Бой лейтенанта Пашковца

Ранним утром 12 июля 1941 года вокруг стояла обычная летняя тишина. Легкий туман стелился по округе, но на душе у лейтенанта Пашковца было тяжкое предчувствие: согласно разведданным, к ним шли немецкие части с большим количеством танков. Туман начал рассеиваться, и вдали послышался гул моторов и лязг гусениц.

— Вот и началось, — пробормотал он себе под нос.

На западе в небе появились едва заметные точки, быстро приближающиеся к их позициям. С каждой минутой их становилось всё больше, а очертания крыльев — всё четче.

— Самолёты! — мелькнуло в голове. — Значит, будут бомбить.

Ох, как не любил лейтенант Пашковец бомбёжки. Сталкивался он с ними и в Бресте, и в Минске, а теперь вот под Могилёвом. А страшно-то как! Визг пикирующих «юнкерсов», свист падающих бомб — прячешься в окопе, а спасения нет. Но ничего: «Бог не выдаст, свинья не съест». Где наша не пропадала! Главное — не показывать страх. Вокруг солдаты, а он командир. Нельзя, чтобы видели, что боится. Нельзя…

Тишину утра внезапно разорвал резкий, пронзительный свист. С неба стремительно пикировали бомбардировщики. Всё вокруг заволокло дымом и пылью. Свист бомб, разрывы, крики раненых… Всё длилось несколько минут, но в окопе время словно остановилось.

Наконец «юнкерсы», отбомбившись, ушли на запад. Пашковец осторожно выглянул из окопа. Картина была ужасной: земля, изрытая воронками, повсюду стоны, вонь пороха, кровь… Сколько он уже этого видел? И сколько ещё увидит, если сегодня не убьют?

Мысли путались, но тут его взгляд упал на поле.

— Мать родная!..

Танки. Много танков. Они шли тяжёлой, грозной поступью, а за ними — немцы. В полный рост!

— Пьяные, что ли? — мелькнуло в голове.

Да хоть бы и так! Ничего, всех положим!

И тут он осознал: надо командовать.

— Рота-а-а, к бою-ю-ю!

Окинув взглядом тонкую линию обороны, Пашковец увидел кое-где винтовки, противотанковые ружья…

— Живы! — пронеслось в голове. — Живы, значит, повоюем!

Дальше всё происходило на автомате.

— По пехоте… огонь!

Защёлкали затворы, застучал пулемёт — сухо, отрывисто: «Та-та-та-та-та…»

Лейтенант взглянул на поле, и по его лицу поползла довольная улыбка.

— Падают, голубчики, падают!

А в этот момент первый танк, шедший по центру, вспыхнул. За ним — второй. Ещё один, самый быстрый, с левого фланга, рванул прямо к окопам, но с тыла грянул залп «сорокапяток». Белая вспышка — и башня отлетела в сторону. Танк проехал пару метров и замер.

Бой длился больше сорока минут, но бойцы устояли. Немцы уже не шли, как на параде, — теперь они лежали в белорусской земле. Кто-то отползал назад, кто-то стонал и кричал что-то по-немецки, а кто-то замолчал навсегда.

Остатки атакующих отступили. Наступила тишина — давящая, гнетущая.

— Ну вот, — подумал Пашковец. — Передышка. Надолго ли? И когда полезут снова — неизвестно.

Но ничего. Жив — и хорошо.

Случай

Холодным вечером в ноябре 1942 года — в среду или, может, в четверг — наш дозор продвигался вперёд по заснеженным улицам Сталинграда. Хотя назвать это улицами было сложно: целых домов не осталось, всё вокруг разрушено, сожжено. Повсюду разбитая техника, кое-где — закоченевшие трупы солдат, наших и немецких. Убрать их невозможно: они окоченели, стали словно деревянные. Да и снайпера с обеих сторон охотятся на всё, что шевелится.

— Хоть бы не нарваться… — мелькнула мысль.

Задача у нас была простая: выйти к переднему краю, засечь немецкие огневые точки на нашей улице, запомнить их и уйти — тихо, без шума.

Вдруг Сёма дёрнул меня за рукав и показал направо. Я повернул голову и сквозь развалины увидел: через дорогу, у полуразрушенного дома, стоит подбитый танк. Неподвижный, но из-под днища торчит дуло пулемёта.

— Ага, вот вы где засели, голубчики… — прошептал я. — Тяжело вас будет оттуда выкурить. Ну ничего, подкинем огонька.

За танком, в проёме бывшего окна, мелькнула голова.

— Пехота…

Пометим дом и танк на карту — и пора уходить.

Выполнив задание, мы двинулись назад: ползком, не поднимая головы, тем же путём добрались до подвала универмага и направились к Волге. Пройдя уже половину пути, я нечаянно задел кирпичную кладку. Стена дрогнула и с грохотом рухнула, подняв столб пыли.

Когда пыль осела, мы замерли, сжимая автоматы. Прямо перед нами стояли двое немцев — худые, грязные, почти мальчишки. Они были так же испуганы и удивлены, как и мы. Видно, не ожидали такого поворота.

Никто не стрелял. Все понимали: если поднимется шум, живыми не уйти никому.

Я первым пришёл в себя и медленно махнул рукой в сторону немцев, затем показал на запад.

— Verlassen… — хрипло сказал я и повторил по-русски: — Уходите.

Немцы кивнули и начали пятиться. Мы тоже отступали.

Холодный пот струился по спине. Очнулся я только метров через двести, когда вокруг снова были свои.

— Вот так случай… — сказал Сёма, закуривая свою «моцную» самокрутку и сплёвывая.

Я молча присел и закрыл глаза.

Жизнь и смерть здесь ходят рядом. Сегодня прошли мимо… А что будет завтра — увидим.

Охота на "Тигра"

Монотонно мелькал пейзаж в щели теплушки — то леса, то поля, то деревеньки. Так продолжалось уже неделю. По вагону ходили слухи, что везут под Курск. "Курск так Курск, — думал Фёдор Никитин. — Разницы, где воевать, особой нет".

Возвращаться в строй после ранения было тяжело. После госпиталя с чистыми простынями, стабильным питанием, тишиной и милыми медсёстрами в белых халатах снова оказаться на фронте... Не то что в том полевом госпитале, куда его доставили сразу после ранения, где операцию делали под спирт, а хирург едва стоял на ногах от усталости. Крови, криков, мольб о помощи — всего этого было вдоволь. Но рана затянулась, и вот Никитин снова едет на фронт.

Ближе к вечеру состав резко дёрнулся и начал тормозить. Через несколько минут поезд остановился. Послышались команды:

— На выгрузку! Строиться!

Солдаты высыпали из теплушек, построились. К ним шёл командир роты — лейтенант Иванов, молоденький, только из училища. Командовал он бойко, тонким, почти девичьим голосом.

Рота двинулась в путь. Шли долго, часов пять, до самого утра. Когда рассвело, увидели деревню — там и остановились на постой. Получили приказ отдыхать, чем все с удовольствием и занялись.

На позиции вышли уже глубокой ночью. Расположились — и снова отдых.

Утро принесло новые заботы: обустройство позиций, маскировка, накаты. Впереди ползали сапёры — минировали поле, будто картошку сажали.

— Пусть минируют, — думал Никитин. — Меньше немцу свободы будет.

В своём окопе он ловко орудовал лопатой. Земля податливая, копалась легко. Разогнувшись передохнуть, Фёдор огляделся. Позади позиций стояла артиллерия.

— О-о, тоже хорошо! — мелькнуло у него. — Прикроют.

К вечеру всё было готово. Можно и отдохнуть, тем более ужин подвезли. Запах каши разливался над окопами.

— Эх, хорошо-то как... — прошептал Никитин.

Сверчки стрекотали, птицы пели. Тишина, красота — будто и нет войны. С такими мыслями он и уснул.

Приснился дом: мать, собака, кошка Маруся...

— Скоро вернусь, — говорил он во сне матери, но та молчала, и по её щеке катилась слеза.

Вдруг что-то грохнуло. Никитин вскочил, не понимая, что происходит. Над головой с рёвом пролетали снаряды. Взглянул на часы — 4:00.

— Артподготовка... Наступление, что ли? — пробормотал он. — А зачем тогда маскировались? Рыли, минировали...

Артиллерия била долго. Потом всё стихло.

Но в шесть утра снова загрохотало — теперь снаряды и бомбы падали на их позиции.

— Ну вот и началось...

Никитин прижался к стенке окопа. Казалось, артподготовка будет длиться вечно. Но она кончилась так же внезапно, как и началась.

Фёдор выглянул. Вокруг — разбитые дзоты, воронки, прямые попадания в окопы. Всё затянуто дымом, видимость плохая. Но вдали уже нарастал гул моторов.

Сквозь дым проступили очертания машин. Никитин всмотрелся — таких танков он ещё не видел: огромные, медленные, будто крадущиеся.

— "Тигры"... — вспомнил он рассказы инструктора. Тот объяснял, куда бить, как подбивать. Но верилось с трудом, что такую махину остановишь гранатой или бутылкой с зажигательной смесью.

— Ничего, попробую. Пусть только подойдут...

Началось.

Сзади заговорили пушки. Одна машина остановилась, потом другая. Непонятно, подбиты или нет.

Вдруг вспышка у орудия "Тигра" — и расчёт позади Никитина взлетел на воздух. Но почти сразу же взорвался и сам танк.

— А-а, подорвался, гад! — злорадно усмехнулся Фёдор.

Но танки шли дальше. За ними перебежками двигалась пехота.

В небе кипел бой — столько самолётов Никитин ещё не видел. Но смотреть было некогда. Он прицелился, высматривая цель.

Мимо позиций рванули "тридцатьчетвёрки", стреляя на ходу.

— Ну, сейчас вам наши покажут!

Но одна Т-34 вспыхнула, за ней другая... Башню одной отбросило взрывом.

— Боекомплект... — понял Никитин. — Экипажу хана...

Бой длился уже несколько часов. Солнце стояло в зените, а немцы всё лезли и лезли. Патроны у Фёдора кончились — пришлось снимать MP-40 с убитых. И из него расстрелял все магазины.

Танков вокруг горело много. От дыма и гари нечем было дышать. Соседей по траншее не слышно — но сдаваться нельзя.

Никитин взглянул на последнюю гранату и бутылку с зажигательной смесью. Вздохнул.

Вдруг справа послышался шум. Он повернул голову — прямо на него полз "Тигр", утюжа окопы, закапывая живых и мёртвых.

— Ах ты, зараза!

Фёдор схватил гранату. "Тигр" приближался медленно, поливая землю пулемётным огнём.

Вот он уже рядом... Никитин замер. Танк прошёл над ним, слегка засыпав землёй. Видимо, механик-водитель отвлёкся.

— Надо выбираться... Надо остановить его!

С трудом выбравшись, Фёдор поднялся. Включил запал, замахнулся и швырнул гранату под башню, в корму.

В тот же миг что-то обожгло ему грудь...

Раздался взрыв. "Тигр" дёрнулся и замер. Из люков повалил дым. Экипаж в чёрных комбинезонах выскакивал и разбегался.

— Хорошо... — подумал Никитин.

Но глаза сами закрывались. По груди и спине что-то тёкло. Дышать стало тяжело.

— Вот и всё... Отвоевался. Но "Тигра" убил. Прямо как на охоте — подпустил ближе и сразил...

Он закрыл глаза. И вдруг...

Дом. Мать. Собака. Кошка Маруся...

Тишка

Тишка — мальчуган двенадцати лет, с огненно-рыжими волосами и лицом, усыпанным веснушками. Как все дети, он был озорным и любопытным. Жил Тишка в деревне, затерявшейся среди лесов между Логойском и Мяделем.

В июне 1941 года наступили долгожданные каникулы. Наконец-то можно будет рыбачить, купаться, ходить в лес за ягодами и грибами. Но самое главное — помогать отцу, трактористу, управляющему стальным конём. Тот пахал, сеял, перевозил грузы. Техника очень нравилась Тишке, и отец обещал научить его управляться с ней.

Однажды, направляясь к отцу, Тишка увидел у конторы председателя колхоза почти всех жителей деревни. Люди стояли взволнованные, перешёптывались. На столбе висел громкоговоритель, из которого доносились тревожные голоса. Среди толпы мальчик разглядел отца и подошёл к нему.

— Что случилось? — спросил он.

Отец нахмурил брови, что-то невнятно пробормотал.

— Что-что? — переспросил Тишка.

— Война. Немцы напали, — ответил отец, доставая папиросу. Он нервно вертел её в пальцах, так и не закурив.

Вскоре на крыльцо вышел председатель и велел всем расходиться, ждать указаний.

Через несколько дней отца вызвали в военкомат. Вернувшись, он собрал вещи и сказал:

— Уезжаю. Призвали в армию, буду механиком в танке.

Тишка долго стоял и смотрел ему вслед, не до конца понимая, что происходит.

Жизнь в деревне потекла своим чередом. Люди по-прежнему работали в полях, коровы уходили на пастбище. Но однажды в июле Тишка услышал странный шум — треск мотоциклов, рёв машин. Звуки доносились со стороны Логойска.

Мальчик вышел на улицу и направился к центру деревни. Там стояли мотоциклы и две большие машины. По улице важно расхаживали люди в серой форме, говорившие на непонятном языке. Один из них сорвал флаг с конторы и бросил его на землю. Солдаты смеялись, потом прибили к стене какое-то объявление и разошлись по домам.

— Кто это? — спросил Тишка у деда Макара, стоявшего возле своей хаты.

— Немцы, — ответил старик.

Тут началось что-то жуткое. Немцы вытаскивали людей из домов: кого-то сгоняли к конторе, кого-то уводили. Женщин и девушек тащили в сторону. Раздались крики, мольбы. Из дома тётки Люды прозвучали выстрелы. На улицу выбежала её дочь Алёнка, плача и крича. Немец, выскочивший следом, выстрелил ей в спину. Девочка упала лицом вниз и не шевелилась.

Тишка бросился к ней, но дед Макар схватил его за руку:

— Беги в лес!

Испуганный мальчишка рванул через огороды. Долго ещё из деревни доносились выстрелы. Потом поднялся чёрный дым — загорелись хаты.

До ночи Тишка прятался в лесу. Когда стемнело, крадучись, вернулся домой. Но вместо хаты увидел лишь дымящиеся угли и одиноко стоявшую печь. Он метался по двору, ища мать, но никого не нашёл. Тогда пошёл к деду.

— Где мама? — спросил он.

Дед отвернулся к стене:

— Ложись спать.

Утром Тишка отправился к конторе. Там его ждала страшная картина: на столбах висели люди. На одном из них он узнал мать. Слёзы хлынули сами собой. В груди вскипела немой крик. В голове роились вопросы, но ответов не было. В горле встал ком злобы. Тишка твёрдо решил: он отомстит за мать, за Алёнку, за всех.

Прошёл год. Немцы появлялись в деревне редко. Назначили старосту. Появился и полицай — Гришка Косой из соседней деревни. Плут и вор, он теперь важничал и всем грозился расстрелом.

Тишка пас коров, ходил в лес за ягодами и грибами, собирал припасы. Однажды он вышел к дороге Минск — Логойск и увидел обгоревшую машину. Рядом лежал человек в форме со звёздами. От него остались лишь кости. Возле тела валялись винтовка и гранаты.

Тишка не испугался. Он подобрал оружие, нашёл лопатку и принялся копать могилу. Долго трудился, пока не вырыл яму по колено. Затем осторожно перетащил солдата и закопал. Лопатку воткнул в землю вместо креста. Винтовку и гранаты унёс с собой.

В лесу он спрятал добычу под корнями дерева, прикрыл листьями и ушёл.

Через неделю в деревню снова нагрянули немцы. Они согнали всех к конторе. На крыльцо вышел толстый офицер, рядом с ним — староста. Немец что-то кричал, а староста переводил:

— Ищем партизан! За каждого убитого солдата — десять заложников! Если убийцу не найдём — всех расстреляем!

Между людьми похаживал Гришка Косой, злобно озираясь.

Потом из грузовика выволокли молодого парня со связанными руками. На шее у него висела табличка: «Я партизан и убивал немецких солдат». Немцы перекинули верёвку через перекладину на столбе, накинули петлю на шею парня и поставили его на табурет. Тот стоял гордо, но глаза были пустые.

— Это урок для всех! — провозгласил староста.

Табурет выбили. Парень задергался, захрипел и вскоре повис безжизненно. Немцы запретили снимать тело.

Тишка понял: надо найти партизан. Всё лето и осень он бродил по лесам.

В конце ноября 1942 года мальчик столкнулся в лесу с двумя мужчинами. У обоих были винтовки.

— Ты кто такой? — спросил бородатый.

— Тишка.

— Где живёшь?

— Вон там, — махнул он в сторону деревни.

— Немцы есть?

— Нет. Только староста и полицай.

— Полицай? — нахмурился бородатый. — Кто такой?

— Гришка Косой из Шамовки.

— Гришка... Ну-ну, надо с ним поговорить!

Они велели Тишке идти домой и никому не рассказывать о встрече. Но мальчик упросил взять его с собой:

— Отец на фронте, мать убили... Хочу отомстить!

— Мал ещё, — отмахнулся бородатый.

— Я взрослый! У меня есть винтовка и гранаты!

— Отдай оружие нам, а сам иди домой.

Тишка стиснул зубы:

— Тогда сам пойду убивать немцев!

Бородатый положил ему на плечо руку:

— Не надо. Мы сами отомстим. А ты учись наблюдать и слушать.

Так Тишка стал разведчиком. Он ходил по деревням, притворяясь сиротой, высматривал, где немцы, сколько их, что делают, и передавал сведения в отряд.

Прошёл год. Партизанский отряд «Железняк», в котором теперь числился Тишка, громил врага. Немцы устраивали облавы, но разведка помогала уходить из ловушек.

К весне 1943 года мальчику стало опасно появляться в деревнях — его уже не раз обыскивали. Он остался в отряде.

Вскоре пришло сообщение: в Плещеницы прибыла дивизия СС «Дирлевангер». Партизаны стали готовиться к отходу.

29 апреля 1943 года Тишка с Митяем и дядей Вовой отправились в дозор. На опушке леса они увидели колонну немцев, готовящихся к маршу.

— Задержим, — решили партизаны.

Первым выстрелил Митяй, сразив двух солдат. Тишка прицелился в третьего, того, что упал на землю, и попал ему в спину.

Немцы быстро сориентировались. Они зашли с флангов, окружив партизан. Пуля сразила Митяя. Тишку ранило в руку, но он продолжал стрелять.

— Беги в отряд! Предупреди! — хрипел Митяй.

Тишка не хотел уходить, но товарищ приказал.

Мальчик бежал через лес, не разбирая дороги. Рука горела, кровь текла по рукаву, но он думал только об одном: успеть предупредить.

Добежав до лагеря, он рухнул на землю.

— Немцы... — успел выдохнуть.

Что было дальше, он не помнил. Очнулся через несколько дней в полевом госпитале. Потом его переправили на «Большую землю». Там он узнал об освобождении Беларуси и о том, что награждён медалью «За отвагу».

Весной 1945 года Тишка вернулся в деревню. На фронт его не взяли — сказали, мал ещё.

Всё было как прежде: над конторой снова развевался красный флаг, не висело зловещих объявлений. Дед Макар сидел на завалинке, потягивал самосад и хитро поглядывал на внука.

— Вернулся, герой? — весело спросил он.

— Вернулся, — ответил Тишка.

Он присел рядом, закрыл глаза, подставил лицо солнцу и задремал. В голове мелькнуло: «Войне конец. Теперь можно отдохнуть».

Противостояние

Полуторка с четырьмя молодыми офицерами-танкистами неспеша катилась по проселочной дороге. Все ехали в одну часть для прохождения дальнейшей службы. Среди них был лейтенант Пахомов. Всю жизнь он мечтал управлять танком, и вот мечта сбылась. Беда только одна — война. Немец рвётся к Москве, и Пахомову, как и остальным, предстоит ехать на фронт бить врага. И он будет бить — беспощадно, до самой Победы.

Около полудня полуторка выкатилась на опушку леса и остановилась.

— Прибыли! — раздалось из кабины.

Офицеры вскочили, схватили вещи и выпрыгнули на землю. Осмотрелись: среди деревьев виднелся блиндаж, у входа — часовой.

— Туда нам, — сказал Пахомов, и все направились к блиндажу.

Часовой резко остановил их:

— Стой! Кто такие?

— Новое пополнение, — отчеканил Пахомов. — Нужно к командиру полка.

Из блиндажа донёсся возглас:

— Пополнение?! Отлично!

Через минуту на пороге появился мужчина с впалыми щеками, в галифе, но без мундира.

— Так-так… Кто вы такие? Почему я не знаю о пополнении?!

Пахомов съёжился под его грозным взглядом, но чётко доложил:

— Лейтенант Пахомов и группа офицеров-танкистов. Из учебного центра. Прибыли для прохождения службы.

— Ладно, завтра разберёмся. А сейчас — располагайтесь! Сидоров, ко мне!

Из блиндажа выбежал старшина — немолодой, коренастый.

— Проведи вновь прибывших, расквартируй.

— Есть!

Старшина махнул рукой, и офицеры двинулись за ним вглубь леса. По пути Пахомов разглядывал лагерь: блиндажи, окопы, полевую кухню, от которой тянуло аппетитным запахом. А дальше, под маскировочными сетями, стояли они — «тридцатьчетвёрки».

— Красавцы… — прошептал Пахомов.

Его мечта сбылась: он будет командовать такой машиной.

Утром подъём, построение. Перед строем стоял вчерашний незнакомец — теперь в форме. По кубикам на петлицах Пахомов определил: полковник. Позже узнал — Самуйлик, уроженец Беларуси.

— Боевая задача! — голос командира был хриплым. — Выдвигаемся к Смоленской трассе. Там прорываются немецкие танки. Остановить! Задача сложная, но выполнить её надо.

После построения старшина подвёл Пахомова к танку. У машины стояли трое:

— Ваш экипаж. Любите и жалуйте.

Пахомов окинул их взглядом. Первый — мелкий, лысоватый, с прыщами. Второй — долговязый. Третий — совсем немолодой.

— Знакомимся, — сказал Пахомов.

— Рядовой Тищенко, стрелок-радист!

— Рядовой Бондарь, механик-водитель!

— Рядовой Мельгуев, заряжающий!

— Осмотреть машину, подготовить к маршу и бою!

Через два часа Бондарь доложил:

— Готово!

Раздалась команда:

— По машинам!

Экипаж занял места. Двигатель взревел, «тридцатьчетвёрка» ожила.

— Вперёд!

Танк с номером 503 встал в колонну за машиной 502.

Деревня встретила их тишиной. В шлемофоне послышалась команда:

— К бою! Развернуться!

Танки рассыпались по полю. Впереди — шоссе на Москву. Их задача — остановить немцев.

Пахомов заметил стог сена у крайнего дома и увёл туда танк. Отсюда дорога просматривалась отлично.

Ждать пришлось недолго. Сначала проехали три мотоцикла — разведка. Их пропустили. Через полчаса послышался рёв моторов. На дороге показалась колонна: пять танков, бронетранспортеры, грузовики с пушками — всего сорок пять единиц.

— Цели распределить!

Пахомов выбрал головной танк.

— Огонь!

Первый снаряд лег перед вражеской машиной. Немец остановился, начал разворачиваться.

— Бронебойный!

Второй выстрел сорвал гусеницу.

— Заряжай!

Третий снаряд добил танк.

Пахомов перевёл прицел на грузовик с пушкой.

— Осколочно-фугасный!

Грузовик вспыхнул.

В этот момент что-то ударило в борт. Внутри всё задрожало.

— Не пробил! — донёсся снизу голос Бондаря.

— Вперёд!

Танк рванул к бронетранспортеру. Пули отскакивали от брони.

— Стоп!

Выстрел — и вражеская машина задымила.

— Ох, добра гарыць, таварыш камандзір! — крикнул Бондарь.

Новый удар. Левый борт. Боль пронзила спину и ноги. Мельгуев беззвучно рухнул на пол.

— Вперёд…

Танк двинулся, но медленно, неуклюже. Внутри запахло гарью.

— Горим…

— Таварыш камандзір, я ранены… — простонал Бондарь.

Ещё удар. Машина заглохла.

— Покинуть танк!

Пахомов попытался открыть люк, но тело не слушалось. Бондарь выползал через люк механика. Тищенко выскочил через нижний люк, вскарабкался на башню, потянул командира — и тут же согнулся под пулями.

Темнота.

Пахомов не помнил, как его вытащили, как несли в деревню, как оперировали в госпитале. Врач удивлялся:

— Как выжил?

Очнулся он от знакомого голоса:

— Таварыш камандзір, здароўя жадаю!

В окне улыбался Бондарь.

— Мы іх пабедзілі! Яны не прайшлі!

— Да… — прошептал Пахомов. — Победили.

Но это был только один бой. Впереди — ещё многие.

Он закрыл глаза и снова увидел дорогу, танки, огонь… Этот бой он не забудет никогда.

Битва за Днепр

Какая же красота вокруг! Прямо перед Витей Романчиком несла свои воды широкая гладь Днепра. С одного берега не видно было другого. И эту мощную реку предстояло форсировать. Уже несколько дней советские войска преследовали отступающих немцев по левобережной Украине. Теперь — новый бросок: переправа. Но как? Витя плавать не умел, да и таких огромных рек никогда не видел. Страшно. Но плыть придётся — старшина вчера сказал: «Завтра-послезавтра двинемся».

Стоял август. Деревья ещё зеленели, но в воздухе уже чувствовалась осень, а вода в реке была ледяной — Витя проверял вчера. Как перебираться — не понимал. Мостов нет. Вдруг он заметил у сосновой рощи плотников, что-то мастеривших у берега. Присмотрелся — строили плоты.

— На ЭТОМ плыть? — сжалось внутри. — Лучше уж сразу ко дну...

В таких мыслях прошёл весь день. Вечером Витя сидел у бездымного костра, устало пялясь на огонь.

— О чём загрустил, Витек?

Он обернулся. К нему подходил Сашка Панкратов — весёлый парень, с которым они воевали уже полгода. Сашка всегда был в духе.

— Да так... — вздохнул Витя. — Боюсь. Плавать не умею — потону как миленький.

— Не утонешь, — хлопнул его по плечу Сашка. — Мы на плотах и лодках. Всё будет нормуль.

«Ну да, конечно, "нормуль"», — подумал Витя, но промолчал.

Они посидели у огня, покурили сашкиного табаку. Тот вдруг достал фляжку с самогоном.

— Обменял у местных! — подмигнул он и налил в жестяную кружку. — Ну, будем!

Выпили. Закусили невесть откуда взявшимся салом, луком и хлебом. После этого в голове у Вити стало тяжело, глаза сами закрылись...

Его разбудила команда: «Подъём!». Вокруг все суетились, собирались. Витя запихнул в вещмешок нехитрый скарб, взял карабин и побрёл к берегу.

Там кипела жизнь, хотя часы показывали три ночи. На воду спускали плоты, грузили пушки, людей. Витя ступил на скрипящий настил и вжался в середину. Вокруг — напряжённые лица, сжатые винтовки. Над рекой висел белый туман. Тишина.

— Отчаливаем!

Плоты закачались, оттолкнулись от берега. «Пронесёт бы... Может, не заметят», — молился про себя Витя.

На середине реки с немецкого берега взвилась осветительная ракета. За ней — вторая, третья...

— Засекли!

Тут же застрочили пулемёты. Вода вскипала от пуль. Засвистели мины — фонтаны брызг окатывали с головы до ног. Но берег был уже близко...

Рядом разорвался снаряд. Плот с орудием взлетел на воздух. Люди, бревна — всё смешалось. Те, кто уцелел, пытались плыть, но тяжёлое снаряжение тянуло ко дну...

— Берег!

Витя прыгнул в воду, побежал по мелководью. Песок, крутой обрыв — укрытие! Прижавшись к глине, оглянулся: за ним бежали другие — десятки, сотни солдат.

С левого берега ударила наша артиллерия.

— Вот это другое дело! — облегчённо выдохнул Витя.

После обстрела все рванули вперёд. Немцы встретили шквалом огня, но это не помогло. Окопы, рукопашная... Витя стрелял, колол штыком. Не до жалости сейчас — или ты, или тебя.

Когда всё стихло, Витя сел, дрожащими руками свернул цигарку. Рядом материализовался Сашка — весёлый, с трофейным МП-40.

— Глянь, что сперел! — похвастался он и сунул Вите бутылку. — Хлебни шнапсу. Не чета нашему!

Витя поморщился, но отпил.

— Гадость...

— Сейчас полезут обратно, — предупредил Сашка, присаживаясь. — Будут сбрасывать нас в Днепр.

Раздалась команда:

— К бою!

Немцы пошли в контратаку. Танки, пехота, «юнкерсы» с воем пикировали на окопы. Земля дрожала. Витя вжался в стенку траншеи — казалось, даже зарыться глубже не спасёт.

Когда самолёты ушли, начал стрелять. Танки подходили ближе — их поджигали бутылками, гранатами. Но силы были неравны. Батальон таял на глазах...

Сколько это длилось — час? Десять? Витя уже дважды отбивался в рукопашной. Теперь левое плечо горело, рука почти не слушалась. В сапоге хлюпала кровь.

«Спать... Так хочется спать», — думал он, закрывая глаза.

— Не спать! — тряс его Сашка. Лицо товарища, грязное, в ссадинах, светилось радостью. — Ещё повоюем!

Он сунул Вите трофейный автомат.

Сзади нарастал гул: «Ура-а-а!». Это шли свои. Бойцы перепрыгивали траншеи, бежали вперёд.

— Выстояли... — прошептал Витя.

Сашка рванул в атаку. Витя попытался встать — не смог. Опустился на дно окопа. Крики и топот затихали вдали...

Для Вити наступил покой. Как и для сотен других, кто остался лежать на этом плацдарме. Но они сделали главное — ценой своих жизней подарили Победу. Здесь, на Днепре. На его правом берегу.

Штрафбат

Ночь. Тихая, лунная. Любопытный луч пробивается в маленькое окошко, освещая угол сырого подземелья. Склеп — иначе это помещение не назвать. Затхлый запах плесени, шелест крысиных лапок за стенами.

Как я здесь оказался? — думает майор Николай Яковлевич Николаевич. Ещё вчера командовал батальоном. Ещё вчера бил врага, а сегодня сам объявлен предателем. Но ведь он лишь выполнял приказ! Должны же разобраться...

Он мерил шагами камеру, украдкой поглядывая в решётчатое окошко. Луна висела неестественно близко к земле.

Утром дверь скрипнула:

— На выход!

Николаевич, заломив руки за спину, покорно вышел. В коридоре снова команда: — К стене! Лицом!

Длинный коридор. Тусклые фонари. Тени, бегущие по стенам. Подъём на этаж — и вот он в кабинете с аккуратными обоями. За столом — капитан НКВД с гладко выбритым лицом. Жестом небрежно указал на стул и после спросил:

— Курите?

Николаевич взял папиросу из серебряного портсигара. Руки дрожали, когда чиркал спичкой.

—Объясните, как так вышло?

—Что именно?

— То самое! — капитан постучал пальцами по папке.

— Без разведки, без подготовки бросили батальон в лобовую. Потери — семьдесят процентов. Позиции оголили. Это, голубчик, расстрельная статья.

—Приказ был от комдива! По телефону!

— Письменного распоряжения нет. А у меня сведения, что вы самовольничали.

Всё стало ясно. Его сделали козлом отпущения за провал.

— Подписывать ничего не буду, — тихо сказал Николаевич, давя окурок в пепельнице.

— Ваше право.

Конвоир повёл его в новый склеп — ещё холоднее, с каплями на стенах. Время потеряло смысл.

Суд состоялся у стены с бурыми пятнами. Тройка зачитала приговор: — ...Направление в штрафной батальон сроком на шесть месяцев с последующим восстановлением в звании.

Не расстрел... Но штрафбат...

В кузове полуторки — пятеро таких же. Без погон. Без надежды.

Барак встретил их плечистым майором Стельцовым: — Здесь вы все рядовые. Искупите вину кровью — или отбудете срок.

Боевые будни слились в череду атак и затиший. До конца срока — месяц, когда пришёл приказ:

23 июня 1944 года. Штрафникам — честь первыми идти на прорыв под Витебском. Тот самый город, за который Николаевич и попал сюда...

Ночь перед боем. Он чистит ППШ, снаряжает диски, вкручивает запалы в гранаты. Бреется начисто — как перед смертью.

В четыре утра небо вспыхнуло красным. "Катюши" завыли за спиной. Два часа адского грохота — и зелёная ракета: Вперёд!

Пятьсот метров до высоты под перекрёстным огнём. Пулемёты выкашивают цепочки бойцов. Николаевич ползёт к воронке, видит: — Три "пилы". Но их надо брать.

Две гранаты — и пулемётное гнездо замолкает. Он врывается в траншею, поливая свинцом коридоры. За ним — другие.

Рукопашная. Люди рвут друг друга зубами. Здесь нет предателей — только те, кому некуда отступать.

Высоту удержали. К вечеру немцы отступили.

Николай лежит на спине, глядя в чистое небо. Ласточки кружат, будто не было боя. Первые капли дождя падают на лицо. Потом ливень — земля смывает кровь, боль, усталость...

— Покой... — шепчет он.

Ветер треплет волосы. Веки тяжелеют. Где-то далеко гремит канонада — это идёт наступление на Витебск.

Но для Николаевича все закончилось и война и страдания. Все ушло, улетело и стало легко и просто.

Выстрел

Новый, 1945 год. Мы на левом берегу Вислы, удерживаем Сандомирский плацдарм. Немцы уже не лезут — хорошо им всыпали и в Беларуси, и на Украине. Теперь только вперёд, на Берлин. Вот только засиделись мы почему-то...

Перед нами Польша, измученная нацистами. Варшавское восстание подавили, а мы помочь не успели. Теперь ждём приказа.

Мне как снайперу наступать незачем — моё дело сидеть в засаде и встречать врага. Вечер. Снег, мороз. Я в лежке наблюдаю за немецкими позициями. Оттуда доносится новогодняя суета, тянет дымком полевой кухни.

— Готовят что-то праздничное, — думаю, прильнув к оптике. Трофейной, между прочим. Добыл ещё в Сталинграде — хороша!

Вожу прицелом — темно, ничего не разглядеть. Вдруг слева мелькнул огонёк и погас.

— Ага, покурить захотел? Сейчас помогу...

Прицеливаюсь чуть выше того места. Плавный выстрел. Смотрю — ничего не видно.

— Ладно, праздник... Прощаю.

Ночь прошла тихо. Утро. Первые лучи солнца бьют по глазам.

— Вот и Новый год...

Окидываю взглядом вражеские позиции — и замираю. Прямо на меня смотрит немецкий снайпер. Вижу его, винтовку... Но он не шевелится. Будто мёртвый. По спине бежит холодок.

— Ловушка? Манекен?

Нужно сменить позицию. Откатываюсь в сторону. На старом месте — тишина.

Полдня искал его. Наконец обнаружил лежку. Решил: убью. Выстрел — и...

Хлоп! Моя шапка слетает. Хватаюсь за голову — цела.

— Промазал, гад!

Подбираю шапку — и обомлеваю. Внутри свёрток. Разворачиваю: записка на ломаном русском:

«С Новым годом, Иван. Не подставляйся!»

Так вот оно что... Немец специально не убил меня.

С тяжёлыми мыслями возвращаюсь в блиндаж. Весь день думаю: он подарил мне жизнь. В честь праздника.

Прошли годы. Каждый Новый год вспоминаю тот выстрел. Немецкого снайпера. Его выбор. И мучает вопрос: а как бы поступил я на его месте?

Ответа нет до сих пор.

Первый бой

Взрыв, еще один и еще. Вокруг все свистело, грохотало, и казалось, даже земля стонала от боли. Если есть ад, то, наверное, это он, — думал Николай Свиридов, вжимаясь в стенку окопа. Один раз он выглянул из окопа во время обстрела и осмотрелся. Справа, там, где был окоп Якова Шниерсона, зияла огромная воронка от прямого попадания снаряда, и только увидел Коля лежащую на песке руку с торчащей окровавленной костью. Страшная смерть, но мгновенная — и так лучше, думал он, ведь слева, оттуда, где был окоп его друга Ваньки Сидорова, раздавались истошные крики и мольбы о помощи. Кричал Ваня, звал маму, кричал, что ему очень больно, и его крик перекрывал грохот взрывов. Но вот спустя пару минут Ваня смолк, и больше его слышно не было. А снаряды все рвались и рвались.

— Куда ж это я попал? — думал Коля. Не так он себе представлял войну. Думал, что приедет и вместе со своими товарищами, всей мощью Красной Армии ударят они по врагу и вышвырнут за пределы страны, а потом и добьют в его логове. Но вот уже он на фронте несколько дней, и врага не бьет, а вместо этого усердно копал окоп, маскировал его и готовился к бою. Немцы рвутся к Москве, разбрасывая листовки с призывами сдаваться, так как Красная Армия разбита и любое сопротивление бессмысленно. Коля сам видел такую листовку. Вчера она прилетела к нему в окоп. Самолет-разведчик разбрасывал их на их позиции. Но знает он, что врут немцы, ведь вчера доводили сводку, где было сказано, что сражаются войска под Киевом, да и в Прибалтике идут бои. Это в Белоруссии немцы смогли вперед пройти, но вот тут, недалеко от Смоленска, Коля их остановит вместе с другими солдатами и погонит назад на Запад. Главное — артобстрел пережить, уж больно страшно, да еще и «юнкерсы» с неба падают, того и гляди в окоп залетят. И визжат и жужжат они так неприятно, так по уху режут, что сразу страх появляется.

Сколько длился обстрел, Коля не знает, но казалось, что вечность. Когда все закончилось, он услышалкоманду:

—К бою!

Поднялся, выглянул из своего одиночного окопа и не узнал ничего. Все вокруг изменилось: земля перепахана от взрывов, даже рощица березовая, стоящая в низине, вся горит. На бруствере его окопа лежит кусок стали. Еще горячий. «Повезло, что не в окоп он попал», — подумал Коля.

Через несколько минут услышал он странный гул, идущий с запада. «Вот и началось!» Еще через пару минут вдалеке появились какие-то темные силуэты машин, медленно движущиеся в его сторону. «Танки! Точно танки!» Хоть и не видел их ни разу в жизни, но сразу понял, что это они.

А дальше — бой. Страшный, не на жизнь, а на смерть. И бежал Коля в рукопашную, и дрался он с каким-то долговязым немцем, который оказался очень уж жилистый, и долго с ним катался по земле, пока мимо пробегавший старшина в упор не застрелил немца. Коля аж замер от неожиданности. Но быстро пришел в себя, поднялся и двинул искать новую цель. Подобрав заодно и немецкий автомат. Следующая цель не заставила себя долго ждать. Какой-то коренастый немец, стоя на коленях, бил ножом в грудь лежащего на земле солдата; Коля его не знал, но, увидев это, сразу же выстрелил очередью в спину немцу, и тот тут же упал вперед. Солдат снизу не шевелился, и Коля не стал убирать немца, а просто побежал дальше. Вся драка происходила в той самой горящей березовой роще. Вокруг — сломанные и покалеченные березы, взрытая земля и обезумевшие от ярости и одновременно от страха люди, убивающие друг друга.

Бой закончился так же внезапно, как и начался. Коля стоял у края рощи и видел, как бежали немцы туда, на Запад, откуда пришли. И много вокруг лежало их в серых шинелях, но немало было и наших солдат. Убитые и раненые лежали вперемешку; стон и тяжелые вздохи слышались отовсюду.

Идя к своему окопу, увидел Коля лежащего на земле немца. Он был еще жив и медленно полз на запад, что-то бормоча. Все, что разобрал Коля, это слово «битте». Жалко стало вдруг Коле этого немца, и захотелось помочь, но тут взгляд упал туда, где был окоп Ваньки Сидорова: а там он лежал на спине и смотрел застывшими глазами в небо, а руками держал свои внутренности, которые выпали из живота; ног так совсем не было. И сразу же, машинально, Коля достал нож из голенища сапога и молча добил немца. «Не жилец», — сам себя успокаивал Коля, — «он был уже не жилец».

Стоя посреди поля, где еще несколько минут назад шел страшный бой, Коля смотрел на Запад. К нему пришло осознание, что быстро победить врага он не сможет, но то, что он будет в Берлине, — это уж точно.

После того первого боя прошло четыре долгих года, четыре года боев, страданий, ранений, слез и смеха. Много чего было. Но вот он, Николай Свиридов, стоит на ступеньках Рейхстага, в самом сердце вражеского стана, и своим трофейным ножом, который он забрал у поверженного немецкого солдата в своем первом бою, выцарапывает на стене свое имя и фамилию. Чтобы знали и помнили: кто к нам с мечом придет, тот от меча и погибнет.