ГЛАВНОЕ МЕНЮ   ВОСПОМИНАНИЯ СВЯЗИСТОВ    THE RUSSIAN BATTLEFIELD

Горелик Залман Хаймович

1. Блокада Ленинграда

- Я родился в 25-м году, поэтому когда началась война в 41-м году, мне было 16 лет. Война меня застала в Белоруссии в городе Жлобин. Там жили дедушка с бабушкой. Мы приехали туда на каникулы, я не помню сколько мы там побыли. Наверное, около двух недель. В 12 часов выступил Молотов, а немецкие самолеты мы увидели через пару часов. Мне они показались черного цвета, с белыми крестами на черных крыльях, летели достаточно низко. И было их где-то 15 - 18, девятками шли. Может быть две девятки. У меня осталось такое впечатление. Они прошли совершенно тихо. В каком смысле? Они не бомбили, ничего не делали, но вдруг мы услышали пару выстрелов зениток. Откуда они появились? Куда-то ни улетели, отбомбились, улетели обратно. Мы, мальчишки, были настроены воинственно, будь здоров! Но мы гостили у папиного старшего брата и они знали, что такое война. Он, конечно, помнил не ту войну, но они знали гражданскую, немцев видели, поляков, которые оккупировали эту территорию в свое время. Они приняли правильное решение - немедленно выехать в Ленинград, чтобы семья была вместе. Отец у меня оставался в Ленинграде. Я, мать, младший брат, на три года моложе меня, и брат отца. Пока еще не схватились, он тут же прилетел на вокзал, купил билеты и на завтра, 23-его мы уехали в Ленинград. Тогда поезд шел около суток. Но в поезде уже были беженцы. И уже пошли слухи, что немцы сжигали деревни. Эти слухи пошли сразу, причем беженцы, как я сейчас это понимаю были из Польши. То есть те, кто бежал из Польши от немцев. В основном это были евреи. И они первые оттуда побежали, понимая что к чему. Когда мы приехали в Ленинград, ни каких признаков, что война началась не было. Было солнечно, было хорошо. Может быть какое-то оживление, на улицах больше чем обычно военных. Иногда пролетали самолеты-истребители над городом. И больше сначала ничего.

- А.Д. Окна были заклеены?

- Ну, начали что-то клеить. Но фронт начал быстро приближаться - это все почувствовали. Но карточек не было. В магазинах всего было полно: и масло, и колбасы, и шоколад. Как было до войны, были бы деньги. В принципе все было нормально, до 8 августа.
Мы с ребятами встречались. Вместе, мы ездили в парки гулять. Нечего было делать, все было, как обычно. Ну возбуждены были очень сильно т. е. обсуждали новости с фронта. Они вначале были очень ограниченны, такое впечатление, что наши почти везде отбили врага. На самом деле все равно проникали слухи и уже через Ленинград начали бежать жители со стороны Пскова, Таллинна, из сельской местности скот стали гнать через Ленинград. У нас очень многие из Ленинграда не уезжали, жили в городе, и впервые увидели живую корову. Я то видел, а другие: "Смотри корова! Корова!" Еще плохо воспринимали, что к чему, да и были воспитаны на Буденном, на Ворошилове: "О чем разговор! Сейчас разобьем малой кровью!" Полностью в этом было уверены! Это нам помогало тогда и помогало потом. То есть мысль о том, что можно проиграть до конца войны не приходила даже. 8-го сентября мы пошли просто гулять по Ленинграду, у нас были хорошие маршруты: Дворцовая площадь, Инженерный замок, мы проходили по Невскому, у Елисеевского магазина, где памятнике Екатерине перед Александрийским театром. В это время началась тревога. Практически эта была первая бомбежка Ленинграда днем. Ночью появлялись отдельные самолеты. Нас загнали под этот театр, в подвале сидели, когда вышли и посмотрели в сторону нашего дома, и увидели густой черный дым, у каждого екнуло сердце - каждый подумал, что это горит его дом. Бомбили бадаевские склады. Через несколько дней, ввели карточную систему. Потом очень быстро сокращалось карточные нормы.

- А.Д. Не было паники и скупки всего в магазинах?

- Паники не было. Была большая вера. Сначала сократили отпуск товаров в одни руки. Первый период нормы были такие, что просто не выкупали. Нам не надо было столько! Холодильников не было. Лето тепло еще. А уже в октябре есть нечего было. Только об этом вспоминали. Ноябрь - уже очень плохо. Между ноябрем и декабрем по рабочим карточкам давали 250 граммов хлеба. Давали 125 граммов мяса на месяц. Мы складывали и варили, был запах. Потом за форточку вытаскивали, потом опять варили, а съедали в конце, когда получали новую порцию. Ситуация была хуже не придумаешь. Давали шоколад, масло. Карточки отоваривали. Все в таких же мизерных нормах. Был случай, когда я стоял в очереди, это было в один из дней когда сложно было отоварить карточки, видимо, были перебои со снабжением. Никто не лез, сил не было. Снаряд разорвался и осколком убило женщину, вся очередь через нее переступала, но из очереди не выходили - обратно не пустят. Помогли бы ее, если бы она была жива. Когда ты получаешь этот хлеб, 18 процентов муки, остальное опилки. Он не держался. Его разрезать было сложно. 125 грамм один кусочек. Сделали такие стеклянные прилавки, когда обычные прилавки, у меня однажды стащили, причем, старушка, я не успел, она схватила и ест, не бежит. Ты можешь ее убить, но она будет есть. Она не могла удержаться.
Но мы все рвались помогать защищать город. В классе были ребята, которым уже исполнилось 17. Они ушли на фронт и погибли еще до зимы. Я был комсомолец. Я храню комсомольский билет, храню и партийный, я не считаю, что я сделал что-нибудь не так, против своей совести. Сегодня за каждый свой шаг я могут отвечать. Отказываться от своего прошлого нельзя. Так вот комсомол призывал, и я записался в пожарную команду. Я хочу сказать, что каждую ночь обязательно были налеты, мы знали, что наш район, например, будут бомбить в среду, во вторник - другой. В четверг следующий район. На месте горели отдельные дома, но ночью создавалось впечатление, что горел целый район. Дом был у нас пяти-шестиэтажный. В нашей квартире было шесть семей. Над нами на третьем этаже жила княгиня, детский врач. Перед лицом врага все сплотились и жили очень дружно. Вытащили все ванны из квартир на чердак и залили их водой. Затащили песок. В то время все чердаки были застроены деревянными сарайчиками, перегородками, там сушили белье. Все это было немедленно сломано и вытащено. Мы, пацаны, дежурили на крыше не под кровлей, а где-то на лестничной клетке. Бомбы маленькие и не пробивали бетонные перекрытия. Слышим упала - сразу туда идем. Сейчас же ее на лопату и в ванну или засыпали песком. Наш дом практически не пострадал только крышу кое-где пробило, хотя и зажигалки на него падали и было два попадания тяжелых артиллерийских снарядов.
Мать у меня выходила на дежурства наверх дома в прачечную. Она пошла будить сменщицу, и в момент, когда она ушла, там разорвался снаряд и разворотил эту прачечную. Повезло.
Когда наступила зима, Ленинград уже не бомбили. Но артиллерийские обстрелы пордолжались. Наш район обстреливали в четыре часа вечера и ровно тридцать минут. И все знали с какой стороны улицы ходить можно, а с какой нельзя. С какой-то стороны это хорошо, мы знали когда они начнут стрелять, но с другой стороны - угнетала методичность. Они сказали, что так и никто не может им помешать, это давило на людей, но когда начался настоящий голод, на это перестали обращать внимание.
Эвакуация началась еще до того как кольцо замкнулось. В блокаду в квартире оставалась только наша семья. В это время кроме как о еде не о чем не думали, все. Главное отоварить карточки.
Такой суровой зимы никогда в Ленинграде не было. Держалась температура минус 40 по две недели. Водопровод не работает, воды нет, отопления нет, электричества нет. И 40 градусов! И, вдобавок, ты голодный! Стали изготавливать буржуйки.
Я поступил на работу на завод учеником слесаря. Делали кровати для госпиталей. Я загибал пружины и получал 250 грамм хлеба, остальные - 125 грамм. На троих у нас было полкило хлеба.
Когда я работал на фабрике, там умирала работница. Ее отпустили в больницу, что стоит между Фонтанкой и Измайловским проспектом. Меня отпустили раньше домой, чтобы отвезти ее на санках в эту больницу. Привезли в больницу, посадили на приемном покое, нашли врача. Врач говорит: "Оставьте." Ее лечить не надо, ее надо накормить. Что он может сделать? Если ее домой повезти, там умрет сразу. В больнице все-таки дают немножко есть. В больнице холодина. Когда возвращался, то проходил по двору и вижу штабеля дров. Почему же они не топят больницу? Что это за дрова? Полтора метра высотой уложены штабелями голые трупы. Результат работы больницы. Просто штабелями. На ногах написано кто.
У нас дом был солидный, отопление было печное. У нас был в квартире камин. Четыре метра потолки, такой дом. В этот камин всовывали трубу от печурки. Проблема была с дровами. Вообще-то дрова у нас были. Мы покупали их на зиму. Но это было лето. Новых дров не покупали. В подвале, где хранились эти дрова, сломали перегородки. На разрушенных домах искали куски дерева, двери полы, что-то находили и подтапливали. На ночь накрывались всем чем есть и все. Такая ситуация. Мне пришлось хоронить родных: бабушку, тетю, дядю. Хоронили в декабре месяце, это самый страшный месяц и еще январь. Воду нам привозили пожарные машины. А здесь разрушили водопровод в районе хлебопекарного завода и три дня не давали этот хлеб. Потом вернули хлеб, мы принесли три буханки, но уже многие не могли пойти за этим хлебом. Погибло очень много людей. На улицах валялись трупы, никто не подбирал, их снегом засыпало. У трупов вырезали мягкие ткани, доходило, когда мать теряла рассудок и съедала ребенка. Мы выжили потому, что сознание осталось, мы не съедали друг друга и строго делили наши пайки.
Еще нам помогло выжить то, что отец был в армии внутри кольца на Выборгской стороне. Я к нему ходил раз в неделю. Это занимало целый день. Мне 16 лет. Солдаты, видя меня, наверное думал о своем сыне, и каждый мне что-то совал. Обязательно надо было ходить с противогазом - все боялись химической войны, того чего как раз не надо было бояться. Противогаз у меня был набит бумагой, там я ее вытаскивал и клал провизию. Солдаты лучше питались, им давали 300 граммов хлеба и два раза в день суп. Давали сухарей, чашку пшена. Отец экономил.
У меня день рождения 30 декабря, у отца 31 декабря, его отпустили, он пришел остался ночевать. И еще был случай, когда он пришел, так я ходил. К этому времени, кто жил рядом с нами, в основном умерли. Как хоронили? Заворачивали в простыни. Бабушку мы с отцом отвезли, а так сам, везли, у нас был ипподром недалеко, а так приемный пункт. Записывали, забирали тело закидывали на машину и везли. Дальше в котлован и все.
Однажды я пришел с работы, брат сидит насупившись он уже почти не говорил: "Мама не разговаривает, лежит, она не съела свой хлеб." Мать уже все, не может съесть свой хлеб. Я очень растерялся. Лежит старуха - 38 лет. У меня напротив жил товарищ по школе, у него родители постарше, они успели сделать какие-то запасы, и вообще жили они материально лучше. Отец у него работал заготовщиком скота под Ленинградом. Когда шли беженцы через Ленинград, забивали много скота ради шкур, на этих шкурах полно было жира, и вот они этот жир топил, у них были банки с жиром, и они из него варили бульон. Хорошо жили! Я пришел и сказал: "Мама умирает." Они мне дали полулитровую баночку с бульоном и рюмку красного вина. Я вернулся домой, мама еле говорит, рот только открывает, и я ей влил ложечку вина, она проглотила, а потом она выпила бульон, съела свой хлеб. И дожила до девяносто двух лет. До последнего работала, дома во всяком случае. Организм крепкий, люди здоровые, но их надо накормить. Весной уже давали 500 граммов хлеба в день, даже белый хлеб был, аккуратно все, если бы не быть уже дистрофиком, можно выжить. Когда сошел снег, все вышли на улицы, что бы убрать трупы. Не было никаких эпидемий, ничего! Все вышли, ленинградцы - особые люди, мы пришлые, а вот старые ленинградцы... Все были объединены одним общим стремлением - убрать город. В конце мая пошел трамвай. Я перешел работать в банно-прачечный отряд, учеником водопроводчика работал. Там нас еще и кормили один раз в день. Правда, далеко было ходить. Брат приезжал ко мне, я ему подкидывал что-то. Я понял, что он не проживет, а мне скоро в армию надо идти. Уже было 17 лет - 42-й год. Я сказал - надо уезжать. Мы подали заявление, и нам уже сказали куда и когда прибыть.

- А.Д. А почему раньше не уезжали?

- Казалось, что все кончится когда-то. Я не встречал ни одного человека, который бы верил, что Ленинград возьмут. Этот вопрос не обсуждался - не возьмут! Это держало. Если ты перестал верить, ты умер. А мы верили, не только пацаны, но и взрослые. Так мы были воспитаны.
Мы должны были сами добраться. Мы приехали на Финляндский вокзал. Там же сразу выдали по полторы буханки хлеба на каждого. По полтора килограмма хорошей колбасы, масло и сказали, что через два дня получите питание, мы половину оставили отцу. Тут главное было не объесться. Есть хотелось всегда. Поел, уже не можешь, а через пять минут хочешь еще. Многие погибли от заворот кишок. Предупреждали, говорили, но удержаться люди не могли. Как все было организовано! Мы поехали в сторону Ладоги, поезд шел несколько часов. Вагоны были не товарные, пассажирские. Подъехали к лесу, остановились, пересаживаемся на автомобили. Подошли грузовики с бортами, с моряками Балтийского флота. Можешь не можешь ходить - всех на руки и на руках переносили. Мы очень удачно проскочили. Перенесли. Четко все. И машины ушли. Над водой были сделали деревянные настилы, машина входила до глубины, где катер стоит, в эти торпедные катера на руках сажали и катер стоит все время под парами и пошел на полном ходу, потому что идешь под обстрелом. На озере волнение началось: "Быстрее-быстрее, через полчаса уже выйти не сможем". Катера маленькие суденышки. Еле проскочили. Там тут же нас погружают на машины и везут до продпункта, получили питание, поехали дальше, мы просто были счастливы. Чем дальше мы отъезжали от Ленинграда тем больше бардака. Проезжали на пункты питания: "Нет подвезли." Стоять ждать? Лучше поехать до следующего пункта.
Самый драматичный момент произошел перед Свердловском. К этому времени мы уже месяца два ехали. Там я увидел, что такое Урал и что такое - "все для фронта". И по одному и по другому пути в одну сторону идут эшелоны - танки, танки, орудия, самолеты, солдаты. Колоссальная организация! Это был всего еще 1942-й год. Вот там мы стояли два дня и продуктов нам не выдавали. В эшелоне в эти дни умерло 200 человек. Народ был изношен совершенно. Продуктов нет. Надо что-то менять. Подошел железнодорожник - девочку замуж выдают, а одеть нечего. Я ему говорю: "Пойдем у нас есть." Мать стоит наверху в товарном вагоне. Он говорит: "Продай платье, которое на тебе." Она готова была голая ехать, толь чтобы накормить нас. Конечно она сняла это платье, они дали полбуханки хлеба и селедку. Когда она раздевалась на ней была шелковая комбинация. За нее еще полбуханки дали. Она достала какой-то халат, переоделась. И мы продержались эти два дня. Вот такое было состояние.
А дальше все было очень хорошо. Нас прогнали до Кургана, выяснилось, что надо в Башкирию, вернули обратно и где-то в 120 километрах от Уфы, на станции Ольшиевка нас высадили, сказали, за вами приедут из колхоза. Я начал бегать, выяснять что к чему. Узнал, что приехали колхозники сдавать хлеб. Спросил их сколько человек они бы взяли: "Сколько нам положено. Человек 15 возьмем." - "У Вас колхоз хороший?" -"Да. Хороший, маленький. По 2 кг на трудодень получают."
Все ленинградцы из нашего вагона, все сели, нас хорошо встретили, приносили молоко, хлеб - стали откармливать. Через месяц пошли работать в поле. Мать опять стала 40-летней, мне 17, брат получал премию, как конюх. Я работал в поле. Я никогда не был таким сильным, как тогда. 3-х пудовый мешок - ерунда, я 5-ти пудовые таскал! Но они специально приходили смотреть, как мы едим. Когда надо идти в поле, отрезали черный хлеб намазывали маслом, не выходя за деревню я его уже съедал, не потому что я голодный - не могу смотреть не еду и не есть. Отъелись хорошо, спасла нас эта деревня. А почему? В деревне было два ряда домов, один ряд - татары, (башкиры гораздо хуже жили, татары достаточно культурные), а второй ряд, ближе к лесу - украинские раскулаченные. Мы теперь знаем, что такое раскулаченные - это не мироеды, это просто работники, у которые не пили, думали о хозяйстве, и больше ничего. И у них и молотилки работали, мастера были. Они очень потянулись к нам, они всегда среди татар, интеллигентные люди приехали. Они приучили татар к огородам, у них не было ничего, в поле сажали хлеб, иногда картошку, а у тех - и морковка, и капуста, и помидоры они их приучили. Татары охотники, пойдут постреляют и так далее. и последнее, я уже получил повестку явиться в военкомат в 43-м году. И 10 марта меня призвали.

- А.Д. Как в деревне относились к войне, Советской власти.

Они понимали что у нас общий враг. Были обиды, но они были очень осторожны. Откровенно никто не говорил против советской власти, было единодушие в борьбе с немцами.

Призвали в армию, ситуация такая ничего не сделаешь. Мать поехала меня провожать. 25 километров приехали, переночевали. В этом колхозе было место, где всегда останавливались, когда приезжали на станцию. Со мной 10-12 человек собралось, которых отправляли. Башкирские дети низкорослые. И многие из них первый раз увидели железную дорогу, они никогда не видели паровозов. А у меня 9 классов. И нас направили сначала в Уфу на распределительный пункт, а там дальше по образованию отбирали, меня отобрали как наиболее грамотного, я попал на радиокурсы. Станция Ольшеевка, капитан хромой, сказал ребята: один из вас старший, по вагону не разбегайтесь, доедете до Уфы и пойдете по этому адресу. Кто не сядет в поезд, останется на платформе будет считаться дезертиром. Мне не понятно, я еду на фронт, а я еще не могу сесть в вагон. Подойдет поезд, двери будут заперты, как вы влезете меня не касается. Мы бегали с матерью, никуда не могу войти. Закрыты и все, не открывают. Война есть война. На войне мы своих грабили, когда есть нечего. Я был достаточно сознательным. Короче говоря, я встал между вагонами, я боялся, что меня будут дезертиром считать. Мне повезло. Я втиснулся в гармошку, все-таки ветер не так задувает. Не дрейф сейчас поедем, все будет в порядке. Это был жулик. Он достал ключ, открыл, кто-то там не пускает, он кому-то дал в морду и я в тепле доехал, 125 километров. Наверное, часа 3 ехали. Если бы не он я бы упал между вагонами. Я хотел сказать о матери, она думала, дай бог, чтобы он добрался до фронта. При этом у нее очень спокойное лицо, почти улыбалась, я уехал с хорошим настроением. Она была сильной женщиной. Я должен быть уверен, что я доеду и все такое. Я запомнил на всю жизнь этот момент. Она говорит, ты только на фронте не закури! Отец очень курил. Когда мы знали, он придет на день рождения, мы оставляли немножко хлеба и поменяли его на табак, и мы его ему отдали - это был для него праздник, потому что табак не выдавали. Он и умер в 60 лет от этого.

- А.Д. Был черный рынок?

- Да. Продавали мясо. Кошек съели сразу, мышей, собак. Раз детей уже ели. Все что можно было есть съедали.

Дальше я попал на радиокурсы. Дней 10 мы там. Там нас не кормили. Это была школа бывшая, мы что-то из дома везли. Это у нас отняли военнослужащие, которые возвращались на фронт. ночью по мордасам. Меня днем еще обокрали. Меня вызвали, отдал подержать мешок, пришел я его уже съели. Я сразу окунулся в нормальную жизнь. У меня было 1000 рублей, это маленькие деньги, что мама могла мне дать, 30 рублей стоил пирожок. Обычный пирожок. Тесто в масле, пончик. Там в Уфе страшная ночь была. Мне нечего было терять, я смотрел, как остальных грабят. Все призывники размещались в коридорах и на лестницах, а в классах военнослужащие, которые там работали. Он один и не пускает. Они выходят, из госпиталей едут, а кормиться то нечем. и распределяются, заминают позицию. Один подходит к рубильнику, вырубай, дали по морде, вырвали, свет зажгли, никого нет. Это несколько раз за ночь. Когда я попал на радиокурсы, в Чкаловской области Акбулак, 600 человек было, кормили очень плохо по третьей норме, одеты были по четвертой норме. Если бы так шили и собирали гимнастерки, из ремонта, потому что не хватало. Простреленные были. Нас обучали азбуке Морзе. Я не могу больше голодать. Я должен что-то делать. 6 месяцев надо учиться. Попали в конце марта. Кто торопиться на фронт? Мы сидим в тылу. Все хорошо. Я не то, что патриот был большой, но в данном случае и чувство голода. Я комсомолец поднял патриотическое движение, чтобы досрочно сдать экзамен на третий класс. Из 600 человек - 7 пошло со мной вместе. Это разыграли на собрании. Но надо сдать. 60 знаков принять в минуту. и передать 60 знаков в минуту. Каждый знак - 5 значков, 2 точки плюс 3 тире. Я думаю, что мы наделали ошибок. Я никогда без ошибок не принимал, просто так. А тут без ошибок все сдал, передавал я хорошо, передача у меня замечательная была. Мы получили звание ефрейторов. Мы поехали на фронт. Я опять попал под Ленинград.

(продолжение следует)