КУЛЬТУРА И ИСКУССТВО (последнее)
"ТОВАРИЩ МУСЯ" (МАЛОИЗВЕСТНЫЕ СТРАНИЦЫ БИОГРАФИИ НИКОЛАЯ ОСТРОВСКОГО)
Актуальные публикации по вопросам культуры и искусства.
В знаменитом романе Николая Островского "Как закалялась сталь" есть такой эпизод: "Санаторий ЦК - "Коммунар". Клумбы роз, искристый перелив фонтана, обвитые виноградом корпуса в саду. Белые кители и купальные костюмы отдыхающих...
Рядом с санаторием ЦК - большой сад центральной поликлиники. Через него коммунаровцы проходили к себе, возвращаясь с моря. Здесь, под тенью густой чинары, у высокой из серого известняка стены любил отдыхать Корчагин. Сюда редко кто заглядывал. Отсюда можно было наблюдать оживленное движение людей по аллеям и дорожкам сада, по вечерам слушать музыку, будучи вдали от раздражающей сутолоки большого курорта.
И сегодня Корчагин забрался сюда. С удовольствием прилег на плетеную качалку и, разморенный морской ванной и солнцем, задремал. Мохнатое полотенце и недочитанный "Мятеж" Фурманова лежали на соседней качалке. Первые дни в санатории его не покидало состояние напряженной нервозности, не прекращались головные боли. Профессора все еще изучали его сложное и редкое заболевание. Многократные выстукивания и выслушивания надоедали Павлу и утомляли его...
Сегодня осмотра не предвиделось. До обеда час. Сквозь дремоту Павел уловил чьи-то шаги. Глаз не открыл: "Подумает, что сплю, и уйдет". Напрасная надежда: скрипнула качалка, кто- то сел. Тонкий запах духов подсказывал, что рядом сидит женщина. Открыл глаза. Первое, что он увидел, - ослепительное белое платье и загорелые ноги в сафьяновых чувяках, затем стриженную по-мальчишески головку, два огромных глаза, ряд острых, как у мышонка, зубов. Она улыбнулась смущенно.
- Извините, я, кажется, вам помешала?
Корчагин промолчал. Это было не совсем вежливо, но у него еще была надежда, что соседка уйдет.
- Это ваша книга?
Она перелистывала "Мятеж".
- Да, моя.
Минута молчания.
- Скажите, товарищ, вы из санатория ЦК?
Корчагин нетерпеливо шевельнулся. "Откуда ее принесло? Отдохнул, называется. Сейчас, наверно, спросит, чем я болен. Придется уходить". Он сказал неласково:
- Нет.
- А я как будто видела вас там.
Павел уже подымался, когда сзади грудной женский голос спросил:
- Ты чего сюда забралась, Дора?
На край качалки присела загорелая полная блондинка в пляжном санаторном костюме. Она мельком посмотрела на Корчагина.
- Я вас где-то видела, товарищ. Вы не в Харькове работаете?
- Да, в Харькове.
Корчагин решил закончить эти длительные переговоры.
- На какой работе?
- В ассенизационном обозе! - И невольно вздрогнул от их хохота.
- Нельзя сказать, чтобы вы были очень вежливы, товарищ.
Так началась их дружба, и Дора Родкина, член бюро Харьковского горкома партии, не раз вспоминала смешное начало знакомства" (Островский Николай. Собр. соч. в 3-х томах. Т. 1. Как закалялась сталь. М., 1989. С. 342, 343).
Так в августе 1925 г. в Евпатории, в санатории "Коммунар" Николай Островский познакомился с Марией Марковной Родкиной, старшей сестрой моей матери. В романе она выведена под именем Доры. В нашей семье о
дружбе тети Мани со знаменитым писателем было известно давно. Но после выхода в свет трехтомного собрания сочинений Н. Островского (1989- 1990 гг.) были обнародованы новые факты, относящиеся к взаимоотношениям этих людей (см.: Островский Николай. Собр. соч. в 3-х томах. Т. 3. Письма. М., 1990). В этом издании опубликовано 18 писем писателя к моей тетке. Думаю, что они представляют определенный интерес для читателя, дают возможность полнее раскрыть облик видного советского прозаика. Кроме того, позволяют охарактеризовать людей того времени, дух эпохи. Письма М. Родкиной Н. Островскому не сохранились.
Несколько слов о Марии Марковне Родкиной. Она родилась в 1900 г., была старше Островского на 4 года. Активная комсомолка, впоследствии - партийный работник, член Харьковского ГК КП(б)У и депутат Горсовета. Очень энергичная и, судя по ранним фотографиям 20-х годов, привлекательная женщина. В 30-е годы она тяжело заболела и выглядела плохо. Больной, не встающей с постели она и предстает в моих детских воспоминаниях. Ее муж - Иван Никифорович Пташинский, которого Островский в письмах называет Ваней и передает ему приветы, был крепкий светловолосый человек, среднего роста, с открытым, симпатичным лицом. Все окружающие были о нем очень высокого мнения. И Н. Островский в письме от 25 декабря 1925 г. пишет, что его мать "о Ване... говорит, как безусловно хорошем человеке" (там же. С. 36).
Дядя Ваня был истинным, честнейшим коммунистом, чекистом, начальником пограничной заставы на старой советско-польской границе. О таких людях говорят: светлый. Когда он появлялся, возникало ощущение доброты, тепла и надежности. Помню, как он рассказывал моим родителям о различных эпизодах, связанных с обстановкой на государственной границе.
"Как твой анархист Вовочка? - шутливо спрашивает Островский Марию в письме из Харькова от 25 октября 1925 г.- Хулиганит, наверно, во всю при полном попустительстве мамаши" (там же. С. 31). Речь идет о сыне И. Пташинского и М. Родкиной. Он родился в день смерти Ленина - 21 января 1924 г., поэтому и был назван Владимиром.
Кроме приветов Ване (мужу), Николай Алексеевич часто упоминает Марксину. Так называли Розу Родкину, младшую сестру, которой в то время было 13-14 лет. Родители Родкины умерли рано, и девочку взяли на воспитание ее сестры. В 30-е годы Роза Родкина училась в Киевском мединституте и жила у нас в доме. В 20-е годы она воспитывалась у старшей сестры, Марии. Юной пионерке не нравилось устаревшее, как ей казалось, имя Роза, поэтому она переименовала себя в Марксину. Следует заметить, что такие имена в те годы были очень популярны. Моих двоюродную сестру и двоюродного брата (по отцу) назвали соответственно Лениной и Виленом. Меня же мои революционные родители нарекли в честь Дзержинского Феликсом.
Письма Н. Островского ярко характеризуют его взаимоотношения с Марией Родкиной. Он ласково называет ее и Мусей, и Маней, и Марийкой. В одном из первых писем 11 сентября 1925 г. из Славянска, с курорта, куда он попал из-за обострения болезни, он сообщает ей: "Знаешь, все-таки раньше всех откликнулась ты. Я здесь так изолирован, что письмо извне очень радует. Очень жаль, Муся, что мне не придется тебя видеть. Да и, может, больше никогда не увидимся. Все может быть, кто знает, куда жизнь свернет. Только родился друг, славный товарищ - и опять нет. Разве может письмо передать к тебе все то, что я хотел бы тебе на прощанье сказать, Муся. Нет. Знаешь, я тебе скажу, теперь самое тяжелое для меня время, и такого человека, как ты, кто делал для меня много хорошего, теперь не будет, поговорить, поделиться с тем, кто понимал все... Я думаю, что ты не порвешь дружбы сейчас же после отъезда и не забудешь хорошего парнишку, твоего хоть "нехорошего", но друга. Правда, Муся?" (см.: Островский Николай. Собр. соч. в 3-х томах. Т. 3. С. 24).
19 ноября 1925 г. он шлет привет Марии из Харькова: "Очень часто тебя вспоминаю, Муся, и всегда как друга, как родную, хорошую" (там же. С. 34).
В этот период семья Пташинских переехала в Черкассы. М. Родкина часто отправляла письма своему другу. "Ты делаешь мне упреки, что я редко и мало тебе пишу, - отвечает он ей 28 ноября из Харькова, - но, Муся, ты сама знаешь, что наша жизнь так однообразна и скучна, что не о чем писать, а бухтеть о пустяках не стоит" (там же). Все письма Островского Марии, написанные в 1925 г., проникнуты самыми теплыми, дружескими чувствами. Но 24 декабря происходит разрыв. Причины его коренятся в следующих обстоятельствах: Николай Островский был не только верным, настоящим другом, но и преданным сыном. Он очень переживал трудные жизненные условия, в которых находились его родители в Шепетовке, стремился им помочь. Уже в первом послании, отправленном им 4 сентября 1925 г. из Славянска, он напоминает Марии, что ждет ее решения относительно своей матери, Ольги Осиповны. Поскольку в семье Пташинских было двое детей, - маленький сын Вова и сестра Роза (Марксина), - а Иван и Мария целыми днями пропадали на работе, им была нужна домработница. Предполагалось, что ею станет мать Островского. Он и спрашивает Марию, будет ли решен этот вопрос.
Островский не только хотел облегчить жизнь матери, но и предполагал, что ее переезд из Шепетовки в Черкассы сблизит его с Марией и ее семьей. 11 сентября он пишет: "Может быть, наши дороги когда-нибудь сойдутся и мы увидимся. Вспомним старину. Может будет увязка другая, что будет жить с твоей семьей родной мне человек" (там же. С. 24). В конце сентября Островский получил в Славянске ответ от Марии - она сообщила о своем решении пригласить его мать в Черкассы. Он тут же откликается: "Все время ждал от тебя вестей, наконец, получил. А мама уже думает, что ты передумала или у тебя сложились другие решения" (там же. С. 28). Сообщая Марии адрес матери, он просит ее написать в Шепетовку о принятом решении. Возвратившись в Харьков, 25 октября 1925 г. он сообщает в Черкассы: "От мамы получил письмо. Она твое [письмо] получила и собирается. Как вы там устроились, дорогие? Как сложится ваша жизнь?" (там же. С. 32). Он выражает уверенность, что Ваня, который собирался приехать в столицу Украины Харьков, зайдет к нему. "Как бы я хотел, - признается Н. Островский своей подруге, - чтобы в то время, когда мне было тяжело, ты была бы в Харькове. Но все проходит, как наша жизнь" (там же). Через неделю - новое письмо, в котором он возвращается к этой теме: "Если только начнешь работать, устроишься на твоей большой квартире, то напишешь тогда, если нужна будет тебе работница, и она приедет... А деньги я ей вышлю сам, слышишь?" (там же. С. 33). 28 ноября - новое письмо: "Мама уже, наверно, у тебя. Как-то сложится ваша жизнь в Черкассах? Сейчас соединение двух близких мне группировок, так что связь станет еще крепче, еще ближе. Я очень хотел бы, чтоб вы сжились, как родные, и надеюсь, что это так и будет. Плохо только, что тебе дают только нагрузку. А не средства- монеты" (там же. С. 35).
Но через месяц - 24 декабря - в ответ на письмо Марии Н. Островский отзывается уже совершенно другим тоном. Во- первых, само обращение к адресату сухое, почти официальное: "Тов. Муся!" (обычно он писал "Здравствуй, Муся"). Во-вторых, подпись: "Н. Островский" (раньше подписывался "Коля", "Твой друг Коля"), И, в-третьих, содержание письма: "Мне очень неприятно было получить известия о том, что мама от вас уехала домой. Знаешь, уважаемый товарищ, что я относился к тебе и вообще к твоей семье, как к родной, а тебя, безусловно, считал своим первым товарищем, что и, безусловно, подтвердилось за время нашего знакомства" (там же).
Далее он сообщил, что не получил от матери сообщения о причинах ее отъезда из Черкасс. "Я ничего не знаю о причине", - написал он. Однако он выдвинул два обвинения против своей подруги: что она "поспешила вызвать маму, когда еще не уладила свои дела, и будучи так стесненной в квартире" и что Марксина плохо отнеслась к Ольге Осиповне, "что, наверно, и было причиной ее отъезда" (там же. С. 36).
Как явствует из содержания письма Островского, Мария обиделась на него за то, что он выслал маме деньги. Она ведь знала, что он не работает, более, нуждается. В ответ на этот упрек он раздраженно пишет: "Слушай, тов. Маришка, сделай мне услугу и напиши, пожалуйста, сколько денег взяла у тебя мама" (там же). Заканчивается письмо так: "Точка. Будь здоров и не поминай лихом. Очень жаль, ну ничего не поделаешь".
Трудно сказать, почему Ольга Осиповна не прижилась в доме Пташинских. Может быть, Мария действительно поспешила вызвать ее, не подготовив условий для этого. Возможно, Мария и мать Островского в чем-то не сошлись. Может быть, 13-летней девочке Розе-Марксине, находившейся в переходном возрасте, не понравилась не известная ей женщина...
В этом же послании Островский сообщает: "Отец умирает, так что пишу тебе это письмо в большой печали" (там же). Возможно, что, огорченный, больной, он не мог быть вполне объективным. И то, что выводы его были несколько поспешными, вытекает из самого письма: "Ничего не знаю о причине". Но если причины до конца неизвестны, то не рано ли делать столь резкие выводы? В романе, в партийной характеристике Павла Корчагина, в частности, говорилось: "Обладает партийной выдержкой, лишь в исключительно редких случаях вспыльчив до потери самообладания" (там же. Т. 1.С.342).
Много лет спустя, в 1990 г., была предпринята попытка выяснить причину конфликта. Роза Марковна Родкина (Марксина) была еще жива и проживала в Волгограде. Автор этих строк и научный сотрудник Московского музея Н. Островского Е. Н. Бузни спрашивали ее об этом. "Ничего не помню", - ответила она.
Но вернемся опять в 20-е годы. В ответ на резкое послание своего друга Мария шлет ему несколько писем. 13 февраля 1926 г. он отвечает ей. Тон несколько смягчился, но охлаждение между ними все же сохраняется. Островский отмечает, что недоразумение с мамой "отдалило нас друг от друга, не сказать больше. Как ни хороша была наша дружба, но она, казалось, исчерпалась. Теперь твои письма. В них ты все тот же товарищ Муся, и не знаю почему, но они говорят за то, что ты еще сохранила осколки дружбы... сразу же все отвергнуть не мог... Если нам удастся когда-либо в жизни встретиться, то мы выясним все, что осталось непонятным" (там же. С. 38). Затем он подробно описывает обстоятельства своей жизни и заканчивает письмо так: "Привет искренний Ванюше. Пиши о своей жизни, жду". Через два месяца Н. Островский снова попадает на лечение в Евпаторию и вновь вспоминает Марию: ведь они здесь познакомились... И опять это - открытый, теплый Коля Островский. Болезнь его наступает... "Я "лежачий", - пишет он 24 мая 1926 г., - никуда не хожу, а меня возят на коляске-качалке" (там же. С. 42). "А ты знаешь, Муся, - обращается он к ней, - что мы с тобой как-то не так дружны теперь, как в прошлом году. Черт знает, как это случилось. Но я не забыл твоей прошлой дружбы, не забыл твоего отношения, как вообще не забываю ничего хорошего, что вижу, но теперь у нас размычка какая-то. Я вспоминаю, как ты меня встречала на вокзале - единственный родной человек в Харькове" (там же. С. 42). И здесь Н. Островский как-то застеснялся своих лирических строк и заканчивает их характерным для него оборотом: "Да! Ну, точка".
Декабрь 1926 г. Новое письмо Мусе из Новороссийска: "Дела мои идут по нисходящей вниз... Ходить я теперь и на костылях даже не могу. Точка. Лежу день и ночь в постели не слазя. Руки в плечах срослись и не поднимаются... Не могу сам даже зачесать волосы... Молча переношу боли, у меня ведь оказался разбит позвоночник, и там процесс..." (там же. С. 58).
Отношения между друзьями улучшились. Островский сообщает, что его мать уезжает из Новороссийска, где она провела у сына 2 месяца. "Если тебе удастся с ней встретиться в Шепетовке, то она тебе все расскажет", - пишет Николай. Из этого можно сделать вывод, что отношения Пташинских с Ольгой Осиповной не стали враждебными. Обиды ушли в прошлое. 5 февраля 1927 г. опять письмо, очень теплое, дружеское, шутливое: "Карточку свою и сына пришли, слышишь, обязательно пришли", - просит Николай подругу (там же. Т. 3. С. 63). Затем
их переписка на год прерывается - семья Пташинских меняет место жительства. Н. Островский ищет Марию. 1 февраля 1928 г. он по старому адресу пишет письмо нашему дяде Ване - И. Н. Пташинскому, в котором он просит сообщить ее координаты. Он слышал, что она переехала в Харьков. "Передай Мане мой адрес и просьбу написать мне", - просит он в заключение письма (там же. С. 74).
И, наконец, через два года, 6 июля 1930 г. Н. Островский пишет письмо, проникнутое чувствами дружбы, любви, ностальгией по прошлому... "Нам, Манечка, видно, не встретиться. Если бы у тебя были средства и желание к нам приехать хоть на короткое время? Как, дружочек, не выгорит это или будет?" - просит он (там же. С. 171). Он физически не в состоянии писать сам. "Трудно и невозможно диктовать кому-то свои мысли, вот почему я почти никому не пишу, - признается Островский, - вы, конечно, опять в тех местах, где мы были пять лет назад. Я вспоминаю о той дружбе и размолвках небольших, которые у нас были".
Наша тетя Маня в 1930 г. уже болела. Вот слова Островского по этому поводу: "Очень печально, что ты захворала. Даже не представляю тебя, такую порывистую и полную движений, захворавшей" (там же. С. 172). Он передает ей привет от брата. А Ольга Осиповна никогда "за Маню не забывает", - шутливо добавляет он. Это привет от матери, выраженный в своеобразной одесской форме.
Три последних письма (два в 1934-м и одно в 1935 г.) Островского адресованы Мусе и Ване. В них он рассказывает о своей литературной работе, о своей семье, благодарит за подарок - пишущую машинку.
Какие выводы можно сделать, анализируя 10-летнюю переписку Николая Островского и Марии Родкиной? Что их сблизило? Почему они тянулись друг к другу? Следует иметь в виду, что Н. Островский, комсомолец, молодой, активный член Коммунистической партии, участник гражданской войны, привык быть, говоря словами Маяковского, "в буче, боевой, кипучей". И вдруг - болезнь, следствие фронтового ранения. Он попадает в больницы, санатории, отрывается от привычной для него коллективной обстановки. Испытывает не только физические страдания, но и нравственные муки, связанные с одиночеством. "Дни идут за днями, - признается он в одном из писем Марии, - одноцветные, загороженные от живой жизни. Самое тяжелое и обидное - это то, что ко мне не хотят прийти мои товарищи- коммунисты, комсомольцы. Я столько лет учил их спайке, товариществу, а когда жизнь свалила с ног, то их никак нельзя притянуть" (там же. С. 63). В момент встречи с Марией в 1925 г. Островскому был 21 год. И он увидел молодую, яркую женщину, проявляющую к нему внимание. А теперь он так нуждается в товарищеском общении, в любви... Без этого он не может бороться с тяжелой и коварной болезнью.
Научный сотрудник Музея Н. Островского Е. Н. Бузни, исследователь его творчества, говорил мне, что считает Марию Родкину "Анной Керн" Н. Островского. Трудно сказать, так ли это было на самом деле. Ряд писем писателя свидетельствует, что его отношение к Марии было не только товарищеским. "Муся, милый друг мой хороший, я одно хотел бы, чтобы ты верила, что я тебя считал и считаю родным, хорошим человеком", - пишет он в сентябре 1925 г. (там же. С. 25). И таких слов много. Что это - признание в любви? Но здесь же Николай передает привет Ване и другим членам семьи Пташинских-Родкиных. В 1930 г. он признается ей: "Если бы не желание на бумагу переносить, то я бы теперь мог рассказать об одной обиде, которую ты мне причинила, сама того не сознавая. Тогда она была для меня очень обидная, но теперь, вспоминая, я улыбаюсь, потому что я сам больше всего был виноват, так как не сказал тебе. А если бы сказал, то, может, и обиды не было бы. Но я тогда еще был глупым..." (там же. С. 172). И далее идут слова, которые можно сказать только очень близкой женщине: "Ты вспоминаешь, Маня, проведенные вместе евпаторские дни... Знала ли ты, Маня, про те желания Вали отдаться мне? (Имеется в виду Валя Лауринь, комсомолка, с которой он и М. Родкина познакомились в санатории "Коммунар" в 1925 г.) Я не исполнил только потому, что думал, ты выскажешься
против этой связи". Да, здесь, в сущности, признание в любви, стремление убедить женщину в верности. Но было бы неправильно думать, что их отношения сводились только к этому. Думаю, нельзя свести их к курортному роману или, наоборот, представить Марию Родкину как некий идеальный образ, "гений чистой красоты" в сознании Н. Островского. Следует иметь в виду их мировоззренческую, политическую общность. И это просматривается во всей переписке Островского с друзьями, а не только с Марией. Он остро ощущал свою оторванность от партийного коллектива, в котором раньше жил и действовал. "У меня здесь нет ни одного коммуниста знакомого, с кем бы я мог хоть поговорить, - жалуется он Марии в одном из писем 1926 г. - Окружающие меня, хотя хорошие люди, но обыватели. Чувствую себя сиротой - "беспризорником"... Пиши почаще, чтоб я хоть частично был связан с вами" (см.: Островский Николай. Собр. соч. в 3-х томах. Т. 3. Письма. М., 1990. С. 58). Для таких людей, как Н. Островский и М. Родкина, членство в Коммунистической партии было не чем-то внешним, поверхностным, а выражало их человеческую сущность. И свои отношения они оценивали с точки зрения партийной морали, коммунистической нравственности. Во время ссоры в 1926 г. он пишет: "Я помню наши прошлые отношения, прошлую дружбу, когда я считал тебя родным человеком, товарищем, коммунистом. Сразу же все отвергнуть не мог..." (там же. С. 38). Человек, товарищ, коммунист... Для Островского это были слова-синонимы. И при обострении отношений с женщиной он вспоминает, говоря словами поэта, "не встречи на скамейке и не прогулки при луне". Нет, он измеряет эти отношения с помощью самых высоких и моральных критериев, которые может себе представить. "Знаешь, Маня, - говорил он ей, - мы, коммунисты, открыто говорим обо всем, что между нами..." И здесь он обвиняет младшую сестру Марии (фактически всю семью Пташинских), что они неуважительно отнеслись к старому человеку - его матери.
Общеизвестно, что уважение к старшим - принцип общечеловеческой нравственности. Для Островского его выполнение естественно и неотделимо от норм партийной, коммунистической морали. И когда теперь, в начале XXI века, я читаю письма этого замечательного советского писателя, становятся очевидными лживые утверждения современных критиков коммунизма об "аморальности" сторонников этого учения. "Только неиссякаемая вера в жизнь, могучая тяга обратно, в стройку, к своим, в ряды партии поддерживают меня. А иногда физическое состояние так зажмет, что становится темно и нерадостно", - исповедуется Островский Марии (там же. С. 63). Причем это не пустые слова или красивые фразы с официальной трибуны, а естественные, чистые мысли человека, обращающегося к своему другу, женщине.
Следует сказать, что из-за болезни Н. Островский не мог посещать партийные собрания, его в Шепетовке хотели исключить из партии. Мария отстояла его. В 1926 г. он опять пишет ей: "А мой партбилет, который ты раскопала в прошлом году, опять пропал неизвестно куда. Послал в Шепетовский ОК для уплаты членских взносов, и там говорят, что послали в Харьков... Нет тебя, чтобы его разыскать" (там же. С. 43). Больной Островский очень нуждался в помощи, голодал. И здесь Мария многим ему помогала. Правда, поддерживали и другие друзья. В течение многих лет его, в частности, опекала А. А. Жигарева, член партии с 1911 г., его старший товарищ и близкий друг. Известный журналист Михаил Кольцов "пробивал" в 1934 г. ему квартиру в Москве. Анна Караваева, видная советская писательница, сыграла важную роль в опубликовании его книги. Но, как отмечал Островский, по части помощи ему "Маня в этих делах непревзойденна". Она встречала его на вокзале в Харькове, окружала его всяческой заботой, помогала с оформлением пенсии. Уже в 1934 г. выслала ему в Сочи пишущую машинку (в то время это было непросто). Причем эту помощь Мария оказывала в то время, когда Островский еще не был писателем. Это был обыкновенный рабочий паренек, инвалид гражданской войны. Таких людей в то время было много. Почему же она вы-
делила Островского? Помощь товарищу, коллективизм, доброжелательность не были какими-то особыми качествами людей того времени. Это было одно из проявлений духа революционной эпохи. Разумеется, были и другие лица, о которых пишет Островский, жалуясь на свое одиночество, - те, кто забыл его. Но Родкина, Жигарева и многие, многие друзья поддерживали молодого писателя. Это - господствующая закономерность того времени. И надо отдать должное проницательности Марии Родкиной: очевидно, она почувствовала еще в 1925-1926 годы незаурядность личности будущего писателя.
Письма Николая Островского Марии Родкиной - лишь небольшая часть его эпистолярного наследия: они глубоко человечны и трогательны. В них он предстает как исключительно чистый, душевный, искренний человек, творческая личность, способная сочетать высокие гражданские помыслы с тонким лиризмом. В письмах к ней, вероятно, есть немало подтекстов, понятных лишь им обоим. Есть и некая недосказанность, вызванная подлинным чувством и уважением к женщине, прикрываемым или сочетаемым с отношениями товарищества. Лишь в 1930 г. уже слепой, прикованный к постели Островский, осознающий свое безвыходное положение, решается сказать ей о самом интимном, самом главном, о чем не мог сказать раньше. Но во всем этом ни грамма пошлости, грубости, бестактности. Нельзя не поражаться этой высокой культуре чувств, богатстве личности.
Общеизвестно, что роман "Как закалялась сталь" принес поистине всемирную славу его автору. Он был переведен на многие языки, издан в разных странах. Н. Островского цитировали и премьер-министр Индии Джавахарлал Неру, и первый Президент Республики Гана Кваме Нкрума. Судьба сражающегося со смертью недвижимого и слепого молодого человека, который становится писателем, поражает воображение любого. Вот каких вершин может достигнуть человеческая воля! Но к этому надо добавить: если она, эта воля, направлена к достижению высоких, благородных целей. Получив известие об издании его книги, Н. Островский писал А. А. Жигаревой: "Да здравствует труд и борьба! Пожелаем с тобой, чтобы Коля прорвался из железного круга и стал бы в ряды наступающего, несмотря на все страдания в прошлом и напряжение в настоящем, пролетариата. Я принимаюсь за литучебу и намечаю план новой работы" (там же. С. 202).
Эпистолярное наследие Николая Островского не только обогащает представление о личности известного писателя как о ярком, живом человеке, порой выдаваемом за некоего аскета, "коммунистического святого". Его письма опровергают измышления современных антикоммунистов о СССР как стране примитивных "совков", шариковых.
Секрет популярности Н. Островского в том, что в нем, так же, как и в таких людях, как А. Стаханов, А. Маресьев, З. Космодемьянская, Ю. Гагарин, воплотились наиболее типичные черты строителей и защитников социализма. Общеизвестно высказывание Николая Островского: "Самое дорогое у человека - это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за мелочное подленькое прошлое и чтоб, умирая, я смог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире - борьбе за освобождение человечества" (там же. Т. 1. С. 246). Но вслед за этим тезисом - еще одна мысль, которую, как правило, не цитируют: "И надо спешить жить!" Это сказано так по-советски... Здесь сформулирована оптимистическая устремленность в будущее, стремление совершить все прекрасное, на что способен человек, несмотря на трудности, которые ему предстоит преодолеть. Все творчество Н. Островского проникнуто глубоким нравственным содержанием. И для этической науки здесь сохранилось немало белых пятен, которые еще предстоит стереть.
В заключение несколько слов о судьбе людей, упоминаемых в письмах Николая Островского.
Сам он умер в 1936 г. В этом же году умерла от рака Мария. Ее муж, Иван Никифорович Пташинский, насколько мне известно, был арестован в конце 30-х годов. Дальнейшая его судьба неизвестна, но я слышал, что после войны он как будто бы жил в Крыму.
Младшая сестра Марии Родкиной - Роза Марковна Родкина (Марксина) прожила долгую жизнь. Островский в одном из своих писем точно предсказал ее судьбу: "Розочка, молодец дивчина, постоянно движется вперед к своей цели быть квалифицированным строителем" (там же. Т. 3. С. 172). В 1930 г., когда были написаны эти строки, она училась в Киевском медицинском институте. Окончив его, она вышла замуж за своего однокурсника А. Е. Шиндера и уехала с ним в Донбасс. Он был первоклассным военным хирургом, она стала врачом- кардиологом высокой квалификации. Работали они в Сибири, на Дальнем Востоке, в КНДР, а начиная с 50-х годов до конца жизни в Волгограде. До самых последних дней своей жизни 82-летняя Роза Радкина возглавляла кардиографический кабинет волгоградского военного госпиталя. Она была скромным беспартийным человеком. Любила повторять: "Мой друг, не говори красиво". Но в своей жизни, в труде была верна принципам советского образа жизни, которые защищал Н. Островский.
Человеком трудной судьбы стал Вова - Владимир Ильич Пташинский, сын Вани и Марии. Его мать умерла, когда ему исполнилось 12 лет, вскоре был арестован отец. Мальчик был предоставлен самому себе. Родственники по разным причинам не смогли ему помочь. След Вовы в 1938-1941 гг. был потерян.
В 1942 г. мои родители обитали в Новосибирске. С нами проживала и тетя Роза со своим сыном. Мой отец работал на авиационном заводе имени Чкалова, сестры - Сима и Роза - трудились в заводской поликлинике. Однажды поздней осенью 1942 г. - уже на земле лежал снег - тетя Роза, вернувшись с работы, взволнованно сообщила: "Видела, как по улице вели партию арестованных. В этой толпе, по-моему, был наш Вовка..." Мои родители обратились в органы внутренних дел, и там подтвердили, что это действительно он. Отец добился его освобождения, и худой, голодный Вова появился у нас, на окраине Новосибирска, в бараке для эвакуированных. Жизнь была очень трудной: черный хлеб - по карточкам, кроме картошки, не было ничего. Вове отдавали самый лучший кусок, хотели его подкормить. Прожил у нас он месяц-полтора. Однажды, возвратившись домой, мы обнаружили, что Вова исчез и унес с собой чемодан с последними нашими вещами. Когда в июле 1941 г. из Киева эвакуировали авиационный завод, всем работникам и их семьям сообщили: зимних вещей не брать, взять только необходимое. Вот эти вещи и похитил наш Вова. Ночью отец, вернувшись после смены, поехал на вокзал. Там он нашел Вову, но вещей уже не было, он их успел продать за полцены. Всю ночь отец провел с ним, убеждая его вернуться домой. Но Вова убежал... Через несколько месяцев мы получили от него открытку. Он просил прощения за то, что причинил нам неприятности. Сообщил, что призван в армию, идет на фронт, направление - Сталинград... Был декабрь 1942 г. Великая Сталинградская битва закончилась 2 февраля 1943 г., никаких вестей о Вове больше не было. Судя по всему, он погиб под Сталинградом. Было ему всего 18 лет...
Рядом с санаторием ЦК - большой сад центральной поликлиники. Через него коммунаровцы проходили к себе, возвращаясь с моря. Здесь, под тенью густой чинары, у высокой из серого известняка стены любил отдыхать Корчагин. Сюда редко кто заглядывал. Отсюда можно было наблюдать оживленное движение людей по аллеям и дорожкам сада, по вечерам слушать музыку, будучи вдали от раздражающей сутолоки большого курорта.
И сегодня Корчагин забрался сюда. С удовольствием прилег на плетеную качалку и, разморенный морской ванной и солнцем, задремал. Мохнатое полотенце и недочитанный "Мятеж" Фурманова лежали на соседней качалке. Первые дни в санатории его не покидало состояние напряженной нервозности, не прекращались головные боли. Профессора все еще изучали его сложное и редкое заболевание. Многократные выстукивания и выслушивания надоедали Павлу и утомляли его...
Сегодня осмотра не предвиделось. До обеда час. Сквозь дремоту Павел уловил чьи-то шаги. Глаз не открыл: "Подумает, что сплю, и уйдет". Напрасная надежда: скрипнула качалка, кто- то сел. Тонкий запах духов подсказывал, что рядом сидит женщина. Открыл глаза. Первое, что он увидел, - ослепительное белое платье и загорелые ноги в сафьяновых чувяках, затем стриженную по-мальчишески головку, два огромных глаза, ряд острых, как у мышонка, зубов. Она улыбнулась смущенно.
- Извините, я, кажется, вам помешала?
Корчагин промолчал. Это было не совсем вежливо, но у него еще была надежда, что соседка уйдет.
- Это ваша книга?
Она перелистывала "Мятеж".
- Да, моя.
Минута молчания.
- Скажите, товарищ, вы из санатория ЦК?
Корчагин нетерпеливо шевельнулся. "Откуда ее принесло? Отдохнул, называется. Сейчас, наверно, спросит, чем я болен. Придется уходить". Он сказал неласково:
- Нет.
- А я как будто видела вас там.
Павел уже подымался, когда сзади грудной женский голос спросил:
- Ты чего сюда забралась, Дора?
На край качалки присела загорелая полная блондинка в пляжном санаторном костюме. Она мельком посмотрела на Корчагина.
- Я вас где-то видела, товарищ. Вы не в Харькове работаете?
- Да, в Харькове.
Корчагин решил закончить эти длительные переговоры.
- На какой работе?
- В ассенизационном обозе! - И невольно вздрогнул от их хохота.
- Нельзя сказать, чтобы вы были очень вежливы, товарищ.
Так началась их дружба, и Дора Родкина, член бюро Харьковского горкома партии, не раз вспоминала смешное начало знакомства" (Островский Николай. Собр. соч. в 3-х томах. Т. 1. Как закалялась сталь. М., 1989. С. 342, 343).
Так в августе 1925 г. в Евпатории, в санатории "Коммунар" Николай Островский познакомился с Марией Марковной Родкиной, старшей сестрой моей матери. В романе она выведена под именем Доры. В нашей семье о
дружбе тети Мани со знаменитым писателем было известно давно. Но после выхода в свет трехтомного собрания сочинений Н. Островского (1989- 1990 гг.) были обнародованы новые факты, относящиеся к взаимоотношениям этих людей (см.: Островский Николай. Собр. соч. в 3-х томах. Т. 3. Письма. М., 1990). В этом издании опубликовано 18 писем писателя к моей тетке. Думаю, что они представляют определенный интерес для читателя, дают возможность полнее раскрыть облик видного советского прозаика. Кроме того, позволяют охарактеризовать людей того времени, дух эпохи. Письма М. Родкиной Н. Островскому не сохранились.
Несколько слов о Марии Марковне Родкиной. Она родилась в 1900 г., была старше Островского на 4 года. Активная комсомолка, впоследствии - партийный работник, член Харьковского ГК КП(б)У и депутат Горсовета. Очень энергичная и, судя по ранним фотографиям 20-х годов, привлекательная женщина. В 30-е годы она тяжело заболела и выглядела плохо. Больной, не встающей с постели она и предстает в моих детских воспоминаниях. Ее муж - Иван Никифорович Пташинский, которого Островский в письмах называет Ваней и передает ему приветы, был крепкий светловолосый человек, среднего роста, с открытым, симпатичным лицом. Все окружающие были о нем очень высокого мнения. И Н. Островский в письме от 25 декабря 1925 г. пишет, что его мать "о Ване... говорит, как безусловно хорошем человеке" (там же. С. 36).
Дядя Ваня был истинным, честнейшим коммунистом, чекистом, начальником пограничной заставы на старой советско-польской границе. О таких людях говорят: светлый. Когда он появлялся, возникало ощущение доброты, тепла и надежности. Помню, как он рассказывал моим родителям о различных эпизодах, связанных с обстановкой на государственной границе.
"Как твой анархист Вовочка? - шутливо спрашивает Островский Марию в письме из Харькова от 25 октября 1925 г.- Хулиганит, наверно, во всю при полном попустительстве мамаши" (там же. С. 31). Речь идет о сыне И. Пташинского и М. Родкиной. Он родился в день смерти Ленина - 21 января 1924 г., поэтому и был назван Владимиром.
Кроме приветов Ване (мужу), Николай Алексеевич часто упоминает Марксину. Так называли Розу Родкину, младшую сестру, которой в то время было 13-14 лет. Родители Родкины умерли рано, и девочку взяли на воспитание ее сестры. В 30-е годы Роза Родкина училась в Киевском мединституте и жила у нас в доме. В 20-е годы она воспитывалась у старшей сестры, Марии. Юной пионерке не нравилось устаревшее, как ей казалось, имя Роза, поэтому она переименовала себя в Марксину. Следует заметить, что такие имена в те годы были очень популярны. Моих двоюродную сестру и двоюродного брата (по отцу) назвали соответственно Лениной и Виленом. Меня же мои революционные родители нарекли в честь Дзержинского Феликсом.
Письма Н. Островского ярко характеризуют его взаимоотношения с Марией Родкиной. Он ласково называет ее и Мусей, и Маней, и Марийкой. В одном из первых писем 11 сентября 1925 г. из Славянска, с курорта, куда он попал из-за обострения болезни, он сообщает ей: "Знаешь, все-таки раньше всех откликнулась ты. Я здесь так изолирован, что письмо извне очень радует. Очень жаль, Муся, что мне не придется тебя видеть. Да и, может, больше никогда не увидимся. Все может быть, кто знает, куда жизнь свернет. Только родился друг, славный товарищ - и опять нет. Разве может письмо передать к тебе все то, что я хотел бы тебе на прощанье сказать, Муся. Нет. Знаешь, я тебе скажу, теперь самое тяжелое для меня время, и такого человека, как ты, кто делал для меня много хорошего, теперь не будет, поговорить, поделиться с тем, кто понимал все... Я думаю, что ты не порвешь дружбы сейчас же после отъезда и не забудешь хорошего парнишку, твоего хоть "нехорошего", но друга. Правда, Муся?" (см.: Островский Николай. Собр. соч. в 3-х томах. Т. 3. С. 24).
19 ноября 1925 г. он шлет привет Марии из Харькова: "Очень часто тебя вспоминаю, Муся, и всегда как друга, как родную, хорошую" (там же. С. 34).
В этот период семья Пташинских переехала в Черкассы. М. Родкина часто отправляла письма своему другу. "Ты делаешь мне упреки, что я редко и мало тебе пишу, - отвечает он ей 28 ноября из Харькова, - но, Муся, ты сама знаешь, что наша жизнь так однообразна и скучна, что не о чем писать, а бухтеть о пустяках не стоит" (там же). Все письма Островского Марии, написанные в 1925 г., проникнуты самыми теплыми, дружескими чувствами. Но 24 декабря происходит разрыв. Причины его коренятся в следующих обстоятельствах: Николай Островский был не только верным, настоящим другом, но и преданным сыном. Он очень переживал трудные жизненные условия, в которых находились его родители в Шепетовке, стремился им помочь. Уже в первом послании, отправленном им 4 сентября 1925 г. из Славянска, он напоминает Марии, что ждет ее решения относительно своей матери, Ольги Осиповны. Поскольку в семье Пташинских было двое детей, - маленький сын Вова и сестра Роза (Марксина), - а Иван и Мария целыми днями пропадали на работе, им была нужна домработница. Предполагалось, что ею станет мать Островского. Он и спрашивает Марию, будет ли решен этот вопрос.
Островский не только хотел облегчить жизнь матери, но и предполагал, что ее переезд из Шепетовки в Черкассы сблизит его с Марией и ее семьей. 11 сентября он пишет: "Может быть, наши дороги когда-нибудь сойдутся и мы увидимся. Вспомним старину. Может будет увязка другая, что будет жить с твоей семьей родной мне человек" (там же. С. 24). В конце сентября Островский получил в Славянске ответ от Марии - она сообщила о своем решении пригласить его мать в Черкассы. Он тут же откликается: "Все время ждал от тебя вестей, наконец, получил. А мама уже думает, что ты передумала или у тебя сложились другие решения" (там же. С. 28). Сообщая Марии адрес матери, он просит ее написать в Шепетовку о принятом решении. Возвратившись в Харьков, 25 октября 1925 г. он сообщает в Черкассы: "От мамы получил письмо. Она твое [письмо] получила и собирается. Как вы там устроились, дорогие? Как сложится ваша жизнь?" (там же. С. 32). Он выражает уверенность, что Ваня, который собирался приехать в столицу Украины Харьков, зайдет к нему. "Как бы я хотел, - признается Н. Островский своей подруге, - чтобы в то время, когда мне было тяжело, ты была бы в Харькове. Но все проходит, как наша жизнь" (там же). Через неделю - новое письмо, в котором он возвращается к этой теме: "Если только начнешь работать, устроишься на твоей большой квартире, то напишешь тогда, если нужна будет тебе работница, и она приедет... А деньги я ей вышлю сам, слышишь?" (там же. С. 33). 28 ноября - новое письмо: "Мама уже, наверно, у тебя. Как-то сложится ваша жизнь в Черкассах? Сейчас соединение двух близких мне группировок, так что связь станет еще крепче, еще ближе. Я очень хотел бы, чтоб вы сжились, как родные, и надеюсь, что это так и будет. Плохо только, что тебе дают только нагрузку. А не средства- монеты" (там же. С. 35).
Но через месяц - 24 декабря - в ответ на письмо Марии Н. Островский отзывается уже совершенно другим тоном. Во- первых, само обращение к адресату сухое, почти официальное: "Тов. Муся!" (обычно он писал "Здравствуй, Муся"). Во-вторых, подпись: "Н. Островский" (раньше подписывался "Коля", "Твой друг Коля"), И, в-третьих, содержание письма: "Мне очень неприятно было получить известия о том, что мама от вас уехала домой. Знаешь, уважаемый товарищ, что я относился к тебе и вообще к твоей семье, как к родной, а тебя, безусловно, считал своим первым товарищем, что и, безусловно, подтвердилось за время нашего знакомства" (там же).
Далее он сообщил, что не получил от матери сообщения о причинах ее отъезда из Черкасс. "Я ничего не знаю о причине", - написал он. Однако он выдвинул два обвинения против своей подруги: что она "поспешила вызвать маму, когда еще не уладила свои дела, и будучи так стесненной в квартире" и что Марксина плохо отнеслась к Ольге Осиповне, "что, наверно, и было причиной ее отъезда" (там же. С. 36).
Как явствует из содержания письма Островского, Мария обиделась на него за то, что он выслал маме деньги. Она ведь знала, что он не работает, более, нуждается. В ответ на этот упрек он раздраженно пишет: "Слушай, тов. Маришка, сделай мне услугу и напиши, пожалуйста, сколько денег взяла у тебя мама" (там же). Заканчивается письмо так: "Точка. Будь здоров и не поминай лихом. Очень жаль, ну ничего не поделаешь".
Трудно сказать, почему Ольга Осиповна не прижилась в доме Пташинских. Может быть, Мария действительно поспешила вызвать ее, не подготовив условий для этого. Возможно, Мария и мать Островского в чем-то не сошлись. Может быть, 13-летней девочке Розе-Марксине, находившейся в переходном возрасте, не понравилась не известная ей женщина...
В этом же послании Островский сообщает: "Отец умирает, так что пишу тебе это письмо в большой печали" (там же). Возможно, что, огорченный, больной, он не мог быть вполне объективным. И то, что выводы его были несколько поспешными, вытекает из самого письма: "Ничего не знаю о причине". Но если причины до конца неизвестны, то не рано ли делать столь резкие выводы? В романе, в партийной характеристике Павла Корчагина, в частности, говорилось: "Обладает партийной выдержкой, лишь в исключительно редких случаях вспыльчив до потери самообладания" (там же. Т. 1.С.342).
Много лет спустя, в 1990 г., была предпринята попытка выяснить причину конфликта. Роза Марковна Родкина (Марксина) была еще жива и проживала в Волгограде. Автор этих строк и научный сотрудник Московского музея Н. Островского Е. Н. Бузни спрашивали ее об этом. "Ничего не помню", - ответила она.
Но вернемся опять в 20-е годы. В ответ на резкое послание своего друга Мария шлет ему несколько писем. 13 февраля 1926 г. он отвечает ей. Тон несколько смягчился, но охлаждение между ними все же сохраняется. Островский отмечает, что недоразумение с мамой "отдалило нас друг от друга, не сказать больше. Как ни хороша была наша дружба, но она, казалось, исчерпалась. Теперь твои письма. В них ты все тот же товарищ Муся, и не знаю почему, но они говорят за то, что ты еще сохранила осколки дружбы... сразу же все отвергнуть не мог... Если нам удастся когда-либо в жизни встретиться, то мы выясним все, что осталось непонятным" (там же. С. 38). Затем он подробно описывает обстоятельства своей жизни и заканчивает письмо так: "Привет искренний Ванюше. Пиши о своей жизни, жду". Через два месяца Н. Островский снова попадает на лечение в Евпаторию и вновь вспоминает Марию: ведь они здесь познакомились... И опять это - открытый, теплый Коля Островский. Болезнь его наступает... "Я "лежачий", - пишет он 24 мая 1926 г., - никуда не хожу, а меня возят на коляске-качалке" (там же. С. 42). "А ты знаешь, Муся, - обращается он к ней, - что мы с тобой как-то не так дружны теперь, как в прошлом году. Черт знает, как это случилось. Но я не забыл твоей прошлой дружбы, не забыл твоего отношения, как вообще не забываю ничего хорошего, что вижу, но теперь у нас размычка какая-то. Я вспоминаю, как ты меня встречала на вокзале - единственный родной человек в Харькове" (там же. С. 42). И здесь Н. Островский как-то застеснялся своих лирических строк и заканчивает их характерным для него оборотом: "Да! Ну, точка".
Декабрь 1926 г. Новое письмо Мусе из Новороссийска: "Дела мои идут по нисходящей вниз... Ходить я теперь и на костылях даже не могу. Точка. Лежу день и ночь в постели не слазя. Руки в плечах срослись и не поднимаются... Не могу сам даже зачесать волосы... Молча переношу боли, у меня ведь оказался разбит позвоночник, и там процесс..." (там же. С. 58).
Отношения между друзьями улучшились. Островский сообщает, что его мать уезжает из Новороссийска, где она провела у сына 2 месяца. "Если тебе удастся с ней встретиться в Шепетовке, то она тебе все расскажет", - пишет Николай. Из этого можно сделать вывод, что отношения Пташинских с Ольгой Осиповной не стали враждебными. Обиды ушли в прошлое. 5 февраля 1927 г. опять письмо, очень теплое, дружеское, шутливое: "Карточку свою и сына пришли, слышишь, обязательно пришли", - просит Николай подругу (там же. Т. 3. С. 63). Затем
их переписка на год прерывается - семья Пташинских меняет место жительства. Н. Островский ищет Марию. 1 февраля 1928 г. он по старому адресу пишет письмо нашему дяде Ване - И. Н. Пташинскому, в котором он просит сообщить ее координаты. Он слышал, что она переехала в Харьков. "Передай Мане мой адрес и просьбу написать мне", - просит он в заключение письма (там же. С. 74).
И, наконец, через два года, 6 июля 1930 г. Н. Островский пишет письмо, проникнутое чувствами дружбы, любви, ностальгией по прошлому... "Нам, Манечка, видно, не встретиться. Если бы у тебя были средства и желание к нам приехать хоть на короткое время? Как, дружочек, не выгорит это или будет?" - просит он (там же. С. 171). Он физически не в состоянии писать сам. "Трудно и невозможно диктовать кому-то свои мысли, вот почему я почти никому не пишу, - признается Островский, - вы, конечно, опять в тех местах, где мы были пять лет назад. Я вспоминаю о той дружбе и размолвках небольших, которые у нас были".
Наша тетя Маня в 1930 г. уже болела. Вот слова Островского по этому поводу: "Очень печально, что ты захворала. Даже не представляю тебя, такую порывистую и полную движений, захворавшей" (там же. С. 172). Он передает ей привет от брата. А Ольга Осиповна никогда "за Маню не забывает", - шутливо добавляет он. Это привет от матери, выраженный в своеобразной одесской форме.
Три последних письма (два в 1934-м и одно в 1935 г.) Островского адресованы Мусе и Ване. В них он рассказывает о своей литературной работе, о своей семье, благодарит за подарок - пишущую машинку.
Какие выводы можно сделать, анализируя 10-летнюю переписку Николая Островского и Марии Родкиной? Что их сблизило? Почему они тянулись друг к другу? Следует иметь в виду, что Н. Островский, комсомолец, молодой, активный член Коммунистической партии, участник гражданской войны, привык быть, говоря словами Маяковского, "в буче, боевой, кипучей". И вдруг - болезнь, следствие фронтового ранения. Он попадает в больницы, санатории, отрывается от привычной для него коллективной обстановки. Испытывает не только физические страдания, но и нравственные муки, связанные с одиночеством. "Дни идут за днями, - признается он в одном из писем Марии, - одноцветные, загороженные от живой жизни. Самое тяжелое и обидное - это то, что ко мне не хотят прийти мои товарищи- коммунисты, комсомольцы. Я столько лет учил их спайке, товариществу, а когда жизнь свалила с ног, то их никак нельзя притянуть" (там же. С. 63). В момент встречи с Марией в 1925 г. Островскому был 21 год. И он увидел молодую, яркую женщину, проявляющую к нему внимание. А теперь он так нуждается в товарищеском общении, в любви... Без этого он не может бороться с тяжелой и коварной болезнью.
Научный сотрудник Музея Н. Островского Е. Н. Бузни, исследователь его творчества, говорил мне, что считает Марию Родкину "Анной Керн" Н. Островского. Трудно сказать, так ли это было на самом деле. Ряд писем писателя свидетельствует, что его отношение к Марии было не только товарищеским. "Муся, милый друг мой хороший, я одно хотел бы, чтобы ты верила, что я тебя считал и считаю родным, хорошим человеком", - пишет он в сентябре 1925 г. (там же. С. 25). И таких слов много. Что это - признание в любви? Но здесь же Николай передает привет Ване и другим членам семьи Пташинских-Родкиных. В 1930 г. он признается ей: "Если бы не желание на бумагу переносить, то я бы теперь мог рассказать об одной обиде, которую ты мне причинила, сама того не сознавая. Тогда она была для меня очень обидная, но теперь, вспоминая, я улыбаюсь, потому что я сам больше всего был виноват, так как не сказал тебе. А если бы сказал, то, может, и обиды не было бы. Но я тогда еще был глупым..." (там же. С. 172). И далее идут слова, которые можно сказать только очень близкой женщине: "Ты вспоминаешь, Маня, проведенные вместе евпаторские дни... Знала ли ты, Маня, про те желания Вали отдаться мне? (Имеется в виду Валя Лауринь, комсомолка, с которой он и М. Родкина познакомились в санатории "Коммунар" в 1925 г.) Я не исполнил только потому, что думал, ты выскажешься
против этой связи". Да, здесь, в сущности, признание в любви, стремление убедить женщину в верности. Но было бы неправильно думать, что их отношения сводились только к этому. Думаю, нельзя свести их к курортному роману или, наоборот, представить Марию Родкину как некий идеальный образ, "гений чистой красоты" в сознании Н. Островского. Следует иметь в виду их мировоззренческую, политическую общность. И это просматривается во всей переписке Островского с друзьями, а не только с Марией. Он остро ощущал свою оторванность от партийного коллектива, в котором раньше жил и действовал. "У меня здесь нет ни одного коммуниста знакомого, с кем бы я мог хоть поговорить, - жалуется он Марии в одном из писем 1926 г. - Окружающие меня, хотя хорошие люди, но обыватели. Чувствую себя сиротой - "беспризорником"... Пиши почаще, чтоб я хоть частично был связан с вами" (см.: Островский Николай. Собр. соч. в 3-х томах. Т. 3. Письма. М., 1990. С. 58). Для таких людей, как Н. Островский и М. Родкина, членство в Коммунистической партии было не чем-то внешним, поверхностным, а выражало их человеческую сущность. И свои отношения они оценивали с точки зрения партийной морали, коммунистической нравственности. Во время ссоры в 1926 г. он пишет: "Я помню наши прошлые отношения, прошлую дружбу, когда я считал тебя родным человеком, товарищем, коммунистом. Сразу же все отвергнуть не мог..." (там же. С. 38). Человек, товарищ, коммунист... Для Островского это были слова-синонимы. И при обострении отношений с женщиной он вспоминает, говоря словами поэта, "не встречи на скамейке и не прогулки при луне". Нет, он измеряет эти отношения с помощью самых высоких и моральных критериев, которые может себе представить. "Знаешь, Маня, - говорил он ей, - мы, коммунисты, открыто говорим обо всем, что между нами..." И здесь он обвиняет младшую сестру Марии (фактически всю семью Пташинских), что они неуважительно отнеслись к старому человеку - его матери.
Общеизвестно, что уважение к старшим - принцип общечеловеческой нравственности. Для Островского его выполнение естественно и неотделимо от норм партийной, коммунистической морали. И когда теперь, в начале XXI века, я читаю письма этого замечательного советского писателя, становятся очевидными лживые утверждения современных критиков коммунизма об "аморальности" сторонников этого учения. "Только неиссякаемая вера в жизнь, могучая тяга обратно, в стройку, к своим, в ряды партии поддерживают меня. А иногда физическое состояние так зажмет, что становится темно и нерадостно", - исповедуется Островский Марии (там же. С. 63). Причем это не пустые слова или красивые фразы с официальной трибуны, а естественные, чистые мысли человека, обращающегося к своему другу, женщине.
Следует сказать, что из-за болезни Н. Островский не мог посещать партийные собрания, его в Шепетовке хотели исключить из партии. Мария отстояла его. В 1926 г. он опять пишет ей: "А мой партбилет, который ты раскопала в прошлом году, опять пропал неизвестно куда. Послал в Шепетовский ОК для уплаты членских взносов, и там говорят, что послали в Харьков... Нет тебя, чтобы его разыскать" (там же. С. 43). Больной Островский очень нуждался в помощи, голодал. И здесь Мария многим ему помогала. Правда, поддерживали и другие друзья. В течение многих лет его, в частности, опекала А. А. Жигарева, член партии с 1911 г., его старший товарищ и близкий друг. Известный журналист Михаил Кольцов "пробивал" в 1934 г. ему квартиру в Москве. Анна Караваева, видная советская писательница, сыграла важную роль в опубликовании его книги. Но, как отмечал Островский, по части помощи ему "Маня в этих делах непревзойденна". Она встречала его на вокзале в Харькове, окружала его всяческой заботой, помогала с оформлением пенсии. Уже в 1934 г. выслала ему в Сочи пишущую машинку (в то время это было непросто). Причем эту помощь Мария оказывала в то время, когда Островский еще не был писателем. Это был обыкновенный рабочий паренек, инвалид гражданской войны. Таких людей в то время было много. Почему же она вы-
делила Островского? Помощь товарищу, коллективизм, доброжелательность не были какими-то особыми качествами людей того времени. Это было одно из проявлений духа революционной эпохи. Разумеется, были и другие лица, о которых пишет Островский, жалуясь на свое одиночество, - те, кто забыл его. Но Родкина, Жигарева и многие, многие друзья поддерживали молодого писателя. Это - господствующая закономерность того времени. И надо отдать должное проницательности Марии Родкиной: очевидно, она почувствовала еще в 1925-1926 годы незаурядность личности будущего писателя.
Письма Николая Островского Марии Родкиной - лишь небольшая часть его эпистолярного наследия: они глубоко человечны и трогательны. В них он предстает как исключительно чистый, душевный, искренний человек, творческая личность, способная сочетать высокие гражданские помыслы с тонким лиризмом. В письмах к ней, вероятно, есть немало подтекстов, понятных лишь им обоим. Есть и некая недосказанность, вызванная подлинным чувством и уважением к женщине, прикрываемым или сочетаемым с отношениями товарищества. Лишь в 1930 г. уже слепой, прикованный к постели Островский, осознающий свое безвыходное положение, решается сказать ей о самом интимном, самом главном, о чем не мог сказать раньше. Но во всем этом ни грамма пошлости, грубости, бестактности. Нельзя не поражаться этой высокой культуре чувств, богатстве личности.
Общеизвестно, что роман "Как закалялась сталь" принес поистине всемирную славу его автору. Он был переведен на многие языки, издан в разных странах. Н. Островского цитировали и премьер-министр Индии Джавахарлал Неру, и первый Президент Республики Гана Кваме Нкрума. Судьба сражающегося со смертью недвижимого и слепого молодого человека, который становится писателем, поражает воображение любого. Вот каких вершин может достигнуть человеческая воля! Но к этому надо добавить: если она, эта воля, направлена к достижению высоких, благородных целей. Получив известие об издании его книги, Н. Островский писал А. А. Жигаревой: "Да здравствует труд и борьба! Пожелаем с тобой, чтобы Коля прорвался из железного круга и стал бы в ряды наступающего, несмотря на все страдания в прошлом и напряжение в настоящем, пролетариата. Я принимаюсь за литучебу и намечаю план новой работы" (там же. С. 202).
Эпистолярное наследие Николая Островского не только обогащает представление о личности известного писателя как о ярком, живом человеке, порой выдаваемом за некоего аскета, "коммунистического святого". Его письма опровергают измышления современных антикоммунистов о СССР как стране примитивных "совков", шариковых.
Секрет популярности Н. Островского в том, что в нем, так же, как и в таких людях, как А. Стаханов, А. Маресьев, З. Космодемьянская, Ю. Гагарин, воплотились наиболее типичные черты строителей и защитников социализма. Общеизвестно высказывание Николая Островского: "Самое дорогое у человека - это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за мелочное подленькое прошлое и чтоб, умирая, я смог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире - борьбе за освобождение человечества" (там же. Т. 1. С. 246). Но вслед за этим тезисом - еще одна мысль, которую, как правило, не цитируют: "И надо спешить жить!" Это сказано так по-советски... Здесь сформулирована оптимистическая устремленность в будущее, стремление совершить все прекрасное, на что способен человек, несмотря на трудности, которые ему предстоит преодолеть. Все творчество Н. Островского проникнуто глубоким нравственным содержанием. И для этической науки здесь сохранилось немало белых пятен, которые еще предстоит стереть.
В заключение несколько слов о судьбе людей, упоминаемых в письмах Николая Островского.
Сам он умер в 1936 г. В этом же году умерла от рака Мария. Ее муж, Иван Никифорович Пташинский, насколько мне известно, был арестован в конце 30-х годов. Дальнейшая его судьба неизвестна, но я слышал, что после войны он как будто бы жил в Крыму.
Младшая сестра Марии Родкиной - Роза Марковна Родкина (Марксина) прожила долгую жизнь. Островский в одном из своих писем точно предсказал ее судьбу: "Розочка, молодец дивчина, постоянно движется вперед к своей цели быть квалифицированным строителем" (там же. Т. 3. С. 172). В 1930 г., когда были написаны эти строки, она училась в Киевском медицинском институте. Окончив его, она вышла замуж за своего однокурсника А. Е. Шиндера и уехала с ним в Донбасс. Он был первоклассным военным хирургом, она стала врачом- кардиологом высокой квалификации. Работали они в Сибири, на Дальнем Востоке, в КНДР, а начиная с 50-х годов до конца жизни в Волгограде. До самых последних дней своей жизни 82-летняя Роза Радкина возглавляла кардиографический кабинет волгоградского военного госпиталя. Она была скромным беспартийным человеком. Любила повторять: "Мой друг, не говори красиво". Но в своей жизни, в труде была верна принципам советского образа жизни, которые защищал Н. Островский.
Человеком трудной судьбы стал Вова - Владимир Ильич Пташинский, сын Вани и Марии. Его мать умерла, когда ему исполнилось 12 лет, вскоре был арестован отец. Мальчик был предоставлен самому себе. Родственники по разным причинам не смогли ему помочь. След Вовы в 1938-1941 гг. был потерян.
В 1942 г. мои родители обитали в Новосибирске. С нами проживала и тетя Роза со своим сыном. Мой отец работал на авиационном заводе имени Чкалова, сестры - Сима и Роза - трудились в заводской поликлинике. Однажды поздней осенью 1942 г. - уже на земле лежал снег - тетя Роза, вернувшись с работы, взволнованно сообщила: "Видела, как по улице вели партию арестованных. В этой толпе, по-моему, был наш Вовка..." Мои родители обратились в органы внутренних дел, и там подтвердили, что это действительно он. Отец добился его освобождения, и худой, голодный Вова появился у нас, на окраине Новосибирска, в бараке для эвакуированных. Жизнь была очень трудной: черный хлеб - по карточкам, кроме картошки, не было ничего. Вове отдавали самый лучший кусок, хотели его подкормить. Прожил у нас он месяц-полтора. Однажды, возвратившись домой, мы обнаружили, что Вова исчез и унес с собой чемодан с последними нашими вещами. Когда в июле 1941 г. из Киева эвакуировали авиационный завод, всем работникам и их семьям сообщили: зимних вещей не брать, взять только необходимое. Вот эти вещи и похитил наш Вова. Ночью отец, вернувшись после смены, поехал на вокзал. Там он нашел Вову, но вещей уже не было, он их успел продать за полцены. Всю ночь отец провел с ним, убеждая его вернуться домой. Но Вова убежал... Через несколько месяцев мы получили от него открытку. Он просил прощения за то, что причинил нам неприятности. Сообщил, что призван в армию, идет на фронт, направление - Сталинград... Был декабрь 1942 г. Великая Сталинградская битва закончилась 2 февраля 1943 г., никаких вестей о Вове больше не было. Судя по всему, он погиб под Сталинградом. Было ему всего 18 лет...
Опубликовано 01 апреля 2014 года
Новые статьи на library.by:
КУЛЬТУРА И ИСКУССТВО:
Комментируем публикацию: "ТОВАРИЩ МУСЯ" (МАЛОИЗВЕСТНЫЕ СТРАНИЦЫ БИОГРАФИИ НИКОЛАЯ ОСТРОВСКОГО)
подняться наверх ↑
ССЫЛКИ ДЛЯ СПИСКА ЛИТЕРАТУРЫ
По стандарту ВАК Республики Беларусь
Стандарт используется в белорусских учебных заведениях различного типа.
По ГОСТу Российской Федерации
Для образовательных и научно-исследовательских учреждений РФ
Прямой URL на данную страницу для блога или сайта
Предполагаемый источник
Полностью готовые для научного цитирования ссылки. Вставьте их в статью, исследование, реферат, курсой или дипломный проект, чтобы сослаться на данную публикацию №1396352656 в базе LIBRARY.BY.
подняться наверх ↑
ПАРТНЁРЫ БИБЛИОТЕКИ рекомендуем!
подняться наверх ↑
ОБРАТНО В РУБРИКУ?
Уважаемый читатель! Подписывайтесь на LIBRARY.BY в VKновости, VKтрансляция и Одноклассниках, чтобы быстро узнавать о событиях онлайн библиотеки.
Добавить статью
Обнародовать свои произведения
Редактировать работы
Для действующих авторов
Зарегистрироваться
Доступ к модулю публикаций