КУЛЬТУРА И ИСКУССТВО (последнее)
СО СМЕРТЬЮ НЕ ВСЕ КОНЧАЕТСЯ
Актуальные публикации по вопросам культуры и искусства.
Никогда больше не раздастся звонок и в телефонной трубке я не услышу: "Инна Андреевна, это Раушенбах. Я звоню просто так..." И я сразу пойму, что слишком засиделась над очередной главой, надиктованной мне Борисом Викторовичем. Но по свойственной ему деликатности он не торопит, а говорит, что соскучился по работе, что хорошо бы вообще посмотреть, как выстраивается материал будущей книги. И я поеду на улицу Королева, 9, с толстой папкой, радуясь, что два-три часа Борис Викторович, внимательно и остро поглядывая на меня, с удовольствием и даже с некоторым щегольством будет отвечать на вопросы, которые я заранее продумала и которые возникают по ходу разговора. Еще одна запись на диктофон, еще одна кассета, еще несколько страниц новой книги.
Книги были им написаны - да-да, написаны, это не важно, что академик Раушенбах диктовал их мне, и я была как бы соучастницей творческого процесса. И в "Пристрастии", и в "Постскриптуме", и в новой книге "Праздные мысли", на которой все оборвалось - и не оборвалось, ибо не все кончается со смертью, - каждая мысль и каждое наблюдение принадлежат ему, автору. Я выступаю в роли сосуда, который на протяжении многих лет принимал в себя мудрость человека, по праву носящего звание Академика.
В последние годы Борису Викторовичу было трудно писать самому: в 1997 году он перенес две подряд тяжелейшие операции, отравился наркозом и потерял краткосрочную память. Что это значит? Он писал страницу текста с обычным блеском и логичностью, но, переворачивая ее, забывал только что написанное. И это при том, что он до мелочей подробно рассказывал всю свою жизнь, но не мог вспомнить подробностей телефонного разговора, который случился десять минут назад. Крохотный участок мозга был как бы выключен в его голове после зверских искусственных отключений от жизни, к которым были вынуждены прибегнуть медики. Но Раушенбах со свойственным ему юмором заключал: вот и хорошо, я тут же выбрасываю из головы все ненужное... Только его близкие могли догадываться, сколько отчаяния скрывалось за юмором академика. Он всегда, до последнего момента своей жизни, умел держать себя в руках.
Впервые я узнала о существовании Бориса Викторовича Раушенбаха в семидесятые годы, сидя перед телевизором. Шла программа Сергея Петровича Капицы "Очевидное - невероятное". На экране - Сергей Петрович, академик физик Аркадий Бейнусович Мигдал и третий, новый для моего глаза человек, на которого нельзя было не обратить внимания. И Капица, и Мигдал, постоянные люди на этой очень интересной в те годы передаче, держались свободно и непринужденно, но человек, на которого нельзя было не обратить внимания, обладал высшей степенью свободы поведения, присущей людям безукоризненно воспитанным, как говорили когда-то, людям светским. Это подчеркивалось его осанкой, жестами, манерой обращения к собеседникам. И - главное! - удивительным даром заставить слушать то, что он говорит.
Не помню, к сожалению, о чем шла речь на этой передаче, кажется, о проблемах теоретической физики и космонавтики, но дело не в этом - в конце передачи я узнала, что в ней участвовал академик Борис Викторович Раушенбах, можно сказать, только что "рассекреченный" конструктор фирмы Сергея Павловича Королева. И почему- то именно тогда у меня - уже многолетнего переводчика и редактора, отошедшего от прямой журналистики со времен работы в "Литературной газете", - возникли непреодолимое желание, мысль: "Вот бы поработать вместе с таким человеком!" Нет, мысль прочитывалась иначе: "Вот бы поработать вместе с этим человеком!.." Как все мысли, она пришла и ушла, но тень ее маячила на краю моего сознания до тех пор, пока я не услышала при обсуждении перспективного плана от главного редактора журнала: "Полцарства за Раушенбаха!" Но не с улицы же идти к академику такого ранга, и я прибегла к давнему доброму знакомству с председателем межгосударственного союза российских немцев Гуго Густавовичем Вормсбехером, попросила его рекомендовать меня российскому немцу и русскому человеку Раушенбаху. Что он и сделал...
Гораздо позже я буду свидетельницей многочисленных звонков по телефону и прямо в дверь квартиры Раушенбахов, узнаю, что именно с улицы идут все, кому в голову взбредет, прося то подписать письмо или петицию, то попросить интервью, то даже оценить стихи о Космосе. И никому Борис Викторович не отказывает. И при довольно замкнутом образе жизни сотни
людей будут вовлечены в его орбиту, любящих, благодарных, любопытных, постоянных и не постоянных друзей семьи академика.
Так же легко он отозвался на мою просьбу о статье для журнала: "Это можно устроить. Завтра я лечу в Германию, вернусь через две недели - звоните".
И вот я сижу в старинном московском здании, отданном под фонд Сороса, в кабинете со сводчатым потолком - ох, сколько крови он мне попортил, когда я расшифровывала запись беседы с диктофона! Эхо было многоступенчатым и коварно искажало голос Бориса Викторовича, хотя дикция его была безупречной. Безупречен был и его внешний вид: загорелый, спортивный, без капли жира, Раушенбах никак не выглядел на свои 78 лет. Глаза его живо блестели, смех был по-молодому заразительным и раскатистым, когда он, показывая на диктофон, который я подсунула к нему поближе, объяснил мне, как лопоухой студентке- первокурснице: "Микрофон с другой стороны".
Сколько часов провели мы с Борисом Викторовичем в обществе этого диктофона! Тогда еще он много писал без надиктовываний, хотя времени у него отчаянно не хватало: он по-прежнему работал на космос, преподавал на Физтехе, возглавлял российское отделение фонда Сороса на общественных началах, был членом множества редколлегий и вел большую работу в Академии наук. Ко всему этому очень много ездил по миру и по нашей стране. И все-таки наступал момент, когда мы оказывались напротив друг друга за обеденным столом на Королева, 9, в красивой гостиной с редкими цветами на окне - питомцами Веры Михайловны, жены Бориса Викторовича. Наступал момент очередной статьи, я придвигала диктофон к Борису Викторовичу - уже правильной стороной! - и мы дружно надевали очки, после чего Борис Викторович однажды сокрушенно заметил: "Хороши же мы с вами!.."
Примерно через год из статей академика Раушенбаха стали возникать контуры книги "Пристрастие", так высоко оцененной коллегой Бориса Викторовича по Физтеху и соседом по даче в Абрамцеве Никитой Николаевичем Моисеевым, академиком, автором интереснейшей теории "ядерной зимы". Уже после выхода книги Никита Николаевич напишет: "Наши судьбы были очень разными, каждый шел своей дорогой, и все же наши пути оказались очень близкими. У нас были не только общие пристрастия; нас, хотя и по-разному, преследовали общие беды сталинских времен. Мы понимали суть происходящего, постоянно искали выхода из тупиков, хотя и не всегда удачно.
И наши пристрастия постепенно смещались в гуманитарную сферу, как будто мы чувствовали, что будущность людей станет зависеть в гораздо большей степени от состояния их духовного мира, от умения жить с Природой, чем от развития технического могущества человека, и страсть к стяжательству однажды придется заменить добрым отношением к другим людям".
Сигнальный экземпляр "Пристрастия", в предисловии к которому есть лестные слова в мой адрес, я передала Борису Викторовичу уже в Центральную клиническую больницу, где он еле приходил в себя после двух страшных операций. И все-таки написал мне на пасхальной открыточке слабым почерком: "Книга вышла очень приветливой (обложка). Большое спасибо за все, что Вы сделали. Бог будет милостив - продолжим работу..."
Мы ее продолжили - Бог был милостив. Но, когда я увидела Раушенбаха после больницы, трудно было в это поверить. Мы виделись с ним накануне операции (предполагалась одна), в солнечный февральский день, и сам Борис Викторович был какой-то солнечный, шутил, смеялся, а на мои робкие попытки сбить его с мысли об операции - "Живут же люди с этим, Борис Викторович, и умирают совсем не от этого..." - он довольно лихо сказал: "Ничего страшного. Это у меня двенадцатая. Лягу на стол, захраплю, меня разрежут, выкинут в помойное ведро все ненужное, и все будет в порядке". Там, в Президиуме Академии наук на Ленинском проспекте, получив от него последние материалы для "Пристрастия", вычитанные им, выслушав его рассказ о вчерашней лыжной прогулке ("В следующий раз встану на лыжи уже через год!"), я простилась с Борисом Викторовичем, успокоенная: конечно, все будет в порядке с этим несокрушимым человеком.
И вот он сидит передо мной, бледный, исхудавший до такой степени, что у меня невольно вырывается: "Мощи святого Бориса!" Но главное - не худоба и синеватый оттенок кожи, главное - глаза его устремлены внутрь себя, потухли, не откликаются на шутки, а голова все время склоняется на руки каким-то до боли горестным движением, как будто ему невмочь держать ее прямо. И я - совершенно неожиданно для себя! - произношу вдруг: "А теперь мы начнем с вами новую книгу. Вы расскажете о своей жизни. И о том, как умирали после двух операций".
Сквозь неимоверную усталость и безнадежность на лице академика проступает сначала удивление, а потом и насмешка - надо мной, над собой?.. Не важно. Это отблеск не умирающего ни в каких ситуациях юмора, мальчишеское озорство вопреки всему - болезни, депрессии, судьбе, которая почти положила его на лопатки. И с этой озорной интонацией, которая уж никак сейчас не вяжется с его видом, Борис Викторович рассказывает о своей смерти, клинической смерти, о том, что он видел и чувствовал, анализируя как ученый и эти переживания, и эти ощущения.
Это стало началом новой книги "Постскриптум", биографии автора, изложенной им самим. По мере работы над ней Борис Викторович медленно выправлялся, благодаря Вере Михайловне и дочерям, дважды ездил в Ганноверскую клинику в Германию,
где для его пораженной в результате наркозов и долгого лежания ноги сконструировали пластмассовую поддержку, и он смог ходить, пусть с палкой, ездить в ту же Германию и в поездки, связанные уже не с болезнью, а с работой. На лыжи, правда, он уже не встал, не смог водить и автомобиль, но прогулки стали ежедневными, особенно на даче.
"Постскриптум" вышел в 1999 году, и, взяв в руки это издание, Борис Викторович с некоторым недоумением сказал: "Неужели это кому-то интересно?.." Тираж в 2000 экземпляров тем не менее разошелся по Москве за полгода. А следующая фраза Бориса Викторовича была: "А что мы будем делать теперь?"
Новую книгу, конечно. "Праздные мысли" возникли как бы сами собой, логически продолжая ряд доброго десятка книг, написанных академиком Раушенбахом не по основной специальности, книг по живописи, по иконописи, мировоззренческих, философских. Такими виделись и "Праздные мысли", цепочка размышлений о времени и о себе, о друзьях и коллегах, о проблемах жизни. Название "Праздные мысли" Борис Викторович утвердил, я бы сказала, с удовольствием и вполне искренне, хотя смешно представить себе, чтобы ученый с мировым именем и его феноменальной эрудицией вдруг стал мыслить праздно. Просто ему нравилась такая, как бы необязательная форма маячившей на горизонте книги. Он не успел закончить ее...
Сегодня мы публикуем несколько отрывков из "Праздных мыслей" академика Бориса Викторовича Раушенбаха.
Книги были им написаны - да-да, написаны, это не важно, что академик Раушенбах диктовал их мне, и я была как бы соучастницей творческого процесса. И в "Пристрастии", и в "Постскриптуме", и в новой книге "Праздные мысли", на которой все оборвалось - и не оборвалось, ибо не все кончается со смертью, - каждая мысль и каждое наблюдение принадлежат ему, автору. Я выступаю в роли сосуда, который на протяжении многих лет принимал в себя мудрость человека, по праву носящего звание Академика.
В последние годы Борису Викторовичу было трудно писать самому: в 1997 году он перенес две подряд тяжелейшие операции, отравился наркозом и потерял краткосрочную память. Что это значит? Он писал страницу текста с обычным блеском и логичностью, но, переворачивая ее, забывал только что написанное. И это при том, что он до мелочей подробно рассказывал всю свою жизнь, но не мог вспомнить подробностей телефонного разговора, который случился десять минут назад. Крохотный участок мозга был как бы выключен в его голове после зверских искусственных отключений от жизни, к которым были вынуждены прибегнуть медики. Но Раушенбах со свойственным ему юмором заключал: вот и хорошо, я тут же выбрасываю из головы все ненужное... Только его близкие могли догадываться, сколько отчаяния скрывалось за юмором академика. Он всегда, до последнего момента своей жизни, умел держать себя в руках.
Впервые я узнала о существовании Бориса Викторовича Раушенбаха в семидесятые годы, сидя перед телевизором. Шла программа Сергея Петровича Капицы "Очевидное - невероятное". На экране - Сергей Петрович, академик физик Аркадий Бейнусович Мигдал и третий, новый для моего глаза человек, на которого нельзя было не обратить внимания. И Капица, и Мигдал, постоянные люди на этой очень интересной в те годы передаче, держались свободно и непринужденно, но человек, на которого нельзя было не обратить внимания, обладал высшей степенью свободы поведения, присущей людям безукоризненно воспитанным, как говорили когда-то, людям светским. Это подчеркивалось его осанкой, жестами, манерой обращения к собеседникам. И - главное! - удивительным даром заставить слушать то, что он говорит.
Не помню, к сожалению, о чем шла речь на этой передаче, кажется, о проблемах теоретической физики и космонавтики, но дело не в этом - в конце передачи я узнала, что в ней участвовал академик Борис Викторович Раушенбах, можно сказать, только что "рассекреченный" конструктор фирмы Сергея Павловича Королева. И почему- то именно тогда у меня - уже многолетнего переводчика и редактора, отошедшего от прямой журналистики со времен работы в "Литературной газете", - возникли непреодолимое желание, мысль: "Вот бы поработать вместе с таким человеком!" Нет, мысль прочитывалась иначе: "Вот бы поработать вместе с этим человеком!.." Как все мысли, она пришла и ушла, но тень ее маячила на краю моего сознания до тех пор, пока я не услышала при обсуждении перспективного плана от главного редактора журнала: "Полцарства за Раушенбаха!" Но не с улицы же идти к академику такого ранга, и я прибегла к давнему доброму знакомству с председателем межгосударственного союза российских немцев Гуго Густавовичем Вормсбехером, попросила его рекомендовать меня российскому немцу и русскому человеку Раушенбаху. Что он и сделал...
Гораздо позже я буду свидетельницей многочисленных звонков по телефону и прямо в дверь квартиры Раушенбахов, узнаю, что именно с улицы идут все, кому в голову взбредет, прося то подписать письмо или петицию, то попросить интервью, то даже оценить стихи о Космосе. И никому Борис Викторович не отказывает. И при довольно замкнутом образе жизни сотни
людей будут вовлечены в его орбиту, любящих, благодарных, любопытных, постоянных и не постоянных друзей семьи академика.
Так же легко он отозвался на мою просьбу о статье для журнала: "Это можно устроить. Завтра я лечу в Германию, вернусь через две недели - звоните".
И вот я сижу в старинном московском здании, отданном под фонд Сороса, в кабинете со сводчатым потолком - ох, сколько крови он мне попортил, когда я расшифровывала запись беседы с диктофона! Эхо было многоступенчатым и коварно искажало голос Бориса Викторовича, хотя дикция его была безупречной. Безупречен был и его внешний вид: загорелый, спортивный, без капли жира, Раушенбах никак не выглядел на свои 78 лет. Глаза его живо блестели, смех был по-молодому заразительным и раскатистым, когда он, показывая на диктофон, который я подсунула к нему поближе, объяснил мне, как лопоухой студентке- первокурснице: "Микрофон с другой стороны".
Сколько часов провели мы с Борисом Викторовичем в обществе этого диктофона! Тогда еще он много писал без надиктовываний, хотя времени у него отчаянно не хватало: он по-прежнему работал на космос, преподавал на Физтехе, возглавлял российское отделение фонда Сороса на общественных началах, был членом множества редколлегий и вел большую работу в Академии наук. Ко всему этому очень много ездил по миру и по нашей стране. И все-таки наступал момент, когда мы оказывались напротив друг друга за обеденным столом на Королева, 9, в красивой гостиной с редкими цветами на окне - питомцами Веры Михайловны, жены Бориса Викторовича. Наступал момент очередной статьи, я придвигала диктофон к Борису Викторовичу - уже правильной стороной! - и мы дружно надевали очки, после чего Борис Викторович однажды сокрушенно заметил: "Хороши же мы с вами!.."
Примерно через год из статей академика Раушенбаха стали возникать контуры книги "Пристрастие", так высоко оцененной коллегой Бориса Викторовича по Физтеху и соседом по даче в Абрамцеве Никитой Николаевичем Моисеевым, академиком, автором интереснейшей теории "ядерной зимы". Уже после выхода книги Никита Николаевич напишет: "Наши судьбы были очень разными, каждый шел своей дорогой, и все же наши пути оказались очень близкими. У нас были не только общие пристрастия; нас, хотя и по-разному, преследовали общие беды сталинских времен. Мы понимали суть происходящего, постоянно искали выхода из тупиков, хотя и не всегда удачно.
И наши пристрастия постепенно смещались в гуманитарную сферу, как будто мы чувствовали, что будущность людей станет зависеть в гораздо большей степени от состояния их духовного мира, от умения жить с Природой, чем от развития технического могущества человека, и страсть к стяжательству однажды придется заменить добрым отношением к другим людям".
Сигнальный экземпляр "Пристрастия", в предисловии к которому есть лестные слова в мой адрес, я передала Борису Викторовичу уже в Центральную клиническую больницу, где он еле приходил в себя после двух страшных операций. И все-таки написал мне на пасхальной открыточке слабым почерком: "Книга вышла очень приветливой (обложка). Большое спасибо за все, что Вы сделали. Бог будет милостив - продолжим работу..."
Мы ее продолжили - Бог был милостив. Но, когда я увидела Раушенбаха после больницы, трудно было в это поверить. Мы виделись с ним накануне операции (предполагалась одна), в солнечный февральский день, и сам Борис Викторович был какой-то солнечный, шутил, смеялся, а на мои робкие попытки сбить его с мысли об операции - "Живут же люди с этим, Борис Викторович, и умирают совсем не от этого..." - он довольно лихо сказал: "Ничего страшного. Это у меня двенадцатая. Лягу на стол, захраплю, меня разрежут, выкинут в помойное ведро все ненужное, и все будет в порядке". Там, в Президиуме Академии наук на Ленинском проспекте, получив от него последние материалы для "Пристрастия", вычитанные им, выслушав его рассказ о вчерашней лыжной прогулке ("В следующий раз встану на лыжи уже через год!"), я простилась с Борисом Викторовичем, успокоенная: конечно, все будет в порядке с этим несокрушимым человеком.
И вот он сидит передо мной, бледный, исхудавший до такой степени, что у меня невольно вырывается: "Мощи святого Бориса!" Но главное - не худоба и синеватый оттенок кожи, главное - глаза его устремлены внутрь себя, потухли, не откликаются на шутки, а голова все время склоняется на руки каким-то до боли горестным движением, как будто ему невмочь держать ее прямо. И я - совершенно неожиданно для себя! - произношу вдруг: "А теперь мы начнем с вами новую книгу. Вы расскажете о своей жизни. И о том, как умирали после двух операций".
Сквозь неимоверную усталость и безнадежность на лице академика проступает сначала удивление, а потом и насмешка - надо мной, над собой?.. Не важно. Это отблеск не умирающего ни в каких ситуациях юмора, мальчишеское озорство вопреки всему - болезни, депрессии, судьбе, которая почти положила его на лопатки. И с этой озорной интонацией, которая уж никак сейчас не вяжется с его видом, Борис Викторович рассказывает о своей смерти, клинической смерти, о том, что он видел и чувствовал, анализируя как ученый и эти переживания, и эти ощущения.
Это стало началом новой книги "Постскриптум", биографии автора, изложенной им самим. По мере работы над ней Борис Викторович медленно выправлялся, благодаря Вере Михайловне и дочерям, дважды ездил в Ганноверскую клинику в Германию,
где для его пораженной в результате наркозов и долгого лежания ноги сконструировали пластмассовую поддержку, и он смог ходить, пусть с палкой, ездить в ту же Германию и в поездки, связанные уже не с болезнью, а с работой. На лыжи, правда, он уже не встал, не смог водить и автомобиль, но прогулки стали ежедневными, особенно на даче.
"Постскриптум" вышел в 1999 году, и, взяв в руки это издание, Борис Викторович с некоторым недоумением сказал: "Неужели это кому-то интересно?.." Тираж в 2000 экземпляров тем не менее разошелся по Москве за полгода. А следующая фраза Бориса Викторовича была: "А что мы будем делать теперь?"
Новую книгу, конечно. "Праздные мысли" возникли как бы сами собой, логически продолжая ряд доброго десятка книг, написанных академиком Раушенбахом не по основной специальности, книг по живописи, по иконописи, мировоззренческих, философских. Такими виделись и "Праздные мысли", цепочка размышлений о времени и о себе, о друзьях и коллегах, о проблемах жизни. Название "Праздные мысли" Борис Викторович утвердил, я бы сказала, с удовольствием и вполне искренне, хотя смешно представить себе, чтобы ученый с мировым именем и его феноменальной эрудицией вдруг стал мыслить праздно. Просто ему нравилась такая, как бы необязательная форма маячившей на горизонте книги. Он не успел закончить ее...
Сегодня мы публикуем несколько отрывков из "Праздных мыслей" академика Бориса Викторовича Раушенбаха.
Опубликовано 23 марта 2014 года
Новые статьи на library.by:
КУЛЬТУРА И ИСКУССТВО:
Комментируем публикацию: СО СМЕРТЬЮ НЕ ВСЕ КОНЧАЕТСЯ
подняться наверх ↑
ССЫЛКИ ДЛЯ СПИСКА ЛИТЕРАТУРЫ
По стандарту ВАК Республики Беларусь
Стандарт используется в белорусских учебных заведениях различного типа.
По ГОСТу Российской Федерации
Для образовательных и научно-исследовательских учреждений РФ
Прямой URL на данную страницу для блога или сайта
Предполагаемый источник
Полностью готовые для научного цитирования ссылки. Вставьте их в статью, исследование, реферат, курсой или дипломный проект, чтобы сослаться на данную публикацию №1395575129 в базе LIBRARY.BY.
подняться наверх ↑
ПАРТНЁРЫ БИБЛИОТЕКИ рекомендуем!
подняться наверх ↑
ОБРАТНО В РУБРИКУ?
Уважаемый читатель! Подписывайтесь на LIBRARY.BY в VKновости, VKтрансляция и Одноклассниках, чтобы быстро узнавать о событиях онлайн библиотеки.
Добавить статью
Обнародовать свои произведения
Редактировать работы
Для действующих авторов
Зарегистрироваться
Доступ к модулю публикаций