О "Чернобыльской молитве" Светланы Алексиевич в частности и о январской книжке "Дружбы народов" в целом

ПЕРВЫЙ номер "Дружбы народов",за 1997 год вышел с торжествующим, оповещением на обложке - "Букэр" снова наш!" Альбом для марок" Андрея Сергеева признан лучшим романом года". Положим, текст Сергеева - не совсем роман или, точнее, совсем не роман (что никак не снижает его достоинств), но повод для гордости у журнала, конечно, есть: из шести финалистов Букера трое - его авторы (Сергеев, Алешковский и Добродеев), и напечатаны эти вещи были как раз после летаргического сна 1994 - 1995 года, принятого уже было за агонию журнала.

Не нужно быть пророком, чтобы предвидеть, что гвоздевой материал первого номера - "Чернобыльская молитва" Светланы. Алексиевич - будет фигурировать в очередном букеровском списке, даром что этот текст можно назвать романом еще в меньшей степени, чем "Альбом для марок".

Опасность для писателя, собирающего исповеди людей, пострадавших от взрыва ядерного реактора, - в обилии написанного, рассказанного, заснятого. Все мы знаем о Чернобыле достаточно много, понимая при этом, что не знаем того главного, что постигается вне рациональной области. Но приступая к чтению книги Светланы Алексиевич, я была совершенно уверена, что уж она-то с этой опасностью справится, и на кончике пера уже повисло начало фразы: "Писатель открывает нам..."

Мертвая зона, старушки, тайком вернувшиеся к зараженным землям, мародерство с риском для собственной жизни - в брошенных деревнях все растащили и даже срубы распродали, могильники животных, оставленных людьми и отстрелянных специальными отрядами, солдатики, мальчишки, которых безжалостно бросали - ах если бы в бой, там хоть шанс уцелеть, - с лопатой на смертельно опасный графит. Почему людям не позволялось узнать, сколько рентгенов они получили? Почему дозы облучения занижались? Почему подписка о неразглашении - да об этой катастрофе кричать надо? Вопросы, вопросы. Сочувствие, сострадание, удивление, уважение - перед героической жертвенностью (сколько ведь было и добровольцев среди ликвидаторов), гнев против системы и ее тупых слуг.

Массированный напор человеческих исповедей равнодушным оставить не может, но тем не менее какого-то нового качества в нашем знании и ощущении Чернобыля не открывает. А ведь и оно обещано автором. "Попытка поставить Чернобыль в ряд самых известных катастроф и мешает нам его осмыслить. После Чернобыля живем в другом мире, прежнего мира нет... Началась новая история чувств".

В книге Алексиевич есть рассказ о тех, кто поселился на брошенной, зараженной земле. Беженка из Таджикистана, медсестра, на глазах которой боевики выбросили из роддома только что родившегося ребенка, говорит о покинутой белорусской деревне: "Люди уехали... Им страшно. А мне тут не страшно, как там". И мать вторит беременной дочери: "Почему сюда приехали? На чернобыльскую землю? Потому что отсюда нас уже не выгонят... Она ничейная, Бог ее забрал" и дальше: "Разве есть что-нибудь страшнее человека?"

Беда в том, что никакие технологические катастрофы не меняют сознания людей. Свидетели природных, социальных, экологических катаклизмов часто предвещали кардинальную перемену человека и мира. Чума в средневековой Европе могла опустошить страну получше Чернобыля ("черная смерть" в XIV веке выкосила в иных местах до двух третей населения), города оставались пустыми, трупы хоронить было некому - и чудом выживший монах предрекал, что теперь-то наконец изменится сам человек. А он все не меняется. Слова о том, что мы живем в другом мире, а прежнего уже нет, произносились в связи с мировыми войнами, социальными экспериментами, рождавшими массовый голод и ГУЛАГ, в связи с бомбардировкой Хиросимы. Но - позаимствую цитату из стихотворения Виславы Шимборской, опубликованного в том же номере "Дружбы народов"; "Где Хиросима, там вновь Хиросима и производство предметов ширпотреба". И это - самое страшное. Если не считать короткого и не слишком значительного рассказа Андрея Седых, мало кому известного писателя русского зарубежья, то больше прозы в первом номере журнала нет. Впрочем, я бы отнесла по ведомству прозы фрагменты книги Владимира Познера" Я - оптимист", помещенные в разделе "Нация и мир". Автобиографическое повествование популярного тележурналиста написано твердой рукой, фраза - благородно лаконична, интонация - естественна, легкая сентиментальность мемуариста разбавлена мягкой иронией, а обстоятельства жизни самого Владимира Познера, родившегося во Франции, выросшего в Америке и живущего в России, столь нетривиальны, что следить за перипетиями этой невымышленной жизни куда интереснее, чем за сюжетными поворотами многих романов.

Что касается поэзии, то тут изюминкой номера является "Педагогическая поэма" Тимура Кибирова "Возвращение из Шилькова в Коньково", открывающая собой журнальную книжку.

После двадцати сонетов к Саше Запоевой, напечатанных в прошлом году "Знаменем", в результате которых читатели узнали, что у поэта Кибирова есть нежно любимая маленькая дочь и что записной скептик, холодно тасующий колоду чужих слов, чтобы сложить их в невиданный пасьянс, способен к трогательно-нежным выражениям чувств - так вот, тогда и возникла версия о новом, меняющемся Кибирове. Сам поэт ее, похоже, поддерживает, во всяком случае в недавнем интервью "Л Г" утверждает, что о "вовсе не потрясатель устоев, а по-хорошему консервативен".

"Педагогическая поэма", обращенная все к той же Саше, возможно, вышеупомянутый тезис подтверждает. Что может быть хрестоматийней стихотворения Некрасова "Школьник" (Ну, пошел же, ради бога! Небо, ельник и песок...) с его назиданием простому народу "Учиться, учиться и учиться"(впрочем, это уже другой автор), что может быть незамысловатей и консервативней начальных строк кибировской поэмы "Ну пойдем же, ради Бога! Мягко стелется дорога, небо, ельник и песок, Не капризничай, дружок".

По дороге к станции и в электричке поэт успевает поговорить с маленькой дочерью, о Христе и бессмертии, о том, что жизнь прекрасна и мир прекрасен, о народном пьянстве, о родине и ..патриотизме, о том, что "Самый мелкий человек - это ого-го как много" и что хотя среди этих людей встречаются дилеры и киллеры, которые могут, пролетая на машине, обдать грязью скромных пешеходов, все-таки надо "не тужить, не обижаться, и не обижать стараться, и за все благодарить, слушаться и не скулить".

Очень даже педагогическое и очень даже благонамеренное сочинение, ну а то, что оно попутно включает в себя и иронию над всеми имевшими случиться в русской поэзии - педагогическими и благонамеренными сочинениями, так куда ж деться от ощущения "сказанности всех слов", что, собственно, и делает Кибирова Киби-ровым, поэтом, создаюшим свой язык из звуковой какофонии чужой речи..

Другие стихотворные подборки, объяснимые с точки зрения общей страгетии журнала, литературными событиями, однако, не кажутся. Борис Чичибабин, объявленный после смерти классиком, украшал уже многие поэтические страницы журналов, а архив писателя, видимо, не бездонная бочка. Из подборки Теннесси Уильямса мы узнаем, что знаменитый драматург еще и стихи писал, но, кажется, серьезно к ним не относился, и теперь понятно отчего. Переводы из Виславы Шимборской знакомят читателей "Дружбы" с новым нобелевским лауреатом. Как и все переводы больших поэтов, они привлекают внимание, но слегка напоминают яблоко из папье-маше: глазу приятно, но аппетита не вызывает.

Публицистика не является ныне особо сильной стороной толстых журналов -ушла в газеты, в политические издания. Василий Липицкий, в качестве средства борьбы с сибирским сепаратизмом предлагающий идею переноса столицы России в Сибирь, и Людмила Синицьнна, рассказывающая о мытарствах беженцев, это общее правило скорее подтверждают, чем опровергают.

Что касается критического раздела - он на сей раз отдан анкете " Литсобытие-96", получившейся пестрой, неровной, занятной, поучительной. Эпитеты можно множить, остановлюсь. О ней неплохо бы поговорить пространно, анализируя и сопоставляя точки зрения (может, еще и сделаем это), но ныне соображения объема газетной заметки заставляют меня умолкнуть.