францию, но встречи с Сытиным оставили в памяти Семенова самый яркий след.
Занимаясь среди прочего импортом станков, не производимых на родине, Семенов всегда выкраивал время для "дегустации" более "тонкой материи", нежели сталь и чугун станин, - с подачи Сытина он всюду собирал "художественные образцы", теперь уже осознанно выделяя модерн.
Приехав в Париж, он посетил крупнейший тогда Издательский дом Шэ (Шэкс), славившийся еще более образцовой хромолитографской печатью, чем у немцев. Выведывая методы обработки литографских камней, знакомясь со станками суперформатов, с приготовлением литографских красок, он получал от коллег-печатников оттиски "с пылу с жару". Это и были листы из пятитомника "Les Maitres de La Affiche" "Мастера Афиши" - первой в истории человечества Энциклопедии художественной рекламы, где разумный модерн довлел над иными изображениями, стилями.
Эта интеллектуальная закалка сопутствовала Ивану Семенову во всей последующей жизни. И сказывалась на всякой работе, куда забрасывала его извилистая судьба. При первой мировой его произвели в прапорщики фронтовой печати. Затем литограф Гознака СССР. Консультант печатных процессов рекламы. Заведующий 1-й типографией Центрального издательства народов СССР... С 1941 г. и всю войну возглавлял цех по производству "рубашек" противопехотных гранат, где требовались навыки литографа по жести.
Почти 70-летним восстанавливал Семенов послевоенную разруху: ремонтировал ротации комбината "Правда". Налаживал рекламное, упаковочно-консервное дело. Его командировали даже в дальневосточную Находку, где тиражи консервных банок, рекламок на них и само консервирование стало бы затруднительным без уникальных знаний Семенова. И если на послевоенных почтовых открытках, пакетах или консервных банках нет-нет да и появлялись сюжеты модерна отменного вкуса - то это дело рук старого полиграфиста.
Популяризировать ныне Сытина (1851-1934 гг.) - занятие никчемное. Информационная блокада вокруг этого имени давно порвана, теперь сведения о нем содержат многие энциклопедии, справочники. Однако мало-мальски наблюдательный исследователь призадумается: если так велик Сытин, то чего ради было изводить его информационной блокадой?
Добавлю от себя: уточнение биографии великого просветителя остается делом актуальным, поскольку оценки его деятельности грешат неточностями, подчас ложными стереотипами, хронологическими провалами. Что же до его роли как проводника модерна, то тут и вовсе нетронутая целина.
"Полвека для книги" (Сборник к 50-летию издательской деятельности Сытина, М., 1916 г.) - это источник энциклопедического характера о деятельности самого именинника и его "Товарищества". Заодно это и обзор культурной жизни России в начале XX века. Ныне библиографическая редкость.
"Жизнь для книги" (М., 1960 г.) - крепко опоздавшие мемуары Сытина, попавшие "под сукно" первых советских редакторов, демонстрировавших классовую неприязнь "бывшим". Окажись Сытин жив к 1960 г., многое огорчило бы его в редакторской правке собственных мемуаров.
Вернемся к модерну. Уже упоминался пожар на сытинской фабрике, порушивший многие творческие замыслы "Товарищества", а в их числе и печатание работ по модерну.
Тот пожар вполне сопоставим с гибелью "Титаника", но для соотечественников Сытина он до сей поры - терра инкогнита. Вот как вспоминал о вандализме сам Иван Дмитриевич (мемуары, стр. 163): "...у Васильева всплакнули. Не о себе, а о том ненужном, слепом зле, которое ходит по людям... Русскими руками здесь делалось большое русское дело, и русские же люди не оставили здесь камня на камне...".
Да, команда на поджог крупнейшей типографии Европы исходила из канцелярии московского головы (мэра?) Ф. Дубасова. Но и да, что лично такую команду на поджог внедрял исполнителям, спаивая их, помощник градоначальника некий фон Медем... Эту персоналию, практически забытую, мы раскопали в первоисточниках уже в наши дни. В 1905 г. Сытин о фон Медеме и ведать не ведал. Вот и призадумаемся: русскими ли руками сжигалось "большое русское дело"?
Не даст соврать и фундаментальная монография В. Орлова "Полиграфическая промышленность Москвы. Очерк развития до 1917 г." (М., Искусство, 1953 г.), где конкуренция в международной и московской полиграфии признается наиболее ожесточенной.
Словом, Сытина не раз и пребольно били по рукам. И доставалось ему как от капиталистов, так и от революционеров. Тем не менее он не терял наступательной способности в бизнесе, частенько и сам наезжал в крупнейшие полиграфические центры Европы. Восторгаясь лучшим, он с тревогой отслеживал и нарастание худшего. Все драматичнее звучал для него вопрос: почему богатая Российская империя систематически и за большие деньги импортировала не только станки, но и готовые краски, бумагу, художников-литографов, метранпажей, граверов, фототипистов и пр.?
Ответом для Сытина могло стать лишь одно: развивать отечественную промышленность, пестовать свои таланты... На такой основе и появилась "Школа сытинских художников", резко сократившая зависимость от заграницы и внешнеторговые затраты.
Известны размышления Ивана Дмитриевича о разных назначениях изобразительного искусства применительного к полиграфии. Выступая с лекциями в собственной "Школе", Сытин повторял, что в минувших веках художники служили властителям и Салонам. Живопись дистанцировалась от нужд ширпотреба, чуралась вкуса садовника, мебельного, паркетного, посудного мастера. Но честный художник просто обязан радеть за благо своего народа, вносить свет искусства в каждую избу и на рабочее место отдельного труженика.
Строй этих сытинских мыслей не нарушался, а усиливался вторжением в полиграфию новейших способов воспроизведения. Во многом усложнились и функции художников в полиграфии, но, работая на Сытина, художники испытывали не мучения, а стабильное вдохновение.
Именно из такого осмысления процессов вытекали многие творческие инициативы Сытина. Это и его огромные тиражи народных картинок для крестьян, украсивших многие избы. Это и зарисовки о доблести русского воинства, воспитывавшие национальную гордость. Это и пособия для начальных учебных заведений. Это и репродукции с картин знаменитых художников.
Отнюдь не спонтанно командировал Сытин в Германию Семенова. Суть новейшего явления в искусстве - модерн - околдовала его сразу и навсегда. В первую очередь того модерна, который нес в полиграфию неведомые доселе возможности. Этот тандем подготовила сама История: модерн расцветает в литографии и наоборот.
Союз графического модерна с литографией оборвал взрывом небывалой мощи ленивую эволюцию и в рекламе. Столетиями вывешивались примитивные объявления на заметных городских местах, у цирковых площадок, базарных площадей. И коряво написанные тексты с озлоблением соскабливали дворники. Но вот - явление народу Рекламы нового качества. Аршинные многоцветные полотнища превратили города в продолжение художественных галерей. Затейливый рисунок, дополненный услужливым текстом, вещал о товаре, фирме, путешествии, представлении. Афиша информировала о жизни уже лучше самого горластого герольда. Сам капитализм рванул в новое качество на плечах литографской афиши-рекламы.
Сытин, гениальный провидец, взял за аксиому: перевести свои полиграфические мощности на литографские станки. Так на многих тиражах сытинских книжек появляются оформительские элементы в модерне. Замышляется и учреждение отдельной фабрики по производству художественной рекламы.
Сфера интересов Сытина расширяется. Зона повышенного любопытства - применения модерна в архитектуре. Не раз наезжает он к особняку Рябушинского у Никитских ворот, возведенному Шехтелем, модным модерн-ваятелем в 1900-е гг. И вновь "ах" и "ох" от души... Имея с Рябушинским деловую дружбу, Иван Дмитриевич заглядывал на чаи и внутрь здания. А там модерна - еще гуще. Богатый декор из дерева, шикарные нестандартные лестницы, перила, люстры, витражи, даже дверные ручки не повторяют традиционных. И при великом разнообразии вся мебель строго подчинена новому стилю, насколько непривычному, настолько и удобному.
Пиршество модерна продолжалось и на внешних стенах здания: в камнерезных, лепных, бордюрных, оконно-балконных украшениях.
Разумеется, Сытин не из тех, кто лишь "истекает эмоциями". Всякое творческое переживание, как правило, вызывало у него импульс конструктивного созидания.
К тому времени и духовно, и материально он созрел к "русскому ответу" на засилье, нередко и произвол иностранцев в полиграфии: и это ускорило создание крупнейшей в Европе типографии.
Сытин сотоварищи приглядел, затем выкупил обширную территорию на ул. Пятницкая, недалече от тогдашнего своего штаба. Ваятеля решили подыскать через конкурс. Участникам же конкурса было объявлено: крупнейшее производственное здание должно иметь черты модерна как внешне, так и внутри. Но не ради слепого поклонения моде, а ради совмещения эстетики с удобствами для работы.
Победителем вышел Адольф Вильгельм Эрихсон (1862 - после 1917 г.). Москвич по рождению, потомственный почетный гражданин, инженер, чертежник-архитектор. Жизнь молодого обрусевшего немца складывалась словно бы по сценарию гарантированной удачи: в 1884 г. завершает учебу в Московском училище живописи и зодчества. За дипломную работу по архитектуре получает малую серебряную медаль. Затем 5 лет стажировки в Европе (Франция, Дания и др.). Возвращается, словно пчелка с медом, с багажом применений модерна в архитектуре.
Парадоксально, но они плотно сдружились: весь дипломированный Эрихсон и гений-самоучка Сытин. Плодом этой дружбы стал не только производственный гигант на Пятницкой. В 1904 г. был сдан чудо-дом на Тверской, 18. Это был симбиоз производственного здания с жилым, но именно под издательские нужды. На наш взгляд, это вообще редчайший прецедент на планете: лучшее в модерне служит именно издателям. Первый этаж Дома целиком отдавался "Магазину сытинских книг". Второй - под редакции газет, журналов, под конторы менеджеров. Верхние этажи, в том числе классический пентхауз, - гнездовье сытинской семьи.
Казалось бы, жить в веках уникальной идее Дома в память о гениальности русского предпринимателя и обрусевшего немца-архитектора. Но что мы имеем сегодня? Вот мемориальные доски на здании: "Видный деятель Коммунистической партии М.И. Ульянова с 1918 г. по 1929 г. работала в этом здании секретарем редакции газеты "Правда". И вторая доска: "В этом доме с 1904 г. по 1928 г. жил известный книгоиздатель-просветитель Сытин". Искать указание на имя архитектора-строителя бесполезно.
Досадное во всем этом беспределе соседствует с анекдотическим: кто-то ведь сочиняет текст меморий, с надутыми щеками раздает эпитеты типа: "великий", "известный", "видный" и т.п. На каких это делается основаниях, убеждениях, мировоззрениях? Проверка показывает: чаще всего рулят процессом личностные мотивы, групповые интересы. Но тогда зачем же навязывать такой жанр массовому пешеходу? Вот бы напустить на авторов московских меморий зубастого и объективного критика.
Что же касается законных интересов Сытина - владельца Дома и Эрихсона - его архитектора, то тут вопиющее нарушение авторских прав, злостное искажение истории. Иван Дмитриевич не просто "жил" в Доме. Здесь создавалась его газета "Русское Слово", а на хозяйственном дворе работала крупная типография.
На фоне тотального переименования московских улиц и иной реанимации старины особенно приметна историческая малограмотность архитекторов этих акций: начинать-то надо было с жемчужины московской культуры - Дома-типографии Сытина на Тверской. Спасибо хоть не снесли вовсе, а передвинули, чтоб Дом не загораживал фасада новой редакции "Известий" из стали и стекла. Однако нынешний "Торговый центр" с эпигонскими пирамидками таки застил расчленившиеся "Известия". Стоило ли рушить фундамент исторической жемчужины?
Большевики хоть и выбросили Ивана Дмитриевича из собственного Дома, но сами использовали его функционально грамотно: под издательства. Что же предложили критики большевиков, реаниматоры русской старины? На месте "Магазина сытинских книг", то есть во всем первом этаже, раскинулся автосалон "Тринити Моторс". Не менее "круто" используются и другие этажи.
Хотелось бы, чтобы данная публикация стала сигналом в ЮНЕСКО о варварском отношении к произведению строительного искусства в модерне. Ну а Юрию Лужкову, если он прогрессивен адекватно оценкам прессы, следует срочно собрать Совет Думы и резко изменить участь Дома. Пусть даже постфактум 850-летию Москвы.
Есть еще одно общественно-значимое здание из "империи Сытина". Это учительский дом на Малой Ордынке. Его также возводил Эрихсон, утверждая новое направление в модерне: московский, производственно-жилой. И здесь его первоначальная идея выбита, словно пыль из ковра. Весь интерьер удобного модерна и две редчайшие библиотеки разграблены еще в 20-е годы. Сегодня же завершается изгнание "духа Сытинских учителей" из Дома, а за владением им ожесточенно царапаются какие-то театрики и полукриминальные круги.
К чему эти подробности? Прежде всего они вводятся в оборот впервые. Почему бы москвичам не знать в лицо своих героев и антигероев? Эта проблема становится острее на фоне таких суперрастратных новостроек, как храм Христа и монументальные детища Церетели. Не практичнее ли вырывать из забвения то, что уже имеем?
Отрадно, что на книжных прилавках один за другим появляются солидные тома о модерне вообще и о "русском модерне" в частности. Но не ищите в них факты об Иване Сытине как популяризаторе созидательного (не умозрительного) модерна. Этих фактов нет и не предвидится. К тотальному замалчиванию "приговорен" и инженер-архитектор Адольф Вильгельм Эрихсон (приятное исключение - новейшая "Энциклопедия Москвы").
Вяло упоминается и имя Льва Кекушева, автора нескольких особняков в Москве, исполненных в духе романтического модерна. Помните его эдельвейсы? Мои раскопки в библиотеках позволили установить, что этот особняк на Остоженке посвящен А.Кекушевой. Жене? Невесте? Любовнице? Это пусть уточнят романтики.
Поговорим о плюрализме отечественных мнений о модерне. Раскроем увесистый том "Истории русской архитектуры" (СПб., Стройиздат, 1994 г.). Учебник добротный, интригующий. Из 600 страниц модерну посвящается всего несколько, что правомерно. Заслуживает внимания, на мой взгляд, первая попытка научной систематизации этапов развития модерна. Не мудрствуя цитируем (с. 536): "Модерн исчисляет свою историю примерно с 1895 г., хотя его характерные признаки прослеживаются еще с 1870-х гг. Архитектуроведы выделяют несколько модификаций этого стиля: ранний модерн (1895-1905 гг.) и поздний (конец 1900-1910-е гг.), который, в свою очередь, подразделяется на рационалистическое и романтическое течения..." На стр. 541: "Начало истории "нового стиля" соотносится с сооружением в Брюсселе особняка инженера Тасселя по проекту архитектора В.Орта (1892- 1893 гг.)".
Можно лишь поздравить авторов учебника по архитектуре, опередивших в анализе модерна деятелей других видов искусства. Однако неплохо бы ввести в новое издание учебника факты, сообщенные мною выше, сделав акцент на всемирных выставках как лабораториях строительно-архитектурного модерна.
Роскошный альбом "Русский модерн" (Е.Борисова, Г.Стернин. Изд. Галарт, М., 1994 г.) - попытка свести воедино все проявления модерна на русской почве. Но пробелов остается много: это и не понимание роли Сытина, и замалчивание произведений Эрихсона, а по Москве таких зданий около 30... Не упомянуты усилия Л. Кекушева по проектированию интерьеров, по альбомам прикладных рисунков для столичных и российских художественных фабрик. В этом Кекушев опередил даже Шехтеля. Но вместе они создавали, вне сомнения, оригинальный русский модерн.
Русский вариант модерна мало изучен - таков рефрен альбома. И это актуально.
Весьма любопытен и альбом "Русский графический дизайн" (1880-1917 гг. М., Аникст. Н.Бабурина, Е.Черневич. Изд. Внешсигма, 1997 г.). Здесь впервые публикуются образцы великолепной русской рекламы на стыке XIX-XX веков.
Мы горячо критикуем негативы перестройки, но и ностальгия по интеллектуальной гармонии в СССР вряд ли уместна. Судите сами. Монография Е. Кириченко "Архитектурные теории XIX века в России" (М., Искусство, 1896 г., с. 281) утверждала, что "эклектика и модерн нечто единое". Да уж, не жаловали cоветы новое искусство. Зато возникла сталинская архитектура. Попробовал бы кто-нибудь назвать ее эклектикой при жизни "зодчего коммунизма".
В любом случае грядущие авторы по исследованию разных видов модерна вынуждены будут обращаться к модерну русскому, к образам Сытина, Эрихсона, Кекушева.
Итак, мы выходим из погружения в экологически чистый модерн. И для этого не требуется декомпрессия: организм не отравляли.
Опубликовано 14 апреля 2014 года
Новые статьи на library.by:
КУЛЬТУРА И ИСКУССТВО:
Комментируем публикацию: ДВЕСТИ ЛЕТ ЛИТОГРАФИИ
подняться наверх ↑
ССЫЛКИ ДЛЯ СПИСКА ЛИТЕРАТУРЫ
По стандарту ВАК Республики Беларусь
Стандарт используется в белорусских учебных заведениях различного типа.
По ГОСТу Российской Федерации
Для образовательных и научно-исследовательских учреждений РФ
Прямой URL на данную страницу для блога или сайта
Предполагаемый источник
Полностью готовые для научного цитирования ссылки. Вставьте их в статью, исследование, реферат, курсой или дипломный проект, чтобы сослаться на данную публикацию №1397472727 в базе LIBRARY.BY.
подняться наверх ↑
ПАРТНЁРЫ БИБЛИОТЕКИ рекомендуем!
подняться наверх ↑
ОБРАТНО В РУБРИКУ?
Уважаемый читатель! Подписывайтесь на LIBRARY.BY в VKновости, VKтрансляция и Одноклассниках, чтобы быстро узнавать о событиях онлайн библиотеки.
Добавить статью
Обнародовать свои произведения
Редактировать работы
Для действующих авторов
Зарегистрироваться
Доступ к модулю публикаций