- Когда началась война, я был, откровенно говоря, совсем мальчишкой, мне было тогда семнадцать с половиной лет. Когда она началась, то мы надеялись на тот патриотизм, на тот дух времени, который жил в нас, мы надеялись, что война кончится за 2-3 месяца, что враг будет разбит и что победа будет за нами. Вот так мы все думали. Но враг оказался значительно сильнее и коварнее, чем мы полагали, и когда немцы взяли Минск, мне отец сказал "Сынок, давай будем как-то определяться на будущее" потому что я в то лето закончил 10 классов.

- Да, я родился и вырос в Москве. Все мое детство прошло на Заставе Ильича, раньше она называлась Рогожская Застава. Это рядом с заводом "Серп и Молот". В нашем переулке жизнь была как в букете цветов: тут завод "Серп и Молот", там скобяная фабрика, здесь деревообрабатывающая фабрика... Наше окно выходило во внутренний двор Центрального Института Труда, а при нем тут же был экспериментальный завод, где разрабатывались новейшие станки, моторы и так далее. На свалке ЦИТа мы буквально "паслись": там было много выброшенных экспериментальных станков и оборудования, которое не прошло испытания.

Был у нас такой Яша Манохин, он был постарше нас, 1920 года рождения. Было он хорошим специалистом, работал в ЦИТе. В армию его не призвали. Почему? Ходили разные: первые - потому, что он был хорошим специалистом и ему дали бронь, вторые - он был признан негодным для строевой службы из-за каких-то физических недостатков.

Вскоре после начала войны отец мне сказал, мол, давай, сынок, иди хотя бы на завод, а то тяжело будет жить. Пошел я к соседу, дяде Косте. Он работал на военном заводе №205, который выпускал приборы управления зенитным огнем - ПУАЗО. Я договорился с дядей Костей, он устроил меня на этот завод в качестве своего ученика. Я исправно выполнял все, что от меня требовалось и через три месяца он мне сказал, "Ну, а теперь давай работать самостоятельно! Сейчас в нашем сборочном цеху тебя проэкзаменуют и определят слесарный разряд". Я добросовестно выполнил экзаменационное задание и мне присвоили четвертый разряд (разряды были с первого по шестой в зависимости от квалификации рабочего, шестой разряд присваивался наиболее квалифицированным рабочим - В.П.).

- ПУАЗО - это очень сложная машина для наведения зенитной батареи на цель. Честь изобретения принадлежит Чехословакии, наши разведчики украли его. Прибор состоял из нескольких частей: центральный аппарат с визирами, за которым сидел человек и смотрел в окуляры. Он наводил прибор на цель, а тот автоматически вычислял высоту, скорость и дальность до цели и передавал эти данные по проводам на приемные аппараты, которые стояли на каждом зенитном орудии батареи. Мы выпускали ПУАЗО-6, которые шли для комплектации новых 85-мм зенитных орудий (первое отечественное 85-мм орудие было принято на вооружение в 1939 году, поэтому в 1941 года оно было действительно новым - В.П.). ПУАЗО очень хорошо справлялись со своей задачей, оборудованные ими зенитки очень точно попадали в цель. Интересно, как юстировали ПУАЗО: к самолету цепляли планер, который и следовало поразить батареей из четырех зенитных орудий.

И вот я овладел специальностью слесаря-сборщика приборов ПУАЗО. А тем временем немцы уже подходили к Смоленску. Наша семья получила похоронку на моего старшего брата Михаила. Брат обладал большим поэтическим даром, по мне, так он был второй Есенин. И здесь мне хотелось бы прочесть одно из его стихотворений:

"Гроза"

Звенящим серебром пыля,
Дождей искристые разлеты
Блестят, как вынутые соты.
Под ветром стонут тополя.
Заполоскались в ливнях....

Вскипели черные пруды,
Пошли ручьи по огородам.
Живую влагу пьют сады,
Чтоб в них тяжелые плоды
Наполнились румяным медом.

Сверкая проливным огнем,
Проходит туча величаво.
Редеет дождь, слабеет гром,
От радости заплакал клен,
Оспорив светлой жизни право.

Редея, облака прошли,
И снова солнце миром правит.
Гроза идет за край земли,
И где-то на небе, вдали,
Она земные грозы славит.

Миша печатался в районной газете Первомайского района, в газете завода Серп и Молот "Мартеновка". Когда мы получили извещение о его гибели, это для нашей семьи была такая потеря, вы себе и представить не можете!

Где-то к 16 октября немцы уже подошли к Москве. К этому моменту появилось решение об эвакуации нашего 205-го завода из Москвы в Саратов. Я, было, решил остаться в Москве, но это оказалось делом непростым. Когда я сказал о своем желании начальнику нашего цеха, то он ответил "Вас, молодой человек, никто и спрашивать не будет! А если вы не согласны, то идите в отдел кадров, там вам все разъяснят". Я пошел в отдел кадров. Раньше, бывало, я заходил туда, сидел там дядя Ваня, в гражданском пиджаке. Но, зайдя в этот раз, с удивлением увидел, как преобразился дядя Ваня: на нем был военная форма, в петлицах четыре "шпалы", то есть полковник, да не простой полковник, а в орнаменте щит и кинжал - эмблема НКВД. Вот вам и дядя Ваня! Я как-то оробел сразу, что вижу перед собой военного человека, стою, молчу.

- Что тебе нужно? - спрашивает он. Мы были мальчишки и дядю Ваню очень уважали. В прошлом он был кавалеристом, командовал эскадроном в Первой Конной, ходил рейдом под Варшаву, где наши были наголову разбиты. Мы вообще к старшему поколению относились с уважением. Он мне объяснил, что время сейчас суровое, что никаких возражений быть не может.

- Сейчас иди, работай, а через неделю, двадцать второго, будет отправляться наш эшелон. Поедешь с ним в эвакуацию. Если решишь своевольничать, то, несмотря на мое к тебе хорошее расположение, мне придется передать твое дело в соответствующие органы, тебя будут судить и тогда штрафной роты тебе не миновать, потому что сейчас война, действуют законы военного времени и ты обязан их исполнять.

Пришел я к отцу, говорю, так и так, папа, я должен ехать в Саратов. Он тоже спрашивает, а нельзя ли остаться? Я ему рассказал про наш разговор с начальником отдела кадров. Делать нечего, стали меня собирать в дорогу. Пошили мне из брезента вещмешок. Рюкзаков тогда мало было, стоили они дорого, а зарабатывали тогда немного. Собрали меня, и 22 октября к 16 часам я прибыл к заводу, а в 20 часов наш эшелон отбыл в Саратов.

- Вы помните панику в Москве в связи с немецким наступлением?

- Да, это было при мне. Паника началась 15 октября. Я видел, как рабочие завода Серп и Молот вышли на площадь Ильича, от которой начинался знаменитый Владимирский Тракт, а ныне шоссе Энтузиастов. Именно по этой дороге, бросая на произвол судьбы свои предприятия и рабочих, бежали из Москвы всякие чиновники. Бежали с домочадцами и со всем скарбом. Для этой цели многие взяли грузовики, принадлежащие не им лично, а заводам, заправили их бензином, захватили много бочек бензина с собой, погрузили все свое добро, и рванули на восток.

Но рабочие этому воспрепятствовали: как же так? Начальство бежит, а нас тут бросает без руководства?! Рабочие стали останавливать эти машины, вышвыривать оттуда этих чиновников с визжащими семьями, вышвыривать на дорогу имущество и тут же его разворовывать.

Очень быстро эти волнения распространились по всему городу. Стали грабить магазины. Я видел, как обезумевшая толпа разграбила трехэтажный универмаг на площади Ильича. Все расхватали и разнесли по своим домам.

Вскоре моему однокласснику Жорке Пророкову пришла повестка в военкомат: он был немного постарше, ему уже исполнилось 18 лет. Нам, друзьям Жорки, хотелось проводить его "по-человечески", но водки было не достать, и Жоркин отец подсказал нам: возьмите, говорит, политуру! Политура - это бесцветный мебельный лак, сделанный на спиртовой основе и расфасованный в полулитровые бутылки. В каждую бутылку нужно засыпать примерно две столовые ложки соли, затолкать туда вату и хорошенько потрясти, чтобы соль растворилась. От соли весь лак выпадал в осадок и прилипал к вате, а спирт оставался. И вот, на Жоркиных проводах мы пили этот спирт. Но мы были еще мальчишки, организмы не окрепшие и, видимо, мы "перебрали". Отравились. В довершение, у меня по всему телу выступила красная сыпь.

Именно сыпь-то меня и спасла! Разумеется, московское руководство не могло оставить случаи грабежей и мародерства безнаказанными, очень многих моих товарищей, кто принимал участие в грабеже универмага на площади Ильича арестовали. За мной тоже приходили, но, увидев в каком я виде, меня не арестовали. Мои родители сказали, что я отравился на проводах своего товарища и в день грабежа болел, находясь дома. Моя сыпь меня спасла. Вот, как говориться, не было бы счастья, да несчастье помогло избежать такого горя!

Вскоре, двадцать второго числа, я уехал в эвакуацию в Саратов. Позже, в декабре сорок первого прочел я в столичной газете статью как раз об этом деле. Оказывается, моих товарищей судили и каждому дали по 10 лет лагерей. В статье писали, что вот, мол, сидят на скамье подсудимых десять выродков, которые пренебрегли всеми советскими законами, превратились в грабителей и так далее. Жесткая статья была. Среди этих десяти осужденных был и мой друг Сашка Прыткин, с которым я учился вместе. В день проводов Жорки он куда-то уехал и на проводах его не было, он не отравился и не заболел, и его арестовали. Позже всем им заменили лагерей сроки на год штрафбата на фронте. Саша Прыткин чудом выжил, но с фронта вернулся инвалидом, пожил немножко, где-то лет десять, и умер. Ранение у него было очень тяжелое: была перебита рука, да так, что пальцы шевелились, но раздробленные кости не срослись, и рука висела на мышцах. Вот такая судьба.

По прибытии в город Саратов, мы быстро восстановили наш 205-й завод. Чтобы понять какими темпами все делалось, скажу, что на пятый день после прибытия на саратовский вокзал, мы уже приступили к сборке приборов! Конечно, стен мы не возводили, дали нам уже готовое помещение бывшего сельскохозяйственного института. Территориально он располагался напротив 1-го и 2-го танковых училищ, прямо через дорогу! На заводе мы и работали и жили.

Работали мы, без преувеличения, и днем и ночью. Где-то в конце февраля - начале марта 1942 года вышло распоряжение по заводу перенести койки прямо в рабочие цеха. Кушать мы ходили в столовую, мылись в душе. Работали мы где-то по 14-16 часов в день, а может быть даже больше. Выходных не было. Поспишь, часа четыре-пять, тебя будят, встаешь и идешь работать. Мы жили и работали с мыслью о том, чтобы дать фронту все необходимое и как можно быстрее и это не лозунг и не пропаганда! Мы действительно так жили, и хотя сейчас это кажется невероятным, но человек может ко многому привыкнуть и многое вынести.

- Проверялась ли ваша работа? Существовали ли ОТК?

- А как же! Все это было! До апреля 1942 года у нас было даже строже, потому, как была у нас военная приемка, которой руководил старший военпред полковник Фохт. Кроме него были еще военпреды, фамилий их я не помню, за исключением Карпинского. Когда в апреле 1942 года Карпинский уезжал в Москву в распоряжение ГАУ (Главное Артиллерийское Управление - В.П.), я передал с ним моей матери и сестрам свои пальто и костюм, потому что я в то время уже собирался пойти на фронт. В армии это было ненужным, мне все равно пришлось бы это бросить, а так это досталось моей семье. Еще полуботинки отдал, прекрасные, очень модные по тем временам. Я даже помню, что стоили они 110 рублей. Чтобы понять, дорого ли это было, скажу, что в то время я получал около 400-450 рублей. Дорогие ботинки! Мама все эти вещи получила и в голодное время обменяла на продукты, на хлеб. А тогда буханка хлеба на рынке стоила 300 рублей.

- Да, конечно! Все продукты выдавались строго по карточкам. Если кто терял карточки - это было такое горе! Конечно, их в столовой кормили бесплатно, но кормили только тем, что оставалось! А ведь иногда и ничего не оставалось! В любом случае, этого было совершенно недостаточно, чтобы выжить и сохранить силы для работы на заводе. Мыло тоже было по карточкам. Если потерял карточку и нет у тебя мыла - обходись, как хочешь. Хоть целый месяц не мойся.

- Нет, я не терял, но мой товарищ - Коля Волков - потерял. Мы с ним и в одном классе учились, и на один завод попали, и в эвакуацию тоже вместе попали. Вообще, это я его на наш завод привел, к дяде Ване. Сказал, вот, дескать, мой друг, хороший человек, я за него ручаюсь. Его тоже в слесари взяли. Мы экзамен на разряд вместе сдавали, он получил, было, всего третий разряд, но вскоре понял, что от разряда зависит уровень заработной платы, и пересдал на четвертый разряд. А может, потому что за ним так не следили, как за мной. Дядя Коля, у кого я ходил в учениках, за мной приглядывал и чуть что говорил обо все моему отцу. Отец, царствие ему небесное, драл меня! Держал, как говорится, "в черном теле". Вообще, отец был добрым, но иногда ему приходилось прибегать к таким крутым мерам, ведь как ни говори, а у него было пятеро детей: Михаил, Вера, я, Аня и Валентина. Я перед ним и сейчас преклоняюсь.

- Он был поваром в столовой на авиамоторном заводе ЦАГИ. Поскольку он был поваром высшей квалификации, то его часто приглашали на всякого рода мероприятия. Например, Серго Орджоникидзе лично звонил ему домой, приглашал его в Кремль для обслуживания гостей, приглашенных туда. Очень часто туда приглашали и он по месяцу там работал. Кроме официального оклада в ЦАГИ, в Кремле ему давали банку сгущенки, пачку папирос "Кушка", большую плитку шоколада, банку мясных консервов, банку консервированной перловой крупы с мясом, ее все тогда называли "шрапнель".

- Нет, и во время войны так было. Каждый день, что он работал в кремлевской столовой, ему выдавали этот доппаек и по двадцать рублей денег. В общем, это было весьма доходное и сытое место. Всегда, когда бы его ни приглашали в Кремль, он с удовольствием туда шел. Знаете, мой отец курил очень мало, по две-три папиросы в день, и одной пачки ему хватало на полмесяца. А остальные папиросы он складывал в сундук: у нас в доме был небольшой сундук. Так вот, за месяц-другой работы в Кремле этот сундук наполовину забивался пачками этих папирос. Знаете, до войны было принято продавать папиросы россыпью, поштучно. Мальчишки-лотошники ходили по улицам и продавали. Они как-то прознали про это и часто к нему приходили:

И папа продавал. А пачка таких папирос тогда стоила рубль двадцать две копейки и это были большие деньги! Для сравнения скажу, что наша мама на всю нашу семью ежедневно тратила в пределах трех-четырех рублей, а у нас почти ежедневно на столе были мясные блюда: и суп, и каша с мясом. Молоко всегда было...

Возвращаюсь к основному повествованию. Итак, я работал в Саратове на заводе. Весной 1942 года мне разрешили иметь свою печать. То есть, я на каждый прибор, что сделал, я ставил свою именную печать, вроде как подпись на документе. В апреле полковник Фохт вызвал к себе меня, Колю Волкова, Смирнова Толю и Мужамеджу Шариджановича и спросил:

- Как вы смотрите на то, чтобы заменить собой военпредов? Вы будете работать в военной приемке, мы вам присвоим квалификацию техник военной приемки.

Я возразил, что у нас нет нужного образования, но полковник ответил, что раз у нас есть разряд, то мы вполне подготовлены для такой работы. Я спросил каков оклад? Он сказал, сколько мы зарабатывали ранее, столько и теперь будем получать. А я к тому моменту получал уже более тысячи рублей, наверное даже полторы тысячи.

- Инфляция отразилась лишь на рыночных ценах, а в государственных магазинах цены почти не изменились.

- Но в этих магазинах купить ничего нельзя было, они, наверное, пустые стояли, да?

- Ну, не совсем пустые, но выбор был невелик, купить можно было только то, на что были карточки. Ведь карточка, это не талон, это всего лишь право приобрести что-то в строго определенном количестве, но чтобы купить, нужны были не только карточки, но и деньги. То есть официально инфляции как бы не было, а с другой стороны она была, потому что человек вынужден идти на рынок, поскольку продуктов по карточкам продавали недостаточно.

Так или иначе, но мы согласились на предложение полковника и, как позже выяснилось, мы сделали ошибку. Оказалось, что для проверки приборов нужно было регулярно выезжать на полигон, который находился почти за 500 километров. А дорога туда дрянная была, одни колдобины да ухабы. Вот так мы пару месяцев промучались.

В мае месяце я обратился к ребятам, с кем работал, давайте, говорю, пойдем на фронт, хватит вшей тут кормить! Тогда был патриотизм совсем не такой, как ныне! Сейчас никто не хочет служить в армии, а тогда рвались в армию! И рвались не потому что на гражданке жизнь была плохая, а потому что хотели покончить с фашистами! То, что мы читали, что видели на фотографиях, но главное, что рассказывали нам беженцы, это было просто ужасно!

И вот, в мае мы договорились, и все вместе пошли в военкомат. Там нас выслушал полковник Смирнов и сказал:

- Вот что, ребята. Я посмотрел ваши личные дела, они подписаны Щербаковым (секретарь Московского городского комитета партии - В.П.), поэтому я не могу вас призвать, иначе сам под суд попаду. Поэтому вы идите к своему заводскому начальству, пусть оно даст вам разрешение.

Пришли мы к нашему полковнику Фохту, изложили суть дела. Он спрашивает:

- Куда же я вас направлю? Сейчас набора нет, он только в июне будет.

Но все же он вошел в наше положение, поехал с нами вместе опять в военкомат. Там выяснилось, что есть какие-то ускоренные курсы подготовки сержантов в пехоту, куда нас и определили.

Через полтора месяца мы закончили эти курсы, нам присвоили сержантское звание, каждому в петлицы по два треугольника, их еще называли "сикильки" или "сикили".

В день выпуска нас построили на плацу, приехали какие-то офицеры, полковники. Начальник наших курсов зачитал с трибуны приказ о присвоении нам звания, потом сошел с трибуны и:

- Слушай мою команду! Смир-но! Кто имеет высшее или неоконченное высшее образование - десять шагов вперед! Кто имеет среднее техническое или неоконченное среднее техническое образование - пять шагов вперед! Кто закончил десять классов - три шага вперед! Шаго-м марш!

Вы все разошлись, кто три, кто пять, а кто и десять шагов вперед. Построили нас в колонны и повели к военкомату. Там стояли наши "покупатели": офицер-танкист, офицер из военно-политического училища (ВПУ) и офицер-летчик. У всех офицеров по четыре "шпалы" в петлицах - полковники. Они спрашивают сперва желающих: кто куда хотел бы пойти? Ну, Мухамеджа Шариджанович оборачивается к нам и говорит:

- Ребята, айда в танкисты! Почетно же! Едешь, вся страна под тобой будет! А ты - на коне железном!

Ну, я согласился. И только мы направились к офицеру-танкисту, слышу, окликнул меня офицер из ВПУ. Я подхожу, рапортую, так, мол, и так, младший сержант Железнов по вашему приказанию явился. Он мне говорит:

- А не хотите ли, товарищ младший сержант, пойти в военно-политическое училище?

Я отвечаю, нет, не хочу, я уже решил идти в танкисты. Он говорит, дескать, пожалеешь ведь! Будет тебе потом несладко, я тебе серьезно говорю, трудная у танкиста служба. Пошли в политработники! Окончишь училище, станешь политруком роты, а если проявишь способности, батальонным комиссаром станешь!

- Товарищ полковник, я уже решил. Я пойду со всеми ребятами в танкисты.

Так и ушел. Зачислили нас в 1-е Саратовское Танковое Училище. Это было где-то 25 июня 1942 года. Сразу после зачисления все прибывшие прошли карантин.

Вообще, в то время образование 10 классов считалось хорошим, это очень ценилось, поскольку большинство ребят имело по 4-7 классов образования. Многие после семи классов шли либо в техникумы, либо на заводы, либо с 1940 года - в ремесленные училища (более известные как школы ФЗО - В.П.), откуда через шесть месяцев они выходили квалифицированными рабочими.

Так я оказался в саратовском танковом училище. Где-то в июне месяце наше училище получило танки Т-34, а до этого мы обучались на английских "Матильдах" и канадских "Валентайнах" с 57-мм пушками. Между прочим, пушка у "Валентайна" была просто замечательная! Запросто могла пробить борт Тигра! Да и сам "Валентайн" оказался очень удачной машиной, низенький, буквально в рост человека.

- "Матильду" наши танкисты сильно не любили, да?

- "Матильда" - это была просто огромная мишень! Броня у нее была толстая, а вот пушка - всего 42 мм да еще с допотопным прицелом. Танк в целом был неуклюжий, неманевренный, поскольку приводился в движение двумя слабыми 90-сильными дизелями типа Лейланд (Layland), итого выходило 180 лошадиных сил на 15 тонн веса, танк едва-едва справлялся с тем, чтобы двигаться со скоростью 25 км/ч и то только по шоссейной дороге, а по проселку - и того меньше!

"Валентайн" был более совершенной машиной, с небольшими габаритами, хорошей маневренностью, порой на "Валентайне" удавалось подбираться к "Тиграм" незамеченным. Был такой случай во время Каменец-Подольской операции. В разведку отправился танковый взвод - три танка Т-34. В кустарнике напоролись они на стоявшего в засаде немецкого Тигра, который расстрелял их, подпустив на 500 метров. Тогда наши послали 57-миллиметровый "Валентайн", который обошел Тигра сбоку, подкрался сквозь кустарник на расстояние 250-300 метров и единственным выстрелом болванкой подбил его. Тигр загорелся, и путь вперед был открыт! А так, целая танковая бригада была задержана на три или четыре часа. Вообще, "Валентайн" нашли случайно, каким-то образом он затесался в мотоциклетный батальон бригады, у разведчиков.

- Вас учили на тридцатьчетверках или на "Валентайнах"?

- Начиная с конца июля по август месяц нас учили уже на Т-34.

- На командира танкового взвода, он командует не одним, но тремя танками.

- Во-первых, изучение материальной части орудия, трансмиссии и двигателя. Если о башне, корпусе и прочем мы уже имели некоторое представление, то, скажем, о танковом дизеле мы ничего не знали. Двигатели на Т-34 стояли весьма мощные, марка В-2В имела 450 лошадиных сил, а марка В-2К - уже 500 л.с. У последнего - поршневая головка была несколько иной и степень сжатия была значительно выше, чем у В-2В. Соответственно, и расход топлива был разный. Если у В-2В на 100 километров мы расходовали (если мне память не изменяет) 50-60 литров, то у В-2К выходило где-то 70 литров.

- Вас учили "взаимозаменяемости", то есть заменять кого-то из убитых членов экипажа?

- Нас учили на командира взвода. При "сколачивании" экипажей я, как командир взвода, должен был позаботиться о том, чтобы члены экипажей танков могли друг друга заменять. Оно так и должно было быть, поскольку заряжающий должен быть командиром орудия.

- Нет, в башне три человека: командир танка, командир орудия он же наводчик и заряжающий.

- Так это вы говорите о поздних Т-34. В 1942 году танков с такими башнями еще не было.

- Да, верно! Пять человек в башне было с появлением танка Т-34-85, а нас учили на танках с 76-мм пушкой, где в башне находились командир орудия, он же командир танка, и заряжающий, он же наводчик. И два человека впереди: механик водитель и помощник механика, он же стрелок-радист. У стрелка был лобовой пулемет, хотя через него ничего не было видно, он если стрелял, то стрелял по указке командира танка.

- Были ли рации на тех танках, что вы получили?

- Да. На Т-34-76 стояли 71-ТК-3, 9Р, или 9РМ, а на Т-34-85 стояли либо 9РМ, либо 9РС. Радиостанция была необходима в бою, управление - это неотъемлемая часть боя. Командир взвода наблюдает поле боя и дает команды командирам танков своего взвода. Скажем, Пономарев, вперед выдвинуться в направлении такого-то ориентира и вести огонь, скажем, по высотке, или по дому, или отдельно стоящему дереву, или группе деревьев осколочными или, скажем, болванкой. Но вообще все члены экипажа наблюдают и часто ведут огонь самостоятельно, ибо порой некогда давать команды. А если будешь чрезмерно увлекаться командованием других, то свою смерть прозеваешь.

- В чем конкретно заключалось обучение на командира взвода?

- Во-первых, мы в тактическом отношении изучали правила боя и полевой устав. Во-вторых, отрабатывались на практике все приемы боя, взаимодействие между танками, ну и, в-третьих, вождение танка.

- Нет, особенности немецких танков мы специально не изучали, в этом не было необходимости. В коридорах по всему танковому училищу были развешены большие плакаты, на которых были показаны немецкие танки и все их уязвимые места. Среди машин были немецкие Т-3, Т-4, Т-5 Пантера, Т-6 Тигр, самоходки Фердинанд, Артштурм. Так что мы волей-неволей все это изучили блестяще.

Распорядок в училище был таков. С 9 утра и до 14:00 шли занятия. Затем до 16:00 - обед и личное время. По училищу мы ходили в военной форме, причем нужно было выглядеть аккуратно, чтобы подворотничок был белый, все пуговицы пришиты. За неряшливый вид можно было легко схлопотать наряд вне очереди. Несмотря на равенство воинских званий, панибратство с командиром отделения не допускалось.

Меня назначили командиром отделения 7-й курсантской роты 2-го танкового батальона, а курсантам 5-й и 6-й роты к тому времени присвоили лейтенантские звания и отправили на фронт.

Окончил я училище с отличием. Как раз в то время вышел приказ об упразднении института военных комиссаров (приказ вышел 9 октября 1942 года - В.П.). До этого времени все политработники имели звания младший политрук, политрук, батальонный комиссар и так далее. Теперь их всех стали переаттестовывать и присуждать обычные воинские звания. Наш выпуск как раз пришелся на время начала этой переаттестации. Всем тем, кто окончил училище на "отлично", предложили остаться еще на три месяца, тогда можно было стать заместителем командира батальона по политической части. Предложили и мне. Я согласился.

Политработники проходили переаттестацию вместе со мной, а мне тогда шел девятнадцатяй год. Мальчишка! А рядом за партами сидят взрослые мужики с высокими воинскими званиями . А меня еще поставили командиром взвода! Теперь у меня во взводе были и с двумя "кубиками", и с тремя и даже со "шпалами" ("кубики" и "шпалы" - знаки различия в РККА до 1943 года. Три "кубика" - старший лейтенант, одна "шпала" - капитан, две - майор и т.д. - В.П.)! Они мне годились в отцы по возрасту. Помню, однажды я был дежурным по батальону, прихожу в казарму, а во взводе спят только три человека (всего в моем взводе было 42 человека). Я у дневального спрашиваю, где остальные? Оказалось, что тридцать девять человек в самоволке. Все по бабам пошли. Мужья на фронте, а эти - к их женам. Прихожу к старшему лейтенанту Бочастому, докладываю, так, мол, и так, во время дежурства обнаружено такое дело. Он меня спрашивает, докладывал ли я это кому-нибудь еще? Я отвечаю, нет, не докладывал. Он говорит, молодец, вот и не докладывай!

Потом, когда все вернулись из самоволки, Бочастый построил наш взвод и сказал, что, мол, это никуда не годится, что вполне достаточно, что по воскресениям мы вам даем выходной. А чтобы каждый из вас почувствовал ответственность, то мы сделаем так: каждую неделю каждый из вас по очереди будет командовать взводом. Потому что иначе рано или поздно придет проверка, установит факт самоволки и командир взвода получит служебное несоответствие. И военная карьера его на этом закончится. Вот такой был случай и я до сих пор горжусь, что у меня хватило смелости доложить об этом, потому что в самоволку ходили и до меня, но никто не докладывал.

Через какое-то время нас отправили в Горький, где дислоцировалась 3-я учебная танковая бригада. В Болохне располагался 3-й запасной учебный танковый полк, куда меня и определили. Здесь мы получили личный состав, материальную часть - тридцатьчетверки - и стали с заниматься боевой подготовкой - "сколачиванием" взводов и рот.

"Сколачивание" проходило в поле. Например, при "сколачивании" взвода мы отрабатывали такие задачи как наступление взвода, взвод в обороне, взвод на марше. "Сколачивание" рот - все то же самое, только теперь уже всей танковой ротой. После "сколачивания" мы занимались практическими стрельбами из танков на полигоне.

Хочу еще раз подчеркнуть, что мы учились на учебных машинах. Когда нас отправляли на фронт, то нам выдали новые танки. Казалось бы, танки были те же самые тридцатьчетверки, но это только на первый, дилетантский взгляд. Каждая машина, каждый танк, каждая танковая пушка, каждый двигатель имели свои уникальные особенности. Их нельзя узнать заранее, их можно выявить только в процессе повседневной эксплуатации. И в итоге на фронте мы оказались с незнакомыми машинами. Наводчик не знает какой бой у его пушки, механик не знает, что может и что не может его дизель и так далее. Что и как нужно подрегулировать: то ли пушку где, то ли прицел, то ли еще что? Приходилось идти в бой на неизведанных машинах. Конечно, на заводах танки пристреливали и делали 50-километровый пробег, но этого было совершенно недостаточно. Разумеется, мы стремились узнать свои машины получше до боя, для этого использовали всякую возможность.

А потом нас отправили на фронт для пополнения 30-го гвардейского Уральского добровольческого танкового корпуса...

Железнов Николай Яковлевич

1