М.: АСТ: АСТРЕЛЬ: ЛЮКС, 2004 

Один год из жизни женщины: год окончания Крымской войны и николаевского царства. Дневник В. С. Аксаковой, представительницы знаменитой литературной семьи, стал буквально криком ее души: свои потрясения от тяжелого хода севастопольской кампании, бессмысленности огромных жертв и предательства на самом верху, мучительные переживания из-за бездарности военных и продажности дипломатов Вера Сергеевна поверяла "журналу". Бесценный документ, и не только изложением фактов, не только умением 35-летней женщины, чья жизнь была ограничена семейным кругом, удивительно тонко, можно сказать - "политически грамотно" дать оценку происходящему. Бесценна горячая любовь Аксаковой к Отечеству, которой продиктованы строки, делающие этот дневник чрезвычайно современным, словно и не было полутора веков: Положение наше совершенно отчаянное: не внешние враги нам страшны, но внутренние, - наше правительство, действующее враждебно против народа, парализующее силы духовные, приносящее в жертву своих личных немецких выгод его душевные стремления, его силы, его кровь. Что еще более приводит в отчаяние, это наше собственное нравственное бессилие. Обыкновенно человека, уже негодующего на беззаконные поступки, всякое новое противозаконное действие, нарушение прав и т.д., должно возмущать все более и более; номы, напротив, с каждым новым деспотическим беззаконным поступком, оскорблением всего народа и т. д., мы теряем силу и способность негодовать. Мы недовольны, мы огорчены, номы парализованы нравственно и неспособны ни на какое изъявление нашего негодования, общественного горя. Мы впадаем тотчас в отчаянное уныние, теряем веру в силу духа и, очень может быть, пропускаем случай, я не говорю противоборствовать, но, по крайней мере, высказать свое мнение дружно и сильно, так, чтобы невольно заставить его уважать. А что стоит замечание автора дневника об украинской истории: нельзя не видеть всех вин самой Малороссии, которые неизбежно вели ее к гибели...

О балах и нарядах в этом дневнике нет ни слова. Лишь иногда мелькнет упоминание о погоде да о дурных дорогах. У Веры Сергеевны был явный темперамент политика, идущий от "отесеньки", С. Т. Аксакова, от тесного общения с братьями Иваном и Константином. Дневник пестрит знаменитыми именами, и все: и славянофилы-филологи, и приходивший в ужас от разговоров о филологии Тургенев, и известный острослов Тютчев, назвавший время всеобщих упований на перемены после кончины Николая I оттепелью, и, разумеется, Гоголь, - все они бывали в гостеприимном доме запросто.

Книга дополнена воспоминаниями СТ. Аксакова "История моего знакомства с Гоголем". Хотя и не раз опубликованные, эти мемуары совершенно особенно воспринимаются в контексте интеллектуально-духовной жизни аксаковского семейства. Его члены знали живого Гоголя: то бывали очарованы им, покатывались над его шутками, то изумлялись причудам и сердились на странности его поступков. Они слышали его произведения в авторском исполнении, а порой наблюдали игру, которой Гоголь не пренебрегал и в повседневной жизни. Некоторые эпизоды, сохраненные памятью Сергея Тимофеевича, кажется, будто сошли с гоголевских страниц.

стр. 38

Вот Гоголь за работой на квартире у В. А. Жуковского: когда последний отворил дверь в кабинет, Аксаков едва не закричал удивления. И было чему поразиться. Мемуарист вспоминает: Передо мной стоял Гоголь в следующем фантастическом костюме: вместо сапог длинные шерстяные русские чулки выше колен; вместо сюртука, сверх фланелевого камзола, бархатный спензер; шея обмотана большим разноцветным шарфом, а на голове - бархатный малиновый, шитый золотом кокошник, весьма похожий на головной убор мордовок...

Или другой случай. Однажды Гоголь явился с карманами, набитыми... макаронами, сыром пармезан и сливочным маслом: Когда подали макароны, которые, по приказанию Гоголя, не были доварены, он сам принялся стряпать; стоя на ногах перед миской, он засучил обшлага и с торопливостью, и в то же время с аккуратностью, он положил сначала множество масла и двумя соусными ложками принялся мешать макароны, потом положил соли, потом перцу и, наконец, сыр и продолжал долго мешать. Нельзя было без смеха и удивления смотреть на Гоголя; он так от всей души занимался этим делом, как будто оно было его любимое ремесло, и я подумал, что если б судьба не сделала Гоголя великим поэтом, то он был бы непременно артистом-поваром. Как скоро оказался признак, что макароны готовы, то есть когда распустившийся сыр начал тянуться нитками, Гоголь с великою торопливостью заставил нас положить себе на тарелки макарон и кушать. Макароны точно были очень вкусны, но многим показались не доварены и слишком посыпаны перцем... Во все время пребывания Гоголя в Москве макароны появлялись у нас довольно часто.

"Мертвые души" или "Ревизора" мы все, надо надеяться, одолели; а вот "макароны по-гоголевски" отведать довелось на сем свете лишь избранным. Хороший повод перелистать страницы этих счастливцев.