Я пишу про авторитеты. Я люблю умудренных людей. Они иногда печальны, очень ранимы, но чаще открыты и доверчивы, словно дети. Собственно, в искусстве, по большому счету, важен не возраст, а степень искренности, глубина откровения. Попробуйте сохранить это с годами... Но только это и есть талант, "единственная новость"...

Архитектор Леонид Левин - авторитет. Я бы даже сказала, из когорты забронзовевших и непререкаемых. Создав 30 лет назад вместе с Ю.Градовым и В.Занковичем "Хатынь", он навсегда, как говорится, вписал в анналы свое имя и у потомков обеспечил себе славу.

Но архитектор Леонид Левин - талант. Нет покоя его мятущейся душе. Он работает, поэтому уязвим: оппоненты и критики то и дело обсуждают его новые проекты. Несколько дней назад, 10 июля, в Минске открылся мемориал "Яма" на месте расстрела в марте 1942 года 5 тысяч евреев. Он создан Л.Левиным вместе со скульптором А.Финским. Как известно, в искусстве можно завоевать себе имя, но вечное алиби не гарантировано никому. К тому же признанных ощипывают даже с большим наслаждением, чем неизвестных. Но талантливые люди жизнеспособны. Они знают, что усталость и уныние - это несвобода, что творчество - территория воли, где действуют не законы общества, а силы природы. А потому - не верь, не бойся, не проси. Не верь фимиаму коллег, не бойся непонимания толпы, не проси награды у власти. Действуй вопреки, а не благодаря. И будешь победителем. Жизнь закрывает одну дверь только для того, чтобы отпереть другую.

Четыре дня подряд я пыталась встретиться с архитектором Левиным. Но какое время он назначал мне для интервью? Восемь - десять вечера, не раньше. У меня диктофон уже падает из рук, а Леонид Менделевич энергичен, реактивен, собран. Естественно, мне пришлось приспособиться. Посмотрела бы я на того, кому рядом с мастером удается вести себя иначе... Нет, здесь вариантов не дано: Левин - лидер, он всегда умел подчинять себе любую ситуацию. Чем, собственно, всегда и был интересен.

- Леонид Менделевич, позвольте сразу с "провокационного" вопроса. Как вы, лауреат Ленинской премии, стали президентом еврейской общины Беларуси? Вам не кажется это м-м... нелогичным? Вам приходится слышать упреки в свой адрес по этому поводу?

- Это дешевые упреки. Одно другому противопоставляют люди, которые, как у юмористов, любят с умным видом порассуждать на тему, почему то, что вчера было по пять рублей, сегодня - по три... Да, я занимаюсь общественной работой, она обогатила меня знаниями о культуре и традициях еврейского народа. Но моя жизнь - это прежде всего творчество. Я не стесняюсь своей Ленинской премии. Я ею горжусь. И название меня не коробит. Хотя вижу, как многие за границей при этом слове ежатся. Но на советском пространстве в то время Ленинская премия была своего рода Нобелевской - потолок, дальше некуда. И пусть некоторым кажется, что теперь она делает меня уязвимым, пусть. Вот если бы я сфальшивил в творчестве, вот если бы хоть одна моя работа стала позором и время стерло бы ее с лица земли, тогда, конечно же, я бы поседел в душе. А так мне не стыдно оставить потомкам "Хатынь", "Троицкое предместье", здание МИДа, метро "Площадь Независимости" и "Немига", памятник Купале... Памятники в Молодечно, Ушачах, Волгограде, под Харьковом...

- Вы - пафосный архитектор...

- Угу... Но больше лирик.

- Ну, тогда лирик героический. Вам не хотелось отдохнуть от пафоса и создать нечто камерное, без фанфар?

- Ваши слова мне совершенно не обидны, хотя абсолютно не соответствуют истине. Если я пройдусь сейчас по своим работам, то докажу, что никаких фанфар у меня в творчестве нет, и ваше утверждение рассыплется в пух и прах. Представьте, что, когда мы сделали "Хатынь", у министра культуры Фурцевой было одно желание: снести мемориал бульдозером. Она сказала: "Это не социалистический реализм! Что скажут потомки? Где солдат-победитель?"

- Вы еще застали Фурцеву?

- Конечно. Если хотите, перед вами сидит легенда...

- Ну, энергии в вас на 10 молодых.

- Это есть. Так вот "Хатынь", по мнению многих официальных лиц, не вписывалась в героико- драматический стиль памятников о войне, таких, как Мамаев Курган, Брестская крепость или, скажем, Трептов-парк. Давил на сознание шаблон: солдат-покоритель, обнаженный меч, раздавленная гадина в ногах. Поэтому в "Хатыни" многим как раз не хватало пафоса и фанфар, так сказать, не хватало масштаба. Но разве непобедимость только в оружии? Разве сила духа не мощнее штыка? Знаете ли, я - воспитанник Сергея Граховского, Нила Гилевича, Василя Быкова. Я считаю: героизм - это не накачанные бицепсы. Поэтому у нас в "Хатыни" стоит старик, поэтому у нас колокола, был в проекте еще большой крест. Знайте, а то вы на наше прошлое уже смотрите, как на войну 1812 года. "Хатынь" явилась своего рода протестом против социалистической гигантомании. И против Хрущева, кстати, который низвел искусство архитектуры до ранга обыкновенного ремесла. Архитектор в 60-е был на стройке творческим импотентом, лакеем у строителей!

- А как к "Хатыни" отнесся Машеров? Вам не кажется, что мы сейчас мифологизируем этот образ?

- Говорите, преувеличиваем?.. Или недооцениваем... Одно из двух. Думаю, второе. Так как в массе своей нас теперь мало что интересует. Лично для меня Машеров не первый секретарь ЦК, а человек. Думаю, никто не идет с ним в сравнение. Ни до, ни после него. Мы познакомились до "Хатыни", в году 1966-м. Он был, если не ошибаюсь, еще секретарем по идеологии и поручил нам, молодым ребятам, первым лауреатам премии Ленинского комсомола, сделать памятник в его родных Россонах: знаете, городок на краю Беларуси, там, где небо сходится с землей? В городском парке была братская могила 200 партизан - традиционная деревянная пирамидка со звездочкой. На аккуратно расправленной жестянке от консервов кисточкой выведены фамилии. Мы были тронуты... Рядом - шесть персональных могилок: значит, у людей другая судьба... Читаем: в одной из них похоронена мать Машерова. А мы и не знали, что она была партизанская связная. Расстреляна фашистами... Сделали проект: стену памяти, обелиск и шесть могилок персональных, как было раньше, сохранили. Пришли утверждать проект к Машерову, уже первому секретарю ЦК. Он взял с макета могилку своей матери: "Прошу по алфавиту в общий список". Мы были поражены: первый секретарь - он же небожитель, и вдруг такая скромность. И "Хатынь" - это его личная инициатива. Он искал символ всех сожженных белорусских деревень поблизости от столицы, от Минска. Хотя теперь иногда читаю и вижу, что многие эту идею приписывают себе. Удивляюсь все-таки, какой "колтун в волосах" даже такая ближняя наша история... И если бы не Машеров, проект света не увидел бы - это точно. Вы многого не знаете... "Хатынь" казалась в те годы... "несоветской", что ли. Как я уже говорил, героизм воспринимался более однозначно, прямолинейно, а у нас - колокола, боль... Но Машеров это оценил. Он был интеллигентом. Отстоял. Дал "добро". Нам с Градовым не было 30, поначалу хотели назначить над нами руководителя проекта. Машеров остановил: "Зачем? Пусть сами..." В 1969-м у меня умер отец. "Хатынь" еще не была завершена и Ленинским лауреатом, как вы понимаете, я еще не был. Но он пришел в мастерскую, выразил сочувствие... Петр Миронович вообще был очень внимателен к культуре. Потом ни один из партийных секретарей после него ею так не интересовался. При Машерове у нас в Белоруссии был настоящий монументальный ренессанс. Хатынь, Курган Славы, Брестская крепость - Белоруссия сразу вышла на всесоюзную арену.

- Хатынь - это звездный час вашей творческой судьбы. В 30 лет стать лауреатом Ленинской премии... А какой проект заставил вас, Леонид Менделевич, больше всего страдать?

- "Яма"! Идея мемориала возникла еще в 1992 году, когда отмечали 50-летие уничтожения Минского гетто. Мы сделали проект-предложение, обсудили его среди общественности и на градостроительном совете. Но не было денег. Только благое пожелание. На месте Минского гетто существует старый обелиск, который евреи поставили на свои скудные средства сразу после войны в 1947 году. Он давно требовал реконструкции: ступени, сделанные из сенажной плитки, побиты, залатаны бетоном. И сам обелиск стоит на асфальте... Но в советское время осуществить реконструкцию нового мемориала было невозможно. Памятники с еврейской символикой запрещались, все погибшие были едины - советские граждане и все. И даже мало кто в мире представлял истинные масштабы трагедии в Беларуси - 800 тысяч евреев... Мне захотелось создать композицию, видя которую, люди бы смогли прочувствовать до мозга костей отчаяние и страх евреев, спускающихся в яму на погибель. Но в то же время их мужество - поднятые гордо головы говорят о многом... Скульптурная композиция небольшая по масштабу - два метра высотой. Говорить о фанфарах вообще не приходится. Тем более о соцреализме. Я задумал не людей - это тени людей, идущих в яму. Долго искал скульптора, пока однажды в Израиле не увидел работы Эльзы Поллак. Я "заболел" ее философскими работами. Ей сейчас за 80. Она прошла Варшавское гетто, Освенцим. Маленькая, щупленькая. Мне долго не удавалось с ней встретиться. Наконец, я смог показать ей свой проект. Она ничего не знала о Беларуси, о Минском гетто, но услышав мой рассказ, как говорится, обалдела. Отложила свою операцию на две недели и сделала мне модели - отдельные фигуры в своей пластике. Это было именно то, что я искал, - у человека, прошедшего через печи, совершенно иное видение трагедии... В Минске за работу фактически бесплатно взялся молодой скульптор Александр Финский, он и явился автором скульптурной композиции. 27 переплетенных между собой фигур уходят из гетто на расстрел, и ты, живой, спускаешься рядом с ними по неровным гранитным ступеням. Ни одного конкретного лица или образа - только лики, тени... Это не противоречит еврейским традициям - в мемориале нет скульптурных портретов. Так что некоторые будоражат общественность зря. И старый обелиск, естественно, сохранен - лишь достойно отреставрирован. Но сколько же разъяренных нападок пришлось выдержать... Косность мышления рождает агрессию, злобу...

- А что бы вы построили в Минске, дай вам полную волю?

- Да я уже давно на воле. Я - свободный художник, у меня негосударственная творческая мастерская. Я пишу, рисую, занимаюсь спектаклем о творчестве Шагала.

- Ну, хорошо, тогда вопрос поставлю так: что бы вы сделали, дай вам свободные деньги?

- Я бы взялся за сердце Минска, за его детинец около станции метро "Немига".

- Да, этот берег Свислочи, пожалуй, самый неуютный. Проспект Машерова оттянул все внимание от реки. А жаль... Набережная обычно считается самым престижным местом в любом городе - издавна люди селились у реки. У нас же река в этом районе как-то на задворках. Видано ли где-нибудь такое? Да и улица Немига неказистая - уже несовременна, еще даже не достроившись до конца.

- У этого долгостроя печальная история. Архитектор Мусинский не смог завершить свою идею, не смог ее воплотить до конца. Ему не дали этого сделать. Поменялась власть - поменялись приоритеты в искусстве. Он очень переживал... Вот скажите, как бы выглядел "Тихий Дон", если бы Шолохова от рукописи отстранили, а концовку велели дописать, скажем, Константину Федину? Бред, правда? А в архитектуре это почему-то считается возможным! У нас не уважают индивидуальность - все бы коллективом, все бы колхозом... Что не нравится - тут же сносим. Как бандиты. За нами приходят следующие - тоже сносят. Между тем архитектор - это государственный человек. Он может принести своему народу не только славу, но и деньги. Сотни тысяч туристов со всего мира едут в Барселону, чтобы посмотреть архитектуру Гауди. Когда-то она казалась обывателю вызовом, но нашлись дальновидные чиновники, банкиры с хорошим вкусом. Они дали волю индивидуальности Гауди. И вот уже какое десятилетие подряд "бредовые" фантазии одного творца приносят прибыль всей казне. А знаете, когда президент США Никсон приезжал в Минск в начале 70-х, он называл потом прессе три феномена, которые его поразили в Белоруссии: "Хатынь", "Песняры" и Ольга Корбут. И это сразу стало темами для мировой общественности на многие годы. Мы бы сейчас назвали это суперрекламой.

- Что оказало самое сильное влияние на ваше творчество?

- Думаете, назову что-нибудь редкостное, элитарное?.. Однажды я участвовал в телепередаче "Добрай ранiцы, Беларусь" и ведущий в перерыве попросил, чтобы на вопрос, какой город мне нравится больше всего, я ответил, мол, Нью-Йорк. Ему такой ответ "ложился" в сценарий. И вот подходит момент. На столе дымится желтая чашка чая. Ведущий задает свой "экспромтный" вопрос, и я, подумав, отвечаю: "Логойск". Я не кривил душой. И до сих пор так считаю. Я люблю природу Беларуси - ее тихое достоинство, некрикливость. Она и оказала на мое творчество самое большое влияние.

- А где вы предпочитаете отдыхать?

- Почти нигде и никогда.

- Что вы любите пить?

- Азгур говорил, что лучше всего пить водочку.

- Есть ли у вас хобби?

- Я собираю колокольчики.

- Вот это редкость! Значит, оптимизма вам не занимать. Спасибо за интервью!

"Советская Белоруссия", суббота 15.07.2000 NN 171--172