КУЛЬТУРА И ИСКУССТВО (последнее)
"РУССКИЙ МУЗЕЙ" РЕНЕ ГЕРРА
Актуальные публикации по вопросам культуры и искусства.
Об известном собирателе и знатоке культуры русского зарубежья профессоре Рене Герра из Франции российская пресса писала уже не раз, причем не всегда статьи, посвященные этому неординарному человеку, были восторженными. Московский букинист и коллекционер Лев Шпринц по просьбе "Независимой газеты" встретился с г-ном Герра и задал несколько вопросов о его уникальной коллекции и ее дальнейшей судьбе.
Из первых рук
- ЕСЛИ РАЗРЕШИТЕ, господин профессор, начну с личного вопроса: Борис Зайцев однажды сказал про вас, что вы "...более русский, чем все русские". Я от первой встречи с вами вынес точно такое же впечатление.
- Мне очень приятен этот комплимент и со стороны Бориса Константиновича, потому что это человек из старой, дореволюционной России, и с вашей стороны, потому что вы уже человек новой России, я бы сказал, постидеологической. Что же касается вашей газеты, то самое первое мое интервью в России было напечатано как раз в "Независимой газете" в 1993 году. Его очень хорошо, с большим тактом сделал тогда Генрих Сапгир.
- Вы прекрасно говорите по-русски, и, кроме того, я с удивлением обнаружил, что у вас нет ничего, что обычно выдает любого иностранца, как хорошо ни знал бы он русский язык. Меня это, честно говоря, озадачило. Есть ли этому какое-нибудь объяснение?
- Не мне об этом судить, но мне и это приятно, я бы даже сказал - лестно. Отвечая на ваш вопрос, скажу, что на это есть причины. Главная в том, что путь мой неординарный и необычный. В отличие от своих коллег и сверстников, русистов, я пришел к русской культуре и к русскому языку случайно, с детства общаясь с русскими эмигрантами. И это действительно необычный путь, потому что когда вы встречаетесь с иностранцами моего возраста, которые сделали русский язык своей специальностью, вы должны задать себе вопрос: как этот человек пришел к русской культуре? А он не пришел к русской культуре. Он пришел в лучшем случае к советской культуре. Скорее всего он имел либо родителей-коммунистов, либо среди его близких были активные "друзья Советского Союза". Есть, конечно, такие редкие исключения, когда человек в 17 лет случайно прочитал Достоевского или Толстого и влюбился в русскую литературу, выучил русский язык, чтобы читать в подлиннике. Мой путь другой: судьба столкнула меня с русскими - эмигрантами, с "белыми", как тогда их называли. Во Франции они жили главным образом на Лазурном берегу, где прошло мое детство.
- Значит, именно отсюда берет свое начало ваша фанатичная любовь к русской культуре, которую непременно отмечают все, знающие вас?
- Да, несомненно, встреча с представителями подлинной русской культуры была решающей в моей судьбе. Отсюда и мое неприятие всего советского; не буду скрывать, что я продукт, не могу найти другого слова, белой эмиграции. Недавно, когда я принимал в июле на Лазурном берегу Дмитрия Сергеевича Лихачева, он напомнил мне людей, с которыми я общался 30 лет тому назад. Для меня он - несомненно, последнее звено того времени и олицетворение русской культуры.
У меня особое отношение к вашей стране, я бы сказал - утробное. Я здесь не как турист и не как профессор русской литературы, я здесь как друг этой страны. Я влюблен в русский язык, и самое большое удовольствие, которое я получаю в России - возможность слушать русскую речь. Для меня это наслаждение независимо от того, кто говорит - простой человек или интеллектуал. Я мог бы себе позволить передвигаться по Москве на автомашине, но мне интереснее в метро, я слушаю разговоры, я слушаю русскую речь, от этого я получаю удовольствие, от этого я "кайфую". От живой русской речи. Мне здесь все интересно. А ведь меня на долгие годы лишили этой возможности, этого счастья - 20 лет я был "невъездным". Не секрет, что я на 100 процентов француз и по происхождению ничего общего не имею с Россией, но я с 10-летнего возраста общаюсь с русскими, и не только общаюсь, но я бы даже сказал, "варюсь с ними в одном соку". И сейчас я уже пятый год каждый свой отпуск, минимум 2 месяца, провожу в России, плюс в 1995 году из-за своей злополучной выставки я был здесь 5 раз.
Во Франции я преподаю русский язык и русскую литературу. На этом поприще я уже 28 лет, а это немалый стаж. Через мои руки прошли несколько сотен студентов, и многих я заразил любовью к русской культуре, к русскому языку. Сейчас как раз в Москве одна моя студентка: первый раз попав сюда, она просто в восторге. "Россия - это круто!" - не устает повторять она.
- Есть ли среди ваших студентов ваши "прямые наследники"?
- Это трудно, и я скажу почему. Дело в том, что я сам осознанно выбрал свой путь, и путь этот уникален в том смысле, что я с самого начала, еще на Лазурном берегу, знал многих русских эмигрантов, общался с казаками из Новороссийска, с московскими и петербургскими купцами, потом в Париже я дружил с писателями и художниками. Но вопрос: почему я был единственным во Франции, где много славистов, много блестящих специалистов по русской культуре? Потому что в то время это было "против течения", "не положено", и не только не поощрялось, это - каралось. На мне было клеймо - "друг белобандитов", и для карьеры, как вы понимаете, это было не совсем хорошо. Правда, я всегда был человеком в некоторой степени финансово самостоятельным, но факт остается фактом. Теперь многим моим коллегам неудобно, а некоторым даже стыдно, потому что история показала, что я был прав. Я мог злорадствовать - ведь в Париже, кроме меня, никто не общался с Зайцевым, с Анненковым, с Вейдле, с Адамовичем, с Шаршуном, с Одоевцевой, с Терапиано, я мог бы продолжить этот список. В начале 1970-х годов я, скромный преподаватель, устраивал литературные вечера, захватывая последние отблески, последние искры культуры Серебряного века. Это было мое желание, никто меня не заставлял, наоборот. Но я доставлял этим людям радость, потому что наконец-то француз заинтересовался ими. Для них я был залогом будущего, они понимали, что благодаря тому, что я славист - я буду о них говорить, я буду о них вспоминать, что я и делаю, например, сейчас перед вами. Но почему в Сорбонну, где есть институт славяноведения, никогда, ни разу не приглашали ни Зайцева, ни Адамовича, ни Вейдле, ни Одоевцеву выступить перед студентами, перед преподавателями, перед профессорами? Они с удовольствием согласились бы это сделать бесплатно, им самим было бы приятно и лестно. Приезжал любой советский писака, какой-то критик, какой-то "полугэбист-полуписатель", и для него собирали полный зал публики, его принимали, хорошо принимали. И никто тогда не верил, что придет время и Россия будет интересоваться своими великими, забытыми на чужбине.
Я был в этом убежден, я это знал еще 30 лет тому назад. С 1975 года я стал читать лекции о русской эмигрантской литературе. Было чудо, что мне разрешили. Это заслуга профессора Франсуа де ля Брийона, который был вице-президентом этого института. Тогда некоторые коллеги потребовали в качестве "противоядия" ввести курс марксизма-ленинизма. Когда в 1981 году я защитил диссертацию по Зайцеву в Сорбонне, жюри было ко мне хорошо расположено, но они сказали: "Извините, но ваш автор даже не второстепенный, это просто не писатель, его уже 55 лет не печатают на родине. Вы написали диссертацию и защитили ее в год столетия со дня его рождения, но ведь не было ни одной заметки в Советском Союзе о нем. Мы понимаем, что вы были его другом, это дань памяти, все это благородно, но для вас это тупик".
- И на тот момент они были правы.
- На тот момент - да. В 1968 году я написал магистерскую диссертацию о Борисе Зайцеве, а у нас не полагалось писать диссертации о живых писателях, да к тому же - об эмигранте. Это "вообще", как сейчас говорят в Москве. Мне разрешили, потому что мой профессор Анри Гранжар был специалистом по Тургеневу, а Зайцев, как вы знаете, написал о Тургеневе книгу ("Жизнь Тургенева". Париж, 1932. - Л.Ш.). Гранжар сказал мне, а он был завкафедрой: "Ну хорошо, я вам разрешаю, "валяйте". Все это важно, потому что все это контекст того времени". Сейчас из нашей эпохи, постперестроечной, легко болтать, но тогда эмиграция не была в чести, увы, из-за этого многое погибло. Я с 1975 по 1988 год не мог даже рекомендовать своим студентам писать работы о русских писателях-эмигрантах, ведь это значило загнать человека в тупик, имел ли я на это право? Легко сейчас говорить, когда Зайцева печатают миллионными тиражами: "Этот Герра - хитрый, он все предвидел". А ведь я 25 лет был на стороне побежденных, а люди всегда предпочитали быть на стороне победителей, это выгодно: тебя принимают в Москве, для твоей диссертации предоставляют любые архивы. Но Советская власть даром ничего не делала: "Хотите посмотреть? Тогда вы должны себя хорошо вести". К счастью, все, что мне было нужно для моих изысканий, было у меня под рукой, в моем доме, мне не нужна была ни "Ленинка", ни Национальная библиотека Франции, у меня материалов достаточно не только для меня, но и для целого НИИ.
То, что я здесь показывал (выставка из собрания Рене Герра "Они унесли с собой Россию". Москва, 1995. - Л.Ш.), - это всего лишь сотая часть моего собрания.
- Ваша коллекция, по мнению специалистов, не имеет аналогов в мире. Расскажите подробнее о ней.
- Книги, русская эмигрантская книга - основное ядро моей коллекции, я еще 30 лет назад понял значение, уникальность и бесценность этого явления. У меня колоссальное собрание книг и периодики, более 30 тысяч томов. Более того, я всегда старался собирать книги с автографами. Не потому, что я маньяк, а потому что по дарственным надписям, инскриптам можно установить взаимоотношения между писателями, поэтами.
Вторая значительная часть моего собрания - это картины. Их у меня около 4 тысяч, но это и графика, и гравюры, и все, что об этих художниках написано на русском и иностранных языках, их фотографии.
Ну а главная моя страсть - это архивы, у меня несколько десятков тысяч единиц хранения, причем большинство - неопубликованных. То, что у меня есть, это уму непостижимо. И все это я собрал из-за "любви к искусству", а не как вложение капиталов. Это дань памяти тем, кого я знал, кто в духовном плане много мне принес, и потом мне это интересно.
Я никогда ничем не торговал, не потому, что это ниже моего достоинства, просто потому, что я одержим. Что попало ко мне, то не уходит. Я думаю, что у любого настоящего, истинного коллекционера одна мечта: чтобы собрание его сохранилось, чтобы оно не распылилось. Я сам видел много коллекций из числа эмигрантских, которые распылялись, но, к счастью, я обладаю возможностями, которые эти люди не имели. Я прекрасно понимаю, что у меня есть, я понимаю, что ценна именно совокупность. Моя коллекция с самого начала была задумана как памятник русской эмигрантской культуры, культуры русского зарубежья. Каждый ведь собирает то, что ему нравится (открытки, например), а это одна из моих страстей, к счастью или к сожалению, далеко не последняя.
Почему я собираю открытки? Потому что я хотел создать "свою" Россию. У меня 50 тысяч открыток, и когда я приезжаю, например, в Вологду, Казань или Самару, я знаю город лучше местных жителей. Сейчас, когда я совершил круиз Москва-Астрахань, плавал "вниз по матушке, по Волге", в каждом городе рассказывал своим спутникам, как выглядел тот или иной город до 1917 года. В Самаре, например, было 40 церквей и 7 соборов, а остались одна церковь и один собор, все остальное взорвали или уничтожили. Все, что я увидел сейчас, - это развалины, "мерзость запустения". Что-то осталось в Ясной Поляне, куда меня пригласил Анатолий Ким на вторые Толстовские чтения; слава богу, там многое сейчас делается. Или Поленово. Ну хотя бы это сохранилось. И я думаю, что для нынешнего российского гражданина, для москвича поехать, например, в Поленово, посмотреть, что такое Россия, очень важно, ведь это уцелевшие островки культуры, русской культуры.
- Теперь я хотел бы спросить вас о проекте музея "русской культуры в изгнании", о котором писала недавно российская пресса.
- Моя цель и моя мечта - создать во Франции музей, музей-памятник русской культурной эмиграции. Думаю, собственными силами мне это удастся осуществить скорее в Ницце, чем в Париже, потому что Ницца - мой родной город. Кроме того, после Парижа это самый "русский" город во Франции, к тому же за последние годы каждое лето несколько десятков тысяч русских (и необязательно "новых") проводят свое лето там. Короче говоря, до конца нашего века я намерен в центре города купить большой особняк и там открыть частный музей. В Париже в одном из двух принадлежащих мне особнячков я уже устроил свой скромный собственный музей. Этот музей - моя роскошь, мое удовольствие и отчасти мой долг не перед Россией, а перед "великими изгнанниками". Но мой музей частный, я принимаю тех, кого хочу. Не знаю, ответил ли я на ваш вопрос, но музей будет, под какой вывеской и под какой маркой - пока не знаю. Я не собираюсь ни расставаться со своей коллекцией, ни продавать ее в Америку или Швейцарию. Также мне кажется, что я не имею права послать ее сюда по многим причинам, хотя до перестройки, будучи матерым антисоветчиком, я говорил, что место моей коллекции в России. Но это было идеализированное и абстрактное мнение. В последние годы я понял, что это было заблуждение, а жалко. Я думаю, для Русской культуры с большой буквы лучше, чтобы все осталось во Франции. Во-первых, лучшая сохранность, во-вторых, это не только украшение, это лучший способ пропаганды русской культуры. Во Франции до сих пор нет музея, посвященного русской эмиграции. Я сделал все, что мог. Собрать то, что собрал я, сейчас уже невозможно, дело не в деньгах, я был одержим и собирал с любовью, а без любви и страсти ничего не делается. Так что музей будет.
- Вы и здесь рассчитываете только на свои силы, хотя логично было бы предположить, что в осуществлении этой идеи должны принять участие и Франция, и Россия, признав тем самым несправедливости, допущенные в отношении русской эмиграции.
- Я с вами согласен, но опять-таки не от меня это зависит. Я могу говорить только о том, что в моих собственных силах, я отвечаю за свои слова, но я не отвечаю за поступки других, что было бы безответственно с моей стороны. Теперь я могу только приветствовать такие инициативы, я знаю, что во Франции читают российские газеты, а "Независимую газету" читают особенно внимательно. А я всегда готов к диалогу и здесь и там. Тем более все, что мне нужно, - целостность коллекции. Я не хочу, чтобы мои наследники распродавали дело моей жизни. В Париже в свое время многие думали, что я исподтишка продаю, потому что 1970-е годы, например, я не всех пускал в свой дом, а потом оказалось, ко всеобщему удивлению, что все у меня цело. Ответил я на ваш вопрос?
- Понятно, что вы хотите, чтобы был музей. Каким статусом он будет обладать, для вас это вопрос второстепенный?
- Я не против того, чтобы музей имел государственный статус, но я не могу просить об этом. Было бы некрасиво с моей стороны просить у России признания, мне это не нужно, мне нужно, чтобы меня сюда пускали. Я считаю, например, что мне должны были дать годовую визу для свободного въезда в Россию, потому что я не враг этой страны, я ее друг, хотя бы потому, что я распространяю русскую культуру. Вот на это я могу претендовать. Я не приезжаю прохлаждаться здесь как турист, я "вкалываю", встречаюсь с творческой интеллигенцией с утра до вечера, не говоря уже о том, что я принимаю уже в течение многих лет лучших представителей российской интеллигенции у себя. Опять я это делаю не для России и не для Франции, меня об этом никто не просил, и я не жду никакой благодарности. Конечно, я кому-то мешаю по той или иной причине, но я помню, как один французский славист сказал мне: "Вы для нас живой укор". Хорошо сказано. Кто-то из моих бывших врагов сказал, что я - "незаконный сын русской эмиграции". Мне понравилось. Я расценил это больше, чем комплимент. Это значит, что после того, как все представители культурной русской эмиграции отойдут в лучший из миров, я буду последним русским эмигрантом. Я принимаю такое суждение, принимаю с благодарностью. Но опять-таки не мне об этом говорить. Когда Ирина Одоевцева сказала, что я "русский француз", мне понравилось.
- Профессор, музей - конечно, великое дело и, безусловно, "памятник при жизни", но существует ведь и другой, возможно, более надежный способ закрепить ваше собрание во времени - это научное описание коллекции.
- Я скажу откровенно, - вот то, что больше всего меня волнует. Ваш вопрос очень дельный и непраздный, я об этом уже сравнительно давно думаю. Первая попытка состоялась, когда я сделал каталог выставки "Они унесли с собой Россию...", и это был немалый труд. Адский труд, но обработана лишь малая часть огромного "материка" - моего собрания. Могу сказать, что это в моих силах, потому что я это умею, знаю и люблю. Сейчас есть надежда - компьютер. Но смогу ли я сделать все один, сомневаюсь. Нужно, чтобы работала целая команда, ну хотя бы два-три человека. Для меня примером служит одна книга: "Собрание Лесмана" ("Книги и рукописи в собрании М.С. Лесмана" - М.: Книга, 1989. - Л.Ш.). Так что, безусловно, я не буду ждать пенсионного возраста, я хочу начать описывать, описывать научным образом. Это необходимо. Я наивно думал, учитывая перемены в России, что смогу что-то сделать здесь, в сотрудничестве со здешними специалистами, а здесь есть настоящие энтузиасты и бескорыстные люди. Они могли бы мне помочь. То, о чем вы говорите, стало у меня навязчивой идеей. Но издать такое можно только в России, потому что кому это нужно во Франции? Для нее это же чужая культура. Это дело русских, то есть жителей этой страны, которые являются собратьями тех, кто писал на чужбине. Мне говорят: почему вы не издаете книги? Для кого, для чего? Я издал 35 книг, сколько можно? Книги не продаются, расходы не возвращаются. Издать на Западе книгу, подобную "Лесману", стоит как минимум 100 тыс. долл., у меня их нет, и для кого я ее издам? Когда была выставка в Париже, я напечатал несколько открыток, потому что я знал, что есть повод. К тому же я их продавал, потому что вход на выставку был бесплатный. Я их продал на 10 тыс. долл., что дает представление о посещаемости. В Париже был триумф, в отличие от Москвы.
- Боюсь, что нам не обойтись без одной детективной темы. Расскажите об актуальном состоянии "дела о 22 картинах", которых вы недосчитались, организовывая здесь выставку в 1995 году.
- К сожалению, на сегодняшний день "воз и ныне там". Меня трудно убедить, что работы пропали бесследно, потому что они не могли испариться. Где они, я понятия не имею. К сожалению, я не уверен, что у московской милиции есть их список и фотографии, хотя по каналам Интерпола такая информация распространилась практически мгновенно. В первое время "Ингосстрах" пустил слух, что я сам украл свои картины, теперь они поняли, что это нонсенс. Я хочу верить, что картины не попали в частную коллекцию, и что рано или поздно они всплывут. Так же как и то интервью с Корнеем Ивановичем Чуковским, которое у меня отобрал КГБ в 1968 году и которое спустя 20 с лишним лет обнаружилось, будучи опубликованным в журнале "Вопросы литературы". Это была одна из первых публикаций в рубрике "Из архивов КГБ". Правда, указания на мое авторство почему-то не было.
Министерство культуры и в первую очередь РОСИЗО не обеспечили сохранность того ценного груза, который я им доверил. Конечно, это ужасно. 15 лет назад я бы застрелился, да и сейчас не могу сказать, что я равнодушен. Я упрекаю тех, кто в апреле 1995 года испортил мне праздник, потому что для меня это был праздник - выставка моей коллекции в Третьяковской галерее. Я выполнил то, что мне завещали мои друзья - русские эмигранты, это был их revanche. Не скрою, это был отчасти и мой реванш. Я не мог даже получить каталоги, хотя выкупил их за свои деньги, в общем, мне была объявлена война. Но сейчас я решил "перевернуть страницу". Здесь говорят, что пропажа произошла во Франции, там говорят, что пропало здесь. Неважно, ведь все было застраховано - "от гвоздя до гвоздя". Но факт остается фактом: 22 работы из тех, что я привез, то есть 10 процентов пропали, и я чувствую себя обманутым. Но спрашивается: что делает российская сторона, почему прокуратура так подозрительно быстро закрыла дело?
- Это единственная причина, повлекшая за собой решение, что коллекция ваша больше никогда не пересечет границы России?
- Если бы все прошло "без сучка и задоринки", я, безусловно, решился бы и на другие выставки. Я знаю, что Петербург проявлял интерес, Одесса... Я бы с удовольствием это сделал, но теперь я дал себе зарок, что больше выставок в России я делать не буду, да это было бы и нелогично. И тут не месть, я не хочу кого-то наказывать. Российских любителей искусства, что ли? Я могу сказать, что этим я себя самого наказываю, но сколько можно? Я не могу лезть на костер, и я не хочу, чтобы меня били. То, что произошло после выставки, когда я вынужден был оправдываться, - мне не хочется об этом даже вспоминать.
Я вас, кажется, заговорил, но, заканчивая, я хотел заметить, что такая встреча была бы немыслима еще 10 лет назад, что мы часто забываем. Меня, например, часто спрашивают: почему я не знаю того или другого коллекционера? Я всегда отвечаю: потому что все коллекционеры были "под колпаком"! И хорошо, что нет больше границ. Вы завтра можете приехать в Париж и общаться со мной, я ехал к вам и не скрывался. Я не боялся, что могу вас подвести, что кто-то узнает во мне иностранца, то есть мы могли с вами спокойно разговаривать, и это очень важно. Я радуюсь переменам, я их приветствую, я считаю, то, что люди теперь могут свободно общаться, - это великая радость, великое счастье.
Из досье "Коллекции НГ"
В 1995 г. в Москве, в Государственной Третьяковской галерее прошла выставка "Они унесли с собой Россию..." из собрания Рене Герра. Однако поездка на родину картин-изгнанниц не обошлась без приключений. В ящиках, отправленных из Парижа в Москву, не оказалось 22 картин, предназначенных для экспозиции и значившихся в каталоге. Доставку осуществляла российская организация РОСИЗО, соответственно и застрахована коллекция была в российском "Ингосстрахе". После недолгого разбирательства официальное расследование было прекращено, а страховщик отказался выплатить Герра страховую сумму, которая и так раз в десять меньше, чем рыночная стоимость пропавших картин. По мнению "Ингосстраха", профессор Герра эти картины вообще не отправлял из Франции... Но французскому коллекционеру пришлось выплатить французской таможне 10 тыс. долл., так как вывезенные им 22 картины не вернулись во Францию.
Из первых рук
- ЕСЛИ РАЗРЕШИТЕ, господин профессор, начну с личного вопроса: Борис Зайцев однажды сказал про вас, что вы "...более русский, чем все русские". Я от первой встречи с вами вынес точно такое же впечатление.
- Мне очень приятен этот комплимент и со стороны Бориса Константиновича, потому что это человек из старой, дореволюционной России, и с вашей стороны, потому что вы уже человек новой России, я бы сказал, постидеологической. Что же касается вашей газеты, то самое первое мое интервью в России было напечатано как раз в "Независимой газете" в 1993 году. Его очень хорошо, с большим тактом сделал тогда Генрих Сапгир.
- Вы прекрасно говорите по-русски, и, кроме того, я с удивлением обнаружил, что у вас нет ничего, что обычно выдает любого иностранца, как хорошо ни знал бы он русский язык. Меня это, честно говоря, озадачило. Есть ли этому какое-нибудь объяснение?
- Не мне об этом судить, но мне и это приятно, я бы даже сказал - лестно. Отвечая на ваш вопрос, скажу, что на это есть причины. Главная в том, что путь мой неординарный и необычный. В отличие от своих коллег и сверстников, русистов, я пришел к русской культуре и к русскому языку случайно, с детства общаясь с русскими эмигрантами. И это действительно необычный путь, потому что когда вы встречаетесь с иностранцами моего возраста, которые сделали русский язык своей специальностью, вы должны задать себе вопрос: как этот человек пришел к русской культуре? А он не пришел к русской культуре. Он пришел в лучшем случае к советской культуре. Скорее всего он имел либо родителей-коммунистов, либо среди его близких были активные "друзья Советского Союза". Есть, конечно, такие редкие исключения, когда человек в 17 лет случайно прочитал Достоевского или Толстого и влюбился в русскую литературу, выучил русский язык, чтобы читать в подлиннике. Мой путь другой: судьба столкнула меня с русскими - эмигрантами, с "белыми", как тогда их называли. Во Франции они жили главным образом на Лазурном берегу, где прошло мое детство.
- Значит, именно отсюда берет свое начало ваша фанатичная любовь к русской культуре, которую непременно отмечают все, знающие вас?
- Да, несомненно, встреча с представителями подлинной русской культуры была решающей в моей судьбе. Отсюда и мое неприятие всего советского; не буду скрывать, что я продукт, не могу найти другого слова, белой эмиграции. Недавно, когда я принимал в июле на Лазурном берегу Дмитрия Сергеевича Лихачева, он напомнил мне людей, с которыми я общался 30 лет тому назад. Для меня он - несомненно, последнее звено того времени и олицетворение русской культуры.
У меня особое отношение к вашей стране, я бы сказал - утробное. Я здесь не как турист и не как профессор русской литературы, я здесь как друг этой страны. Я влюблен в русский язык, и самое большое удовольствие, которое я получаю в России - возможность слушать русскую речь. Для меня это наслаждение независимо от того, кто говорит - простой человек или интеллектуал. Я мог бы себе позволить передвигаться по Москве на автомашине, но мне интереснее в метро, я слушаю разговоры, я слушаю русскую речь, от этого я получаю удовольствие, от этого я "кайфую". От живой русской речи. Мне здесь все интересно. А ведь меня на долгие годы лишили этой возможности, этого счастья - 20 лет я был "невъездным". Не секрет, что я на 100 процентов француз и по происхождению ничего общего не имею с Россией, но я с 10-летнего возраста общаюсь с русскими, и не только общаюсь, но я бы даже сказал, "варюсь с ними в одном соку". И сейчас я уже пятый год каждый свой отпуск, минимум 2 месяца, провожу в России, плюс в 1995 году из-за своей злополучной выставки я был здесь 5 раз.
Во Франции я преподаю русский язык и русскую литературу. На этом поприще я уже 28 лет, а это немалый стаж. Через мои руки прошли несколько сотен студентов, и многих я заразил любовью к русской культуре, к русскому языку. Сейчас как раз в Москве одна моя студентка: первый раз попав сюда, она просто в восторге. "Россия - это круто!" - не устает повторять она.
- Есть ли среди ваших студентов ваши "прямые наследники"?
- Это трудно, и я скажу почему. Дело в том, что я сам осознанно выбрал свой путь, и путь этот уникален в том смысле, что я с самого начала, еще на Лазурном берегу, знал многих русских эмигрантов, общался с казаками из Новороссийска, с московскими и петербургскими купцами, потом в Париже я дружил с писателями и художниками. Но вопрос: почему я был единственным во Франции, где много славистов, много блестящих специалистов по русской культуре? Потому что в то время это было "против течения", "не положено", и не только не поощрялось, это - каралось. На мне было клеймо - "друг белобандитов", и для карьеры, как вы понимаете, это было не совсем хорошо. Правда, я всегда был человеком в некоторой степени финансово самостоятельным, но факт остается фактом. Теперь многим моим коллегам неудобно, а некоторым даже стыдно, потому что история показала, что я был прав. Я мог злорадствовать - ведь в Париже, кроме меня, никто не общался с Зайцевым, с Анненковым, с Вейдле, с Адамовичем, с Шаршуном, с Одоевцевой, с Терапиано, я мог бы продолжить этот список. В начале 1970-х годов я, скромный преподаватель, устраивал литературные вечера, захватывая последние отблески, последние искры культуры Серебряного века. Это было мое желание, никто меня не заставлял, наоборот. Но я доставлял этим людям радость, потому что наконец-то француз заинтересовался ими. Для них я был залогом будущего, они понимали, что благодаря тому, что я славист - я буду о них говорить, я буду о них вспоминать, что я и делаю, например, сейчас перед вами. Но почему в Сорбонну, где есть институт славяноведения, никогда, ни разу не приглашали ни Зайцева, ни Адамовича, ни Вейдле, ни Одоевцеву выступить перед студентами, перед преподавателями, перед профессорами? Они с удовольствием согласились бы это сделать бесплатно, им самим было бы приятно и лестно. Приезжал любой советский писака, какой-то критик, какой-то "полугэбист-полуписатель", и для него собирали полный зал публики, его принимали, хорошо принимали. И никто тогда не верил, что придет время и Россия будет интересоваться своими великими, забытыми на чужбине.
Я был в этом убежден, я это знал еще 30 лет тому назад. С 1975 года я стал читать лекции о русской эмигрантской литературе. Было чудо, что мне разрешили. Это заслуга профессора Франсуа де ля Брийона, который был вице-президентом этого института. Тогда некоторые коллеги потребовали в качестве "противоядия" ввести курс марксизма-ленинизма. Когда в 1981 году я защитил диссертацию по Зайцеву в Сорбонне, жюри было ко мне хорошо расположено, но они сказали: "Извините, но ваш автор даже не второстепенный, это просто не писатель, его уже 55 лет не печатают на родине. Вы написали диссертацию и защитили ее в год столетия со дня его рождения, но ведь не было ни одной заметки в Советском Союзе о нем. Мы понимаем, что вы были его другом, это дань памяти, все это благородно, но для вас это тупик".
- И на тот момент они были правы.
- На тот момент - да. В 1968 году я написал магистерскую диссертацию о Борисе Зайцеве, а у нас не полагалось писать диссертации о живых писателях, да к тому же - об эмигранте. Это "вообще", как сейчас говорят в Москве. Мне разрешили, потому что мой профессор Анри Гранжар был специалистом по Тургеневу, а Зайцев, как вы знаете, написал о Тургеневе книгу ("Жизнь Тургенева". Париж, 1932. - Л.Ш.). Гранжар сказал мне, а он был завкафедрой: "Ну хорошо, я вам разрешаю, "валяйте". Все это важно, потому что все это контекст того времени". Сейчас из нашей эпохи, постперестроечной, легко болтать, но тогда эмиграция не была в чести, увы, из-за этого многое погибло. Я с 1975 по 1988 год не мог даже рекомендовать своим студентам писать работы о русских писателях-эмигрантах, ведь это значило загнать человека в тупик, имел ли я на это право? Легко сейчас говорить, когда Зайцева печатают миллионными тиражами: "Этот Герра - хитрый, он все предвидел". А ведь я 25 лет был на стороне побежденных, а люди всегда предпочитали быть на стороне победителей, это выгодно: тебя принимают в Москве, для твоей диссертации предоставляют любые архивы. Но Советская власть даром ничего не делала: "Хотите посмотреть? Тогда вы должны себя хорошо вести". К счастью, все, что мне было нужно для моих изысканий, было у меня под рукой, в моем доме, мне не нужна была ни "Ленинка", ни Национальная библиотека Франции, у меня материалов достаточно не только для меня, но и для целого НИИ.
То, что я здесь показывал (выставка из собрания Рене Герра "Они унесли с собой Россию". Москва, 1995. - Л.Ш.), - это всего лишь сотая часть моего собрания.
- Ваша коллекция, по мнению специалистов, не имеет аналогов в мире. Расскажите подробнее о ней.
- Книги, русская эмигрантская книга - основное ядро моей коллекции, я еще 30 лет назад понял значение, уникальность и бесценность этого явления. У меня колоссальное собрание книг и периодики, более 30 тысяч томов. Более того, я всегда старался собирать книги с автографами. Не потому, что я маньяк, а потому что по дарственным надписям, инскриптам можно установить взаимоотношения между писателями, поэтами.
Вторая значительная часть моего собрания - это картины. Их у меня около 4 тысяч, но это и графика, и гравюры, и все, что об этих художниках написано на русском и иностранных языках, их фотографии.
Ну а главная моя страсть - это архивы, у меня несколько десятков тысяч единиц хранения, причем большинство - неопубликованных. То, что у меня есть, это уму непостижимо. И все это я собрал из-за "любви к искусству", а не как вложение капиталов. Это дань памяти тем, кого я знал, кто в духовном плане много мне принес, и потом мне это интересно.
Я никогда ничем не торговал, не потому, что это ниже моего достоинства, просто потому, что я одержим. Что попало ко мне, то не уходит. Я думаю, что у любого настоящего, истинного коллекционера одна мечта: чтобы собрание его сохранилось, чтобы оно не распылилось. Я сам видел много коллекций из числа эмигрантских, которые распылялись, но, к счастью, я обладаю возможностями, которые эти люди не имели. Я прекрасно понимаю, что у меня есть, я понимаю, что ценна именно совокупность. Моя коллекция с самого начала была задумана как памятник русской эмигрантской культуры, культуры русского зарубежья. Каждый ведь собирает то, что ему нравится (открытки, например), а это одна из моих страстей, к счастью или к сожалению, далеко не последняя.
Почему я собираю открытки? Потому что я хотел создать "свою" Россию. У меня 50 тысяч открыток, и когда я приезжаю, например, в Вологду, Казань или Самару, я знаю город лучше местных жителей. Сейчас, когда я совершил круиз Москва-Астрахань, плавал "вниз по матушке, по Волге", в каждом городе рассказывал своим спутникам, как выглядел тот или иной город до 1917 года. В Самаре, например, было 40 церквей и 7 соборов, а остались одна церковь и один собор, все остальное взорвали или уничтожили. Все, что я увидел сейчас, - это развалины, "мерзость запустения". Что-то осталось в Ясной Поляне, куда меня пригласил Анатолий Ким на вторые Толстовские чтения; слава богу, там многое сейчас делается. Или Поленово. Ну хотя бы это сохранилось. И я думаю, что для нынешнего российского гражданина, для москвича поехать, например, в Поленово, посмотреть, что такое Россия, очень важно, ведь это уцелевшие островки культуры, русской культуры.
- Теперь я хотел бы спросить вас о проекте музея "русской культуры в изгнании", о котором писала недавно российская пресса.
- Моя цель и моя мечта - создать во Франции музей, музей-памятник русской культурной эмиграции. Думаю, собственными силами мне это удастся осуществить скорее в Ницце, чем в Париже, потому что Ницца - мой родной город. Кроме того, после Парижа это самый "русский" город во Франции, к тому же за последние годы каждое лето несколько десятков тысяч русских (и необязательно "новых") проводят свое лето там. Короче говоря, до конца нашего века я намерен в центре города купить большой особняк и там открыть частный музей. В Париже в одном из двух принадлежащих мне особнячков я уже устроил свой скромный собственный музей. Этот музей - моя роскошь, мое удовольствие и отчасти мой долг не перед Россией, а перед "великими изгнанниками". Но мой музей частный, я принимаю тех, кого хочу. Не знаю, ответил ли я на ваш вопрос, но музей будет, под какой вывеской и под какой маркой - пока не знаю. Я не собираюсь ни расставаться со своей коллекцией, ни продавать ее в Америку или Швейцарию. Также мне кажется, что я не имею права послать ее сюда по многим причинам, хотя до перестройки, будучи матерым антисоветчиком, я говорил, что место моей коллекции в России. Но это было идеализированное и абстрактное мнение. В последние годы я понял, что это было заблуждение, а жалко. Я думаю, для Русской культуры с большой буквы лучше, чтобы все осталось во Франции. Во-первых, лучшая сохранность, во-вторых, это не только украшение, это лучший способ пропаганды русской культуры. Во Франции до сих пор нет музея, посвященного русской эмиграции. Я сделал все, что мог. Собрать то, что собрал я, сейчас уже невозможно, дело не в деньгах, я был одержим и собирал с любовью, а без любви и страсти ничего не делается. Так что музей будет.
- Вы и здесь рассчитываете только на свои силы, хотя логично было бы предположить, что в осуществлении этой идеи должны принять участие и Франция, и Россия, признав тем самым несправедливости, допущенные в отношении русской эмиграции.
- Я с вами согласен, но опять-таки не от меня это зависит. Я могу говорить только о том, что в моих собственных силах, я отвечаю за свои слова, но я не отвечаю за поступки других, что было бы безответственно с моей стороны. Теперь я могу только приветствовать такие инициативы, я знаю, что во Франции читают российские газеты, а "Независимую газету" читают особенно внимательно. А я всегда готов к диалогу и здесь и там. Тем более все, что мне нужно, - целостность коллекции. Я не хочу, чтобы мои наследники распродавали дело моей жизни. В Париже в свое время многие думали, что я исподтишка продаю, потому что 1970-е годы, например, я не всех пускал в свой дом, а потом оказалось, ко всеобщему удивлению, что все у меня цело. Ответил я на ваш вопрос?
- Понятно, что вы хотите, чтобы был музей. Каким статусом он будет обладать, для вас это вопрос второстепенный?
- Я не против того, чтобы музей имел государственный статус, но я не могу просить об этом. Было бы некрасиво с моей стороны просить у России признания, мне это не нужно, мне нужно, чтобы меня сюда пускали. Я считаю, например, что мне должны были дать годовую визу для свободного въезда в Россию, потому что я не враг этой страны, я ее друг, хотя бы потому, что я распространяю русскую культуру. Вот на это я могу претендовать. Я не приезжаю прохлаждаться здесь как турист, я "вкалываю", встречаюсь с творческой интеллигенцией с утра до вечера, не говоря уже о том, что я принимаю уже в течение многих лет лучших представителей российской интеллигенции у себя. Опять я это делаю не для России и не для Франции, меня об этом никто не просил, и я не жду никакой благодарности. Конечно, я кому-то мешаю по той или иной причине, но я помню, как один французский славист сказал мне: "Вы для нас живой укор". Хорошо сказано. Кто-то из моих бывших врагов сказал, что я - "незаконный сын русской эмиграции". Мне понравилось. Я расценил это больше, чем комплимент. Это значит, что после того, как все представители культурной русской эмиграции отойдут в лучший из миров, я буду последним русским эмигрантом. Я принимаю такое суждение, принимаю с благодарностью. Но опять-таки не мне об этом говорить. Когда Ирина Одоевцева сказала, что я "русский француз", мне понравилось.
- Профессор, музей - конечно, великое дело и, безусловно, "памятник при жизни", но существует ведь и другой, возможно, более надежный способ закрепить ваше собрание во времени - это научное описание коллекции.
- Я скажу откровенно, - вот то, что больше всего меня волнует. Ваш вопрос очень дельный и непраздный, я об этом уже сравнительно давно думаю. Первая попытка состоялась, когда я сделал каталог выставки "Они унесли с собой Россию...", и это был немалый труд. Адский труд, но обработана лишь малая часть огромного "материка" - моего собрания. Могу сказать, что это в моих силах, потому что я это умею, знаю и люблю. Сейчас есть надежда - компьютер. Но смогу ли я сделать все один, сомневаюсь. Нужно, чтобы работала целая команда, ну хотя бы два-три человека. Для меня примером служит одна книга: "Собрание Лесмана" ("Книги и рукописи в собрании М.С. Лесмана" - М.: Книга, 1989. - Л.Ш.). Так что, безусловно, я не буду ждать пенсионного возраста, я хочу начать описывать, описывать научным образом. Это необходимо. Я наивно думал, учитывая перемены в России, что смогу что-то сделать здесь, в сотрудничестве со здешними специалистами, а здесь есть настоящие энтузиасты и бескорыстные люди. Они могли бы мне помочь. То, о чем вы говорите, стало у меня навязчивой идеей. Но издать такое можно только в России, потому что кому это нужно во Франции? Для нее это же чужая культура. Это дело русских, то есть жителей этой страны, которые являются собратьями тех, кто писал на чужбине. Мне говорят: почему вы не издаете книги? Для кого, для чего? Я издал 35 книг, сколько можно? Книги не продаются, расходы не возвращаются. Издать на Западе книгу, подобную "Лесману", стоит как минимум 100 тыс. долл., у меня их нет, и для кого я ее издам? Когда была выставка в Париже, я напечатал несколько открыток, потому что я знал, что есть повод. К тому же я их продавал, потому что вход на выставку был бесплатный. Я их продал на 10 тыс. долл., что дает представление о посещаемости. В Париже был триумф, в отличие от Москвы.
- Боюсь, что нам не обойтись без одной детективной темы. Расскажите об актуальном состоянии "дела о 22 картинах", которых вы недосчитались, организовывая здесь выставку в 1995 году.
- К сожалению, на сегодняшний день "воз и ныне там". Меня трудно убедить, что работы пропали бесследно, потому что они не могли испариться. Где они, я понятия не имею. К сожалению, я не уверен, что у московской милиции есть их список и фотографии, хотя по каналам Интерпола такая информация распространилась практически мгновенно. В первое время "Ингосстрах" пустил слух, что я сам украл свои картины, теперь они поняли, что это нонсенс. Я хочу верить, что картины не попали в частную коллекцию, и что рано или поздно они всплывут. Так же как и то интервью с Корнеем Ивановичем Чуковским, которое у меня отобрал КГБ в 1968 году и которое спустя 20 с лишним лет обнаружилось, будучи опубликованным в журнале "Вопросы литературы". Это была одна из первых публикаций в рубрике "Из архивов КГБ". Правда, указания на мое авторство почему-то не было.
Министерство культуры и в первую очередь РОСИЗО не обеспечили сохранность того ценного груза, который я им доверил. Конечно, это ужасно. 15 лет назад я бы застрелился, да и сейчас не могу сказать, что я равнодушен. Я упрекаю тех, кто в апреле 1995 года испортил мне праздник, потому что для меня это был праздник - выставка моей коллекции в Третьяковской галерее. Я выполнил то, что мне завещали мои друзья - русские эмигранты, это был их revanche. Не скрою, это был отчасти и мой реванш. Я не мог даже получить каталоги, хотя выкупил их за свои деньги, в общем, мне была объявлена война. Но сейчас я решил "перевернуть страницу". Здесь говорят, что пропажа произошла во Франции, там говорят, что пропало здесь. Неважно, ведь все было застраховано - "от гвоздя до гвоздя". Но факт остается фактом: 22 работы из тех, что я привез, то есть 10 процентов пропали, и я чувствую себя обманутым. Но спрашивается: что делает российская сторона, почему прокуратура так подозрительно быстро закрыла дело?
- Это единственная причина, повлекшая за собой решение, что коллекция ваша больше никогда не пересечет границы России?
- Если бы все прошло "без сучка и задоринки", я, безусловно, решился бы и на другие выставки. Я знаю, что Петербург проявлял интерес, Одесса... Я бы с удовольствием это сделал, но теперь я дал себе зарок, что больше выставок в России я делать не буду, да это было бы и нелогично. И тут не месть, я не хочу кого-то наказывать. Российских любителей искусства, что ли? Я могу сказать, что этим я себя самого наказываю, но сколько можно? Я не могу лезть на костер, и я не хочу, чтобы меня били. То, что произошло после выставки, когда я вынужден был оправдываться, - мне не хочется об этом даже вспоминать.
Я вас, кажется, заговорил, но, заканчивая, я хотел заметить, что такая встреча была бы немыслима еще 10 лет назад, что мы часто забываем. Меня, например, часто спрашивают: почему я не знаю того или другого коллекционера? Я всегда отвечаю: потому что все коллекционеры были "под колпаком"! И хорошо, что нет больше границ. Вы завтра можете приехать в Париж и общаться со мной, я ехал к вам и не скрывался. Я не боялся, что могу вас подвести, что кто-то узнает во мне иностранца, то есть мы могли с вами спокойно разговаривать, и это очень важно. Я радуюсь переменам, я их приветствую, я считаю, то, что люди теперь могут свободно общаться, - это великая радость, великое счастье.
Из досье "Коллекции НГ"
В 1995 г. в Москве, в Государственной Третьяковской галерее прошла выставка "Они унесли с собой Россию..." из собрания Рене Герра. Однако поездка на родину картин-изгнанниц не обошлась без приключений. В ящиках, отправленных из Парижа в Москву, не оказалось 22 картин, предназначенных для экспозиции и значившихся в каталоге. Доставку осуществляла российская организация РОСИЗО, соответственно и застрахована коллекция была в российском "Ингосстрахе". После недолгого разбирательства официальное расследование было прекращено, а страховщик отказался выплатить Герра страховую сумму, которая и так раз в десять меньше, чем рыночная стоимость пропавших картин. По мнению "Ингосстраха", профессор Герра эти картины вообще не отправлял из Франции... Но французскому коллекционеру пришлось выплатить французской таможне 10 тыс. долл., так как вывезенные им 22 картины не вернулись во Францию.
Опубликовано 31 декабря 2013 года
Новые статьи на library.by:
КУЛЬТУРА И ИСКУССТВО:
Комментируем публикацию: "РУССКИЙ МУЗЕЙ" РЕНЕ ГЕРРА
подняться наверх ↑
ССЫЛКИ ДЛЯ СПИСКА ЛИТЕРАТУРЫ
По стандарту ВАК Республики Беларусь
Стандарт используется в белорусских учебных заведениях различного типа.
По ГОСТу Российской Федерации
Для образовательных и научно-исследовательских учреждений РФ
Прямой URL на данную страницу для блога или сайта
Предполагаемый источник
Полностью готовые для научного цитирования ссылки. Вставьте их в статью, исследование, реферат, курсой или дипломный проект, чтобы сослаться на данную публикацию №1388480852 в базе LIBRARY.BY.
подняться наверх ↑
ПАРТНЁРЫ БИБЛИОТЕКИ рекомендуем!
подняться наверх ↑
ОБРАТНО В РУБРИКУ?
Уважаемый читатель! Подписывайтесь на LIBRARY.BY в VKновости, VKтрансляция и Одноклассниках, чтобы быстро узнавать о событиях онлайн библиотеки.
Добавить статью
Обнародовать свои произведения
Редактировать работы
Для действующих авторов
Зарегистрироваться
Доступ к модулю публикаций