ГЛАВНОЕ МЕНЮ   ДРУГИЕ ВОЙСКА    THE RUSSIAN BATTLEFIELD

Пушкарев Лев Никитич

1918 года рождения, ветеран Великой Отечественной войны.
Прошел войну в званиях от рядового до старшего сержанта.
В настоящее время - известный ученый, доктор исторических наук.
(Интервью состоялось на квартире у респондента 4 июня 1997 г.)

Л.Н. Пушкарев

1. Если считаете возможным, укажите свои биографические данные (фамилия, имя, отчество, год и место рождения).

Пушкарев Лев Никитич, родился 12 мая 1918 года в селе Лобаново Ефремовского района Тульской области. Родители мои: папа - бухгалтер, мама - народная учительнца.

2. Участником какой войны вы являетесь?

Я участник Великой Отечественной войны.

3. Кем вы были до войны? (Укажите профессию.)

До войны я был студентом третьего курса филологического факультета Москов-ского государственного педагогического института имени Карла Либктнехта.

4. В каком возрасте вы попали на войну? Каким образом (по призыву, доброволь-но, другим путем, каким именно)?

И на войну я попал здесь, значит на третьем курсе...

5. Где и как застало вас известие о войне? Какие чувства вызвало?

Я готовился к экзамену - сдавать за третий курс педагогического института и за-нимался в библиотеке имени Ленина, в главном здании, в старом здании, там был об-щий зал, и мы всегда обычно с утра приходили туда и готовились к экзаменам. Обычно часам к 9-ти - к 10-ти места уже были все заняты, стояли в очереди. А в этот день, дело было воскресное, вдруг зал начал пустеть по непонятным причинам. И мы удивились и вместе со своим товарищем подошли на кафедру выдачи книг, а нам сказали: "Война началась."

Вышли мы на улицу, увидали пустую Москву. Сразу народ бросился в магазины, закупать продукты - соль, спички, прежде всего... Мы стали звонить в районный коми-тет ВЛКСМ - узнавать, что нам делать. Нам сказали, что раз вы студенты третьего кур-са, вам нужно в первую очередь закончить учебу, сдать экзамены. И мы стали сдавать экзамены. Надо сказать, что тут уж было особенно не до них, но сдали экзамены в кон-це июня, а в самых первых числах июля нас направили добровольцами рыть окопы.

Противотанковый ров было решено вырыть на сто с лишним километров поперек продвижения фашистских войск, - думали, что он их остановит. Вот мы и поехали: сели в поезд и отправились. Взяли с собой минимум вещей, - мы не думали, что это надолго. Третьего июля на станции Сухиничи нас задержали, и мы слушали выступление Ста-лина по радио. После этого нас двинули дальше. Все лето мы рыли окопы. Там я зара-ботал звание землекопа пятого разряда. Рыли мы лопатами, без машин. Ширина проти-вотанкового рва - семь метров, глубина - три с половиной метра. Представляете, сколь-ко земли мы выкопали, выбросили... Когда мы закончили эту работу, то нам предложи-ли возвращаться в Москву, а тем, кто получил специальность, предложили идти на Ук-раину - рыть там ров противотанковый. И я вместе с некоторыми своими товарищами, немного их было, отправился на Украину. Так решили... Один из моих товарищей был украинец, и мы хотели выразить ему свою братскую солидарность. Поехали туда. Под Нежиным наш эшелон расстреляли, и нам приказали всем возвращаться своим ходом в Москву. Мы вернулись в Москву.

Это уже был конец августа, мы начали учиться на четвертом курсе. Ну как учи-лись: обзорные лекции нам читали, учебы настоящей не было. А затем 14-е октября на-стало, паника под Москвой была. И вот здесь наш институт был отправлен в эвакуацию в город Айрод-Тура. Это даль страшная - за Байкалом. В это время комсомол обратился с призывом - вступать добровольцами в коммунистические батальоны. И я был в числе тех, кто пошел добровольно защищать Москву, отказавшись ехать в эту самую эвакуа-цию.

Какие чувства вызвало это у меня? Ну, желание, конечно, отстоять столицу. Ни о чем другом мы не думали...

6. Сколько времени вы воевали? В каких войсках (формированиях)? В каком зва-нии? В какой должности?

И вот 15 октября начался мой военный путь. А закончился он в октябре 1945 года.
Сначала я попал в коммунистическую дивизию, мы защищали Москву на Хим-кинском направлении. Канал Москва-Волга, станция Левобережная, железнодорожный мост Москва-Ленинград - это были наши объекты.

В ноябре месяце приняли первое боевое крещение. Была разведка боем, немцы подошли уже - Черная Грязь, 22 километра. Ну, кроме этой разведки, я не участвовал в тех боях. Я был во взводе связи сначала, затем был я связным у командира батальона, который приучил меня ходить по-настоящему. Это был ходок, мастер своего дела. Он был старше меня почти в два раза, и я еле-еле за ним успевал. Эстонец. Баппель. А за-тем в феврале 42-го года нас направили на Калининский фронт, когда немцы уже ото-шли от Москвы, были отбиты. Мы в этих битвах участия активного не принимали.

Здесь мы впервые столкнулись с противником при наступлении. Первый бой я принял в рядах 3-й Московской Коммунистической дивизии. Бой был ночной - первый. Страшно было, непривычно было. Но я хорошо стрелял, у меня была винтовка СВТ - самозарядная винтовка Токарева на 9 патронов. И меня посадили в окопчик, вернее, в воронку от бомбы, на направлении возможного продвижения фашистских войск. Я там лежал, и когда начали наступать немцы, я, значит, стрелял по ним. Разрывом мины был ранен, вытащили меня. Рана у меня была - контужена и рассечена кожа на голове, но кость не пострадала: каска меня спасла. Но все равно кровью залило все глаза, стрелять не мог. Меня вытащили. Медсестра, моя однокурсница, которая вытащила меня с поля боя, отдала мне свою шапку - мою всю разбило, а она через полтора часа была убита. А меня отвезли в полевой лазарет. Так как у меня было в голову ранение, то опасно было в полевых условиях что-либо делать, мне замотали голову, посадили на машину, и от-правили оттуда в Осташков, а из Осташкова поездом в Москву. Пока ехали в поезде, на нас напал самолет противника, прострочил наш состав с ранеными. Но я не был ранен, хотя человек, который лежал надо мной на верхних нарах (в три ряда были нары), был убит, а я остался жив.

Приехали в Москву ночью. Нас развезли на трамвае, и я оказался в военном гос-питале на Госпитальной улице. Госпиталь был построен еще при Петре I. Надо ж тако-му случиться, что общежитие наше находилось напротив этого госпиталя. И когда я утром встал и подошел к окну, то увидел свой дом.

Здесь я очень мало провел времени, двое или трое суток. Ранение оказалось не-сложным, была только сильная контузия, и меня отправили в госпиталь для легкоране-ных, в Подлипки, Калининград, сейчас он Королев, что-ли, называется... Там я пробыл почти два месяца - в запасном полку. Почему? А потому, что я имел права шофера, а в то время шоферов задерживали и не отправляли в армию - ожидали весеннего наступ-ления. Но вместо весеннего наступления прибыл срочный приказ создать отдельные батальоны химзащиты, потому что разведка донесла о том, что немцы привезли отрав-ляющие вещества, и нужно было срочно готовиться к отпору. И меня как шофера в этот батальон направили на боевую машину химическую, дегазационную, и я попал на фор-мирование, опять же под Москвой, в Баковку. Почти год простояли мы здесь, потом нас отправили в Бородино. Из Бородино - под Смоленск. Вот под Смоленском уже нача-лись опять боевые действия. Мы участвовали в этих самых "сталинских ударах", осво-бождали Белоруссию, Восточную Пруссию. И я прошел в составе 2-го Белорусского фронта до Штеттина, на берегу Балтийского моря. За это время был еще я два раза ра-нен, но легко, без повреждения костей, и из части не уходил, а лечился при части, по-тому что только одни мягкие ткани были ранены у меня.

Значит, сначала я в пехоте. В каком звании: рядовой. А затем я попал в этот са-мый батальон химзащиты. Здесь дело было сложнее, потому что довольно скоро выяс-нилось, что с высшим образованием людей там раз-два и обчелся. А я считался кон-чившим вуз, потому что получил диплом: сдал досрочно экзамены. Это когда я под Москвой стоял, то добился права сдать досрочно - и сдал досрочно экзамены. Вот и считаюсь с высшим образованием. И меня, ну, практически назначили комсоргом ба-тальона. Не отстраняя от своей военной специальности. До присвоения звания, - я дол-жен был получить лейтенанта. Звание военное я получать не хотел. У меня не было же-лания служить в армии. И я постарался сделать все возможное, чтобы от этого звания избавиться. По моей просьбе старшина, который оформлял дела, очень мудро посту-пил: он взял и составил дело так, что там была допущена пустяковая, но ошибка. В ре-зультате дело отправляется обратно, мне звание не присваивают, мы переходим на но-вый рубеж, новый политический отдел, новые заботы об оформлении, - и вот так всю войну я прокантовался в звании старшего сержанта. Чем был очень доволен, потому что я с институтских лет стремился быть научным работником, была у меня такая меч-та.

А должность у меня была - сначала я был водителем машины боевой, потом меня поставили на машину автохимлаборатории водителем. Потом, так как все-таки я был с образованием человек, а таких людей не хватало, то меня сделали химлаборантом, эта должность тоже была офицерской, но все равно я в сержантском звании просущество-вал до конца войны.

7. В какого рода операциях участвовали? Боевые задания какого характера вам приходилось выполнять?

В какого рода операциях мы участвовали? Ну, когда мы были в пехоте, тут из-вестно какие операции. Что касается химвойск, то я хорошо освоил химическое лабо-раторное дело - дегазация, распознание отравляющих веществ, первая помощь при от-равлении, и тому подобное. Мы участвовали как химики-дымовики по защите военных объектов: мосты через реку, затем создание дымзавесы при наступлении войск, задым-ление особо важных объектов и так далее. Вот в таких операциях мне приходилось уча-ствовать.

- Е.С. Лев Никитич, скажите, действительно ли немцы применяли во время войны отравляющие вещества или тогда этого не было?

- Да. Ну, как же... Они были. Склады химических веществ мы находили. Вот мы, химики, первые приходили и первые определяли, какого рода эти вещества были, как их нужно вывести, где их можно уничтожить, что с ними сделать. Применения химиче-ских веществ, кроме огнеметов, не было. Но огнеметы - это войска химические. Ну, и были еще бутылки с зажигательной смесью, - это тоже химическое оружие. А вот от-равляющих веществ не было.

Пришлось нам пострадать при службе. Дважды я был отравлен: один раз фосге-ном, другой раз ипритом. Фосгеном я был отравлен по неопытности - не нашей, а тех складских работников, которые нам присылали. Нам предложили вымыть четыреххло-ристым углеродом цистерны, в которых находилось раньше отравляющее вещество. А при этом, оказывается, выделяется фосген, и я был отравлен. Но отравление было не-существенным, мы пролежали неделю в госпитале в Барвихе и оправились. Ипритом я по неосторожности был заражен, это кожно-нарывное действие. Стало быть, случилось так, что упал я при переходе и раздавил ампулу с ипритом, находившуюся у меня в кармане, а с нею шел для того, чтобы проводить занятия с бойцами и демонстрировать. И вместо того, чтобы им демонстрировать, я сам отравился. Вот такие случаи были.

8. Ваше отношение к войне на разных ее этапах: С какими чувствами шли на войну? С какими возвращались? Была ли вера в победу, в правоту своего дела? Как влияли на настроение людей победы и поражения?

Мое отношение к войне на разных этапах. С какими чувствами шли на войну? С каким все добровольцы шли - побыстрее добиться победы. Мы верили в то, что мы добьемся этого, и ни капли сомнения у нас не было. И надо сказать, что даже в самых трудных условиях, когда в 41-42-м году приходилось нам и отступать, и в тяжелых ус-ловиях обороняться, сомнения, что мы не устоим, не было. Я, например, даже думать не мог, чтобы я от Москвы отошел куда-то. Ни в коем случае!

И в победу вера была, и в правоту своего дела. Как влияли на настроение людей победы и поражения? На первом этапе, когда один за другим сдавали города, что, кро-ме боли, могли мы испытывать? Ничего. Только все ждали - побыстрее бы пойти на фронт и доказать, что мы все сможем.

Никак нельзя сбрасывать со счетов и ту идеологическую подготовку, которая ве-лась в 30-е годы, когда весь народ готовился к войне. Это, безусловно, сыграло свою роль в мобилизации сил и в том, что в такой долгой и страшной войне люди сумели по-бороть в себе естественное желание отдохнуть от всех тягот и стойко переносили все новые и новые трудности. "Мы так давно, мы так давно не отдыхали", - было, конечно, такое чувство, это все правильно. Но все мы хорошо понимали, что надо довести дело до конца.

9. Какие чувства вы испытывали в боевой обстановке? (Страх? Преодоление страха? Лихорадочное возбуждение? Что-то другое? Что именно?)

Был ли у меня страх в боевой обстановке? Конечно, был. Ну, а как же! Очень тя-жело я пережил первую бомбежку. Когда я не знал даже, как мне нужно реагировать на это, что мне нужно делать, как спасти себя. Я был еще неопытный, необстрелянный.

Было ли преодоление страха? Конечно, было. Да и главным образом было стрем-ление доказать, что я не хуже других. Кругом, рядом со мной люди стояли, они же не убегали никуда. Как же мог я уйти, убежать оттуда?

10. Какая минута, день, событие были самыми трудными, тяжелыми, опасны-ми? Что было самым страшным для вас на войне? Что запомнилось больше всего?

Что было самым трудным для меня на войне? Какие были самые трудные момен-ты? Самым трудным, я считаю, вот какой период: в 42-м году, когда мы еще были не-опытные, прошли мы под Осташков, по направлению к Великим Лукам сильно прорва-лись вперед и оказались отрезанными от своих войск. И почти десять дней мы находи-лись в полуокружении. Связь была только по радио, подвоза продуктов не было. Зима... Голод был. Откапывали лошадиные трупы, которые с осени сохранились под снегом, и ели. Стреляли ворон, ели. Вот тут было трудно. Тяжелые были минуты... Когда дошли мы, встретились со своими, освободили нас из этого заключения, то, конечно, почувст-вовали сразу мы большое облегчение.

Что самое страшное для меня было на войне? И что больше всего запомнилось? Ну, все дело в том, что мне пришлось быть на фронте еще и переводчиком. Я изучал немецкий язык, старался, сознательно стремился получше изучить. В институте были очень хорошие преподаватели, воспитавшие у нас любовь к немецкому языку и немец-кой литературе. И я, уходя на фронт, можете себе представить, что я взял с собой? Два словарика - русско-немецкий и немецко-русский. Вот такие были карманные словари [показывает жестами], в гимнастерку в два кармана. И книжечку стихов Гейне, кото-рую я решил переводить на фронте. Ну, и наши узнали случайно на фронте, что я знаю язык хорошо. А дело было так. Я нашел немецкую книжку, которая брошена была, ка-кой-то там детектив немецкий. Сидел я на подножке машины, читал эту книжку. Вдруг, значит, подходит какой-то человек, а я внимания не обратил.
- Товарищ боец, встаньте!
Я встаю - подполковник.
- Почему не приветствуете?
- Виноват, товарищ полковник! Зачитался.
- Что вы читаете? Откуда вы знаете язык?
Я говорю:
- Я студентом выучил.
- Ваша часть?
- Такая-то...
Через день приходит приказ - перевести меня на переводчика. Была переводче-ская группа при дивизии организована. Нужно было переводить документы, от немцев оставшиеся, чтобы определить, какие части были, где, что... Работа была крайне тяже-лая, срочная, спешная, причем немецкие солдатские книжки заполнялись от руки, очень многие готическим шрифтом, это особая вещь совершенно, не латинский шрифт. Ну, освоил я это дело, а после окончания работы запросился обратно в действующую армию, и меня отправили обратно в мою же часть.

Пришлось мне в качестве переводчика ходить в разведку с нашими бойцами. Не из нашего батальона, а с пехотой, которая обслуживала этот участок фронта. И я ходил с этими с разведчиками на ничейную полосу, там мы подключались к немецкой теле-фонной сети, и я должен был по разговорам, которые вели немцы, определять располо-жение частей, их планы. Ну, одним словом, все должен я был запоминать, - записывать там было невозможно, ночь была, темно, и только на слух что запомнил, - какие позыв-ные, данные, и так далее. Тут были тяжелые случаи для меня, когда мы попали на ни-чейную полосу и туда же пришли немцы-разведчики. Только знание немецкого языка и спасло меня, потому что я услышал, как один из них говорил другому: "Смотри, вот под тем стогом кто-то шевелится", а это мы были. И если бы мы не уползли оттуда, - все, конец... Они дали очередь по этому стогу, но нас уже там не было...

Еще один был случай, который тоже запомнился мне надолго. Когда на ничейную полосу пришли разведчики-власовцы. Они знали каким-то образом, что сюда ходят наши, советские воины. И они вступили с нами в переговоры с просьбой, чтобы мы по-содействовали возвращению их к нам, в наше расположение. И я постарался это сде-лать. И привел двадцать одного человека. Это было очень трудно, потому что и одному тяжело проползти через заминированное поле, а здесь двадцать один человек. Но они все строем, один за одним прошли. Куда они делись, что с ними случилось? Их тут же арестовали и увели... Вот такой случай был, то, что мне запомнилось больше всего на войне.

11. Ваше отношение к врагу: каким его видели, воспринимали? Образ врага, про-тивника, неприятеля - смысловой оттенок слов: что более подходит? Какое значение в этой связи имели идеологические мотивы?

Какое мое отношение к врагу? Довольно сложное. Я был, можно сказать, герма-нофилом и остался им до сих пор. Я считаю, что немцы для мировой культуры сделали исключительно много. И поэтому у меня восприятия врагов как немцев никогда не бы-ло. Как фашистов - да. Этнической ненависти к врагу я никогда не испытывал. Я знал язык, я знал литературу, гордился этой литературой. Я их воспринимал как неприятеля, - конечно, как фашистов, с которыми нужно бороться. Но я свято верил в то, что они были обмануты Гитлером. Мне как знающему язык приходилось допрашивать многих пленных немцев. Я встречал среди них и тех, которые искренне ненавидели, презирали русских, говорили, что они должны быть уничтожены. И таких я встречал. Встречал я и немцев, которые говорили "Гитлер капут" и что их заставили воевать. Разные были немцы, разные противники.

Какие идеологические мотивы были самыми главными для меня вот в отношении к противнику? Ну, естественно, я нисколько не сомневался в той пропаганде, которая велась у нас в частях и которая требовала убить противника. "Убей его!" - так ведь пи-сали, да? И чем больше ты убьешь, тем быстрее будет война закончена, все правильно. Жалости у меня к ним не было. Но и сказать, чтобы у меня было бы к ним презрение, отвращение - тоже нет.

Сложно было, когда мы пришли в Восточную Пруссию. Когда мы увидали, как они хорошо жили. И мои товарищи, - мне же пришлось все время общаться как полит-работнику [комсоргу] с большим количеством молодых бойцов, - все удивлялись: "Что им нужно было? Зачем они пошли к нам? Что они увидели в этой в России - соломен-ные крыши, земляные полы?" Вот это было непонятно. И поэтому мне приходилось видеть озлобление со стороны наших бойцов в отношении немцев. Видел я и чисто звериное отношение, когда люди крушили дома и мебель и все, что там находилось, не зная, как выразить свою боль и свою обиду за все то, что принесли немцы нашей стра-не.

- Е.С. А как солдаты относились к тому, что им приходилось убивать других людей, хотя это и были враги, то есть нарушать принцип "Не убий"?

- Чаще всего бойцы, впервые столкнувшиеся с необходимостью умерщвлять на-ходящегося против тебя человека, воспринимали его просто как неприятеля, как про-тивника, которого надо уничтожить, - иначе тебя убьют. И никаких сомнений по этому поводу ни у кого, как правило, не возникало. Но не у всех. Не могу объяснить, почему, но были люди, которые не сразу, а спустя какое-то время переживали то, что они стали убийцами. Потому что все-таки это убийство... Чаще всего это было связано с вероис-поведанием, верой в то, что Бог не дает права лишать другого человека жизни, самому решать жить или не жить ему на земле... Но не только. Почему я об этом говорю? По-тому что я сам с этим столкнулся... Когда произошел мой первый бой, мне пришлось убить ни много ни мало - одиннадцать человек! Подсчитали: после окончания боя на том месте, где я защищал свою позицию, оказалось одиннадцать трупов. Это мое СВТ поработало... Когда мне об этом сообщили, то сначала я к этому отнесся безразлично. А вот после того, как попал в госпиталь, начались у меня видения, нравственные сомне-ния... Словом, я начал переживать. Это объяснялось еще и тем, что я убивал людей, ко-торых как нацию уважал. Был я в то время молодым человеком, поэтому все это дело вылилось у меня в стихи. И пока я эти стихи не написал, я не чувствовал себя освобож-денным от того груза, который на мне лежал как на убийце. Стихи были такие:

Настанут дни, и ныть не будут раны,
И расцветут улыбки на устах.
И вспомнят, может, только ветераны
О прежних днях - военных, трудных днях.

Но знаю я - февральской темной ночью,
Когда напомнит прошлое метель, -
Проснусь - и вдруг увижу я воочию -
Одинцать девушек глядят в мою постель.

И я вгляжусь: у всех худые лица,
А веки стали красными от слез,
И каждой хочется скорей ко мне склониться
И первой мне задать вопрос.

И та, чьи солнцем отливают косы,
Чьи очи ярче майской синевы,
Она ко мне наклонится и спросит:
"Ты жив еще?.. Он - жив, а те - мертвы..."

"А он забыл, как в зареве зарницы,
Одинцать пуль оставили свой след...
Вы поглядите на него, сестрицы:
Убийца жив, а наших милых - нет..."

И скажет: "Сестры! Близок час расплаты.
Он здесь, кого искали мы года...
Из-за кого несем мы боль утраты..."
"Откуда вы? Зачем пришли сюда?" -

Спрошу, а сердцу - сердцу станет больно.
А взгляд у девушки - карающий наган.
"Мы девушки немецкие, из Кельна.
А где любимый мой? Скажи, где Иоганн?

Смотри, одинцать нас. Оно тебе знакомо.
Ты помнишь это скорбное число?
Смотрите, сестры! Он в постели, дома,
А их тела снегами занесло..."

Они лежат, в сырой земле зарыты,
Пушистый иней - скорбный их наряд.
И пулями сердца у них пробиты...
От чьей руки? От чьей? Ответь, солдат!"

И вспомнится мне прошлое невольно.
И позабыть уже не станет сил,
Что я одинцать юношей из Кельна
Из СВТ в Великушах убил.

Я был один, а их одинцать было.
Они ползли ко мне в февральской мгле.
Но СВТ мне верно послужило.
И вот я жив, а те лежат в земле.

И вспомню я, что ты со мною рядом,
Откликнуться готовая на зов.
Тогда внимательным и долгим взглядом
Вгляжусь в ее знакомое лицо.

И им, на их упреки и вопросы,
В тебе найдя спасение свое,
Поглаживая шелковые косы,
Отвечу с гордостью: "Я защищал ее!

Ее, любимую, тогда еще невесту,
Теперь жену... Не вам меня судить.
Душа моя чиста и нет сомненьям места.
Да, я убил. Я должен был убить!"

И девушки исчезнут в мраке ночи.
Заплачет вьюжная, холодная метель.
Я с наслаждением свои закрою очи,
Откинусь на холодную постель.

А по утру, по-юношески ласков,
Тебя я поцелуем разбужу.
Какую хочешь расскажу я сказку,
Но про кошмар февральский не скажу.

Пройдут года, и ты путем окольным
Узнаешь, как в предутренний рассвет
Пришли одинцать девушек из Кельна -
У совести моей просить ответ.

Так что были и такие воины на фронте, которые переживали убийство. Они по-нимали необходимость этого и неизбежность этого убийства, но это не снимало с них нравственных чувств и переживаний, и обязательств перед тем фактом, что в общем-то не дано человеку убивать другого... Вот в чем все дело!

12. Участвовали ли вы в разведке, во взятии "языков" и других операциях, связан-ных с проникновением в тыл врага?

Во взятии "языков" я лично не участвовал. Я был переводчиком. Я не имел права участвовать в этих операциях, потому что это не моя специальность. Переводчиками очень дорожили и берегли их от всего. Люди старались защитить меня, когда мне при-ходилось с ними быть в разведке, а не требовать от меня выполнения тех задач, кото-рые перед ними стояли. В тыл врага я ни разу не ходил, а был только на ничейной по-лосе.

13. Первый пленный, которого вы увидели. Ваши чувства, впечатления. Отноше-ние к пленным вообще.

Первый пленный, которого я увидел... Под Москвою, конечно, когда мы уже на-ступали, мы их видели. Он был замороженный, страшный. Жалость у меня была к нему, потому что уж очень он несчастно выглядел. Но пленные были разные, и отношение к пленным, конечно, тоже было разное. Мне приходилось допрашивать и летчиков, сби-тых над Москвой, но это были настоящие асы, которые сидели развалившись, когда их допрашивали. Один из них позволил себе поиздеваться надо мной за мой плохой выго-вор. Все-таки у меня был неважный выговор... И за те ошибки, которые я допустил при допросе, языковые ошибки. И мне пришлось сдержаться для того, чтобы не показать свое отношение к нему. И такие пленные тоже были. Что касается пленных, когда они попадали к нам во второй половине войны, особенно, когда мы были уже в Германии, то нам положено было, как я это понимал, показать человечное отношение к людям, раз уже война кончается.

14. Что вы думаете о своих, попавших в плен к неприятелю? При каких обстоя-тельствах это происходило?

Что я думаю о своих, попавших в плен к неприятелю? Я один раз только столк-нулся с власовцами. Я уже рассказал, при каких обстоятельствах это произошло. Чест-но говоря, я не мог понять, как люди могли согласиться на то, чтобы пойти служить немцам. Мне это не было понятно. Я их осуждал. Я считаю, даже если бы мой непо-средственный начальник приказал мне это сделать, то я бы не подчинился б ему. Так я был воспитан в комсомоле. Вот такое мое отношение к власовцам.

На фронте, в Великую Отечественную, мы исходили из уставных отношений. В уставе в то время было сказано: "Боец обязан выполнить приказ вышестоящего коман-дира", а дальше шла запятая: "если этот приказ не является преступным". Поэтому, ко-гда я столкнулся с власовцами, - ну что ж, Власов приказал действовать в этом направ-лении. Солдат имел право не выполнить этого приказа, потому что он был явно пре-ступным, он был явно противоотечественным. В этом отношении, я считаю, опреде-лить сложно, когда бывает преступный приказ, а когда он не преступный. Но это дело, в первую очередь, конечно, нравственное. Если человек осознает этот приказ как пре-ступный, он, на мой взгляд, имеет право его не выполнять, если затем сумеет доказать это при разборе данного дела.

- Е.С. Приходилось ли лично вам сталкиваться с приказами, которые казались пре-ступными?

- Был в моей военной практике случай, когда мне приказали совершить одно дей-ствие, а я отказался это сделать. Я должен был осудить на расстрел пленного, которого взяли наши бойцы. Сам я не участвовал в его захвате. Привели его, я его допрашивал и при допросе сделал вывод, что он прямого участия в убийстве наших бойцов, которые погибли при захвате, не принимал. А от меня требовали, чтобы я сообщил, что это он виноват и заслуживает смерти. Я отказался. Сказал: "Я этого сделать не могу. Если вы считаете, что я виноват, то, пожалуйста, накажите меня так, как считаете нужным..." Но такой случай был единственный. А в принципе, конечно, приказы надо выполнять, без этого армия существовать не может. Каким бы он ни был, этот приказ, - ты вправе по-том его обжаловать, ты вправе потом донести об этой несправедливости в вышестоя-щую инстанцию, - это право каждого солдата, - но выполнить приказ надо. На то он и приказ.

15. Ваше мнение о союзниках, если они были.

Мое мнение о союзниках... [Смеется.] Ну, какое мнение... Мы ждали более ак-тивного участия союзников в боевых действиях, чтобы не только тушенкой они нам помогали и снаряжением... Нам приходилось пользоваться помощью союзников, в ча-стности, в химических войсках были дымовые шашки, которые нам поставляли амери-канцы и англичане. Надо сказать, что они хорошие, но наши были лучше, безотказнее. Они были тяжелее, не так хорошо упакованы, но они были лучше...

16. Отношения с местным населением.

Ничего, кроме хорошего, от местного населения мы не видели. Только помощь одну. И сами мы в тех случаях, когда находились на формировании, на боевой учебе, старались помочь колхозникам, в расположении которых находились. Очень часто на-ше командование выделяло бойцов на помощь колхозникам. У нас была хорошая тех-ническая служба, было много шоферов, слесарей, монтажников, которые помогали в таких случаях. Я сам хорошо знал монтерское дело, и поэтому, когда в Калининской области встал вопрос о восстановлении разрушенной немцами электростанции, мы по-шли и восстановили эту электростанцию, сделали быстро проводку. Одним словом, было полное взаимопонимание.

17. Боевая техника (оружие) - свое и противника: на равных шла борьба или нет? Особенности партизанской войны. Система взаимоотношений "человек и техника"; чем было для вас личное оружие?

Боевая техника - на равных ли шла борьба или нет?
Мы в свою технику верили и любили ее больше, чем немецкую. Наше оружие ка-залось нам вполне подходящим для того времени. Конечно, мы бы хотели иметь авто-маты, их у нас было мало первое время. В основном винтовки были. Ну, а на втором этапе войны, когда появились наши собственные автоматы, то, конечно, и ППД и ППШ были гораздо более для нас приемлемы, чем немецкое оружие.

С партизанами мы сталкивались очень мало, в Белоруссии. Они нам помогали, а мы помогали им.
Было ли у меня личное оружие? Не было у меня личного оружия, кроме моего ка-рабина, который мне и положен был. Офицерского оружия я никак не мог иметь, хотя и был на офицерской должности... Штатная моя должность - это майор, комсорг отдель-ной воинской части. Но мне как рядовому не положено было это оружие.

18. Климатические условия: какие трудности были с ними связаны, как их пере-носили?
Как мы переносили климатические условия? Как и все. Зимой - мерзли, весной - мокли, летом тоже было тяжело...

19. Роль боевого товарищества, взаимовыручки. Взаимоотношения старших и младших. Потери друзей.

Роль боевого товарищества... Надо сказать, что до сих пор сохранились у меня связи с моими боевыми товарищами. Один из них, егерь из-под Осташкова, умер уже. Другой, молодой был украинец, Голуб Иван Михалыч, жив до сих пор, живет на Ук-раине, мы до сих пор с ним переписываемся. Когда он бывал в Москве, он ко мне захо-дил всегда, и я к нему ездил - специально повидаться. Третий был товарищ - в Нико-лаеве. Тоже на Украине, но он русский. Большой, здоровый старшина Есаков Виктор Иваныч, волейболист. С ним мы встречались и после войны, но к нему я не ездил.

И последним моим другом был мой командир автохимлаборатории Борис Льво-вич Лауменбаум. Человек, который оказал на меня необыкновенно большое влияние. Он пришел на фронт, будучи кандидатом химических наук. И как химик он был на-правлен в автохимлабораторию. Человек, который прекрасно владел английским язы-ком и знал немного французский. Немецкий он не знал. Это был человек, научный ра-ботник в высоком смысле этого слова. Это он заставил меня бросить машину и стать химлаборантом. Он все время был для меня образцом и примером человека на фронте, не столько в военном смысле, сколько в общечеловеческом. Он сам никогда не опус-кался в бытовом плане и от меня этого требовал. Он требовал, чтобы я ежедневно брился. Чтобы я читал и не забывал прочитанного. Чтобы я готовил себя к научной ра-боте, находясь на фронте. По его совету, я послал письмо своей учительнице, которая меня учила в институте, - Вере Дмитриевне Кузьминой. Потом она доктором наук ста-ла. Она мне присылала книги на фронт. И я, пользуясь тем, что был не простым рядо-вым, а все-таки комсоргом батальона, имел свой сейф маленький, отдельный закуток в палате, то есть у меня была возможность учиться. И он старался воспитать во мне стремление к учебе, с тем, чтобы я, как только буду демобилизован, сразу же сдавал эк-замены в аспирантуру. Вот он и был моим начальником в прямом смысле этого слова.
Потери друзей... [Вздыхает.] Много потерял я... Трудно даже сказать сейчас, скольких я потерял... Из педагогического института с филологического факультета добровольцами ушли на фронт сорок два человека. Вернулись двое. Я и Паша Митров. Вот какие потери...

20. Взаимоотношения солдат и офицеров (рядовых и командиров).

Взаимоотношения солдат и офицеров, рядовых и командиров... В нашей части существовали строго уставные взаимоотношения. Не могу сказать, чтобы все офицеры соответствовали высоким требованиям, которые к ним предъявляются. Мы все пре-красно знали, что командир нашего батальона подполковник Ивакин жил с начальни-ком санитарной службы. Это дело было на глазах у всех. Для них строили отдельный домик, в котором они и существовали. Что касается других случаев, то я находился в некотором промежуточном положении. Я был старший сержант на офицерской долж-ности. Я был своим среди солдат и я был своим среди офицеров. Бывали случаи, когда некоторые офицеры старались показать свое превосходство надо мной. Но я их доволь-но быстро окорачивал, потому что был умнее их. Три человека было с высшим образо-ванием в нашем батальоне. Поэтому я был неизмеримо выше их по своему образова-нию, и когда они хотели поставить меня на место, то я выполнял все те приказания, ко-торые мне отдавались, но выполнял так, что все кругом видели их несправедливое ко мне отношение. И это довольно быстро все изменило, люди поняли, что меня следует уважать за то, что я знаю и передаю другим.

А что касается бойцов, то я никогда не терял с ними связи, и друзья мои были в основном не среди офицеров, а среди солдат. Надо сказать, что физически я был не очень крепким и как боец многим проигрывал. И мои товарищи всегда шли мне на по-мощь. Они брали на себя выполнение трудных физических дел, с которыми приходи-лось сталкиваться на фронте. Они несли мои грузы. Они всегда первые шли вперед, а мне помогали прийти, и так далее. Вот такая помощь была со стороны солдат и очень мною ценилась, конечно. Приходилось, конечно, сталкиваться и с грубостью на фрон-те, все что угодно было. Но все это в общем-то было переносимым.

- А как складывались взаимоотношения между представителями разных родов войск? Была ли какая-то снисходительность одних к другим, подтрунивание, может быть, соревновательность?..
- Да, подтрунивание, конечно, было. А как же! Но с другой стороны, все отлично понимали, что ты должен воевать там, где тебя поставили. Был известен случай, когда пехотинец попал в танковую часть, ну, повоевал в танке как стрелок, вышел оттуда и сказал: "В жизни своей никогда я не буду воевать в нем! Хочу в пехоту обратно..." Хотя что может быть несчастней пехотинца, только собственной спиной прикрытого от смерти, правда же ведь? А вот он, находясь в пехоте долгое время, не смог уже воевать в танке... Я был в пехоте, был в минометных частях, был связистом, был химиком. Вез-де - разные условия войны. Были ли преимущества какие-то у определенных частей? У летчиков были, безусловно. Их все высоко ценили, гордились "сталинскими соколами" и считали, что уж выше, чем эта военная специальность, быть не может, - в армии так говорили. А что касается артиллеристов, или, скажем, танкистов, саперов, - то мы пре-красно понимали: у всех свои трудности. Одним тяжело в одном отношении, другим - в другом отношении.

В моей собственной судьбе тоже произошел переворот. Когда я после первого ра-нения попал в запасной полк, то столкнулся там с одним уже пожилым бойцом, кото-рый, узнав о том, что у меня есть водительские права, да еще и с собою они, сказал мне: "Дурак! Ты что же, хочешь опять попасть в пехоту? Иди скорей и скажи, что ты шофер. Это же в тысячу раз лучше, чем быть пехотинцем!" И когда я попал в отдельную часть как шофер, я понял, что по сравнению с пехотой это гораздо более легкая судьба - и в житейском смысле, и в смысле безопасности, и во многом другом. Хотя и шоферы по-гибали, и я сам взрывался на минах, находясь на машине. Все это было. Но все-таки это совсем не то, что обыкновенная пехота. Ее называют "царицей полей", чтобы подсла-стить пилюлю, а на самом деле нет ничего тяжелее, чем судьба пехотинца. И это пре-красно знают все, кто служил в армии. Даже если они подтрунивают над пехотой, то делается это не от желания унизить человека, а все-таки от желания показать, что они его ценят как бойца. Вот так.

21. Знакомы ли вам понятия "тыловая крыса", "штабная крыса", "окопная брат-ва"? Есть ли современные аналоги?

Знакомы ли мне понятия "тыловая крыса", "окопная братва" и так далее? Прихо-дилось нам сталкиваться, конечно, с тыловиками. Мы всегда чувствовали свое превос-ходство перед ними. Ну, прежде всего, нравственное. И хотя мы хорошо понимали, что они лучше нас живут, лучше устроены, не жертвуют своей жизнью, все это правильно, - но желания самим стать такими как они не было ни у кого из солдат, с которыми я ря-дом воевал. Даже в нашей части были люди, которые находились на передовой, - те, которые дымили, принимали участие в дегазации, - и были тыловые службы: и завскла-дом, и всевозможные штабные работники. Отношение к ним было такое: "Ну что ж, надо ведь кому-то и там работать". Ярко выраженного антагонизма между фронтови-ками и тыловиками я не встречал...

- Е.С. Приходилось ли вам на фронте сталкиваться с особистами, смершевцами и как складывались отношения между полевыми частями и этими специфическими служба-ми?

- Первая моя встреча с особистами, то есть со СМЕРШЕМ произошла, когда я был еще в пехоте. Ну, вот я начал тогда уже записывать фольклор. Я был солдат еще, пехо-тинец, бумаги у меня не было, поэтому текст записывать негде, и я решил записывать анекдоты. Они короткие, и анекдоты я записывал не полностью, а условно. Значит, пи-сал: бочка, встреча, у забора, и так далее. Вот так, значит, я записывал эти анекдоты в надежде, что я их запомню. А потом я пошел в разведку, вещи мы оставили, естествен-но, в части. Эти вещи, естественно, просмотрел особист, обнаружил эти записи у меня, в моей записной книжке, вызвал меня к себе и сказал: "Что это такое?" Он бы и не спросил, но там один анекдот был записан так: "Сталин, Гитлер, Черчилль". "Это что такое?" Я говорю: "Анекдот". "Какой анекдот?" Я говорю: "Я не могу вам рассказать, товарищ старший лейтенант". "А если мы, - говорит, - тебя расстреляем, тогда ты рас-скажешь или нет?" "Ну, давай..." "Ну, расскажи..." Ну, рассказываю. "Сидят, - я говорю, - Сталин, Гитлер и Черчилль. Вдруг исполняется государственный гимн "Правь, Брита-ния!" Черчилль встает и вытягивается. Потом сидят, разговаривают, вдруг исполняют гимн "Дойчленд, Дойчленд, убер аллес". Гитлер встает и вытягивается. А потом испол-няют: "Вставай, проклятьем заклейменный!" Подымается Сталин..." "Так что же он, проклятьем заклейменный, да?" Вот такой случай был. Надо сказать, что мне повезло. Этот самый смершевец сказал: "Мы закрываем это дело. Я ему никакого ходу не даю. Я вижу, что вы фольклорист, но мой вам совет: анекдоты лучше не записывайте". Так что, конечно, с особистами мы сталкивались.

Ну, с чисто военной точки зрения, мы все солдаты понимали: контрразведка должна существовать, безусловно. Без этого ни одна армия существовать не может, по-тому что разведчики везде были. Другое дело, были ли они среди нас, которые воевали на фронте. Наверное, были, я так думаю. Во всяком случае, мне предлагали много раз заниматься тем, чтобы я доносил о разговорах, которые велись среди бойцов. Тем бо-лее, что я был в очень выгодном положении: пользовался свободой передвижения по части, общения со своими комсомольцами. Среди наших, тех, вместе с кем я воевал, были и такие, которые находились в оккупированных зонах, а потом были призваны в армию, и они привлекали особое внимание особистов. И мне предлагали именно за ни-ми следить и докладывать, не ведут ли они какие-нибудь разговоры. А я на это ответил: "Если я такие разговоры услышу, увижу, то как комсорг, как комсомолец, как член пар-тии потом уже, вам обязан по своему партийному долгу доложить. Это не значит, что я должен обязательно находиться в числе завербованных специальных агентов". Пра-вильно ведь, да? Вот на этом деле я и остановился.

- Е.С. А приходилось ли вам с ними сталкиваться с заградотрядами?

- То, что заградотряды существовали, я знал, но лично с ними не сталкивался ни разу, хотя они, несомненно, были. Вот со штрафниками я сталкивался. Это были люди, которые должны были кровью искупить какие-то свои проступки. Мы никогда не спрашивали, за что они были осуждены. Нас это не волновало, надо сказать. Но мы знали, что это люди, на которых можно положиться. И среди солдат ходила такая мысль, выраженная весьма ярко: "Ребята из штрафбата никогда не подведут." И это бы-ло правильно. Их посылали на самые трудные участки, они смывали свою вину кровью. Некоторые из них служили в нашей части. И потом, после того, как они прошли штрафбат, они возвращались на обычную службу и были у нас. Ну, ребята как ребята, я ничего сказать не могу.

22. Как снабжалась армия (ваше формирование) на войне? Были ли аналоги "нар-комовским 100 граммам", офицерским доппайкам и т.п.?

Как снабжалась армия на войне? Надо сказать, что иногда были перебои с обеспе-чением, но это было вызвано обстановкой. Так, в общем-то нам еды хватало. И хлеба хватало, и водку нам выдавали, эти сто грамм. Я не пил и не курил на войне, всю войну. Водку, которую получал, я сливал в баклажку и носил при себе. И обтирался этой вод-кой, потому что вши мучили нас. Бань не было. И солдаты исходили слюной, когда ви-дели, как я трачу эту самую драгоценную жидкость. Что касается табака, то я его тоже получал, но, по взаимной договоренности, менял на сахар среди своих товарищей, ко-торые с удовольствием отказывались от сахара из-за лишней порции махорки.

А что касается офицерских доппайков, я как рядовой ими не пользовался. Но на-ши офицеры получали. Я бы не сказал, что солдаты негодовали по этому поводу. Мы считали, что офицеры должны питаться лучше, чем солдаты, потому что им сложнее: они управляли людьми. Легко отвечать за самого себя, но очень трудно отвечать за других.

23. Солдатский быт. Трудности. Забавные случаи.

Какой был солдатский быт? Да как у всех. Что ж тут особенного... Рассказывать нечего... Жили в землянках. Я жил вместе со всеми. Сами строили эти землянки. Мне как комсоргу нужно было помимо землянки еще обустроить клуб для воинской части. Не сам я его строил, а с солдатами вместе, но я его оформлял, делал все прочее...

24. Были ли вы суеверны? В какие приметы верили? Повлияло ли участие в войне на ваше отношение к религии? Если да, то каким образом?

Был ли я суеверен? Сам я суеверен, в общем-то, не был. Видимо, сказывалась сте-пень моей грамотности и обученности. Но с суевериями я сталкивался. Очень широко распространенными... Какие были приметы? Чтобы тебя не убили на фронте, нужно было письмо или фотокарточку любимой носить у сердца. Тогда эта фотокарточка от-водила пулю. О, какая примета была! Такой же силой обладало стихотворение "Жди меня" Симонова, но его нужно было обязательно переписать от руки и носить только у сердца. Один из моих товарищей свято верил, - интересная была примета! - вот мы по-лучили первое оружие в октябре месяце 41-го года, и когда мы вместе получали, то он одну из обойм в пять патронов тщательнейшим образом вытер, завернул в носовой пла-ток и спрятал в карман. Я говорю: "Ты зачем это делаешь?" "А мне, - говорит он, - отец сказал, когда я уходил на фронт, - а он сам воевал в первую мировую войну, - что пер-вую пулю надо хранить обязательно, тогда тебя не тронет пуля. И ее можно использо-вать только когда война кончится". О, какая примета была! И этот боец провоевал со мной три с половиной года в одной части. И когда кончилась война в 45-м году, то он мне говорит: "Пойдем, я расстреляю свою обойму". Но произошел казус. За четыре года винтовочный патрон, который с пулей вместе, вытерся в кармане, и стал меньше по объему нормального патрона. И когда он выстрелил, то заело винтовку, и он не смог всю обойму расстрелять. Пришлось ему идти в оружейную мастерскую вытаскивать этот самый первый патрон, который истончился до того, что весь распался в затворе. Вот понимаешь, как...

Повлияло ли участие в войне на мое отношение к религии? Надо сказать, я как был атеистом, так я им и остался. И даже став уже историком и много занимаясь исто-рией религии, а мне пришлось ее основательно изучить, я остался атеистом по-прежнему, потому что вера - это такая вещь, что она или есть или ее нет. Научить вере нельзя. Я знаю о религии многое, чего не знают истинные верующие, но это меня не сделало верующим человеком. Мне ведь предлагали читать лекции в духовной акаде-мии в Загорске как специалисту в этой области и сулили такие блага, которых я не имел, работая в Институте истории. Но я не смог пойти туда, сказав архимандриту, что нельзя читать историю церкви, не будучи верующим человеком, и он понял меня.

- Е.С. Тем более верующим людям.
- Да, совершенно верно.

Приходилось ли мне сталкиваться с христианской религией на фронте? Ну, с ре-лигиозностью я, конечно, сталкивался. Но ведь религиозность - это не религия еще. Конечно, и "Слава Богу!" говорили, и "Господи, помилуй!" говорили, и все прочее. Но мне не приходилось сталкиваться с людьми, которые бы, например, из-за своих рели-гиозных убеждений не участвовали в войне, не воевали. Видимо, они отсеивались еще на предыдущем этапе.

- Е.С. Лев Никитич, а какие еще примеры солдатских суеверий Вы можете привести?

- Ну, пожалуйста... Конечно, старая примета была, идущая, видимо, от ранних эпох, - это чистое белье надевать перед боем. Многие бойцы, идя в бой, обязательно переодевались. Это имело и чисто гигиеническое значение, безусловно. Была еще при-мета, тоже очень правильная: не есть перед тем, как идти в бой. И тоже понятно, поче-му: потому что могло быть ранение в желудок. Была примета перед боем прощаться со своими товарищами, потому что неизвестно было, что случится с нами: мы можем и потерять друг друга, и так далее. Правда же ведь... Поэтому перед боем обычно разда-вали друг другу свои адреса, обменивались этими адресами с тем, чтоб потом сообщить кому нужно о случившемся. Была еще такая примета: считалось, что перед боем нельзя материться. Во время боя, тут - да, можно, а перед боем материться, считалось, что нельзя. Ну, мне в этом смысле было довольно просто: я сам от младых ногтей не был приучен к мату. С ним я часто сталкивался на фронте, и записывать мне приходилось фронтовой фольклор матерный, но, будучи сам лингвистом, я хорошо понимал, что в богатом русском языке существует громадное количество слов, которые вполне заме-няют все эти общеупотребительные матерные выражения.

25. Минуты отдыха на войне. В каких условиях и сколько приходилось спать? Ка-кие были развлечения? Какие песни пели?

Минуты отдыха на войне... Наша часть была в таком положении, что отдых у нас всегда был, как правило. Если нам приходилось дежурить, когда мы дымили на фронте, то мы дежурили посменно и всегда выдерживалось это время, так что у нас была воз-можность отдохнуть.
Мне по долгу службы много приходилось заниматься организацией самодеятель-ности на фронте. И выступления на сцене, и пение, и разучивание новых песен, в том числе и новый Гимн мы изучали, находясь на фронте. Так что в этом отношении мне приходилось очень много заниматься.
В каких условиях и сколько приходилось спать? Да по-разному. Это зависит от человека... Были люди, которые могли спать в любых условиях. Выделится время сво-бодное - он ложится и спит. Это просто удивительно... А были такие, которые днем спать не могли. Вот я не могу спать днем, до сих пор не могу спать днем. А многие спа-ли спокойно днем. Говорили: "О, сейчас минуточек шестьсот поспать бы, вот это было бы хорошо..." Многие спали впрок, потому что знали, что будут такие условия, когда спать нельзя будет. И так тоже бывало.
Какие мы песни пели? Ну, у вас книжка моя есть, там все записано, какие песни мы пели.

26. Ранения, контузии, болезни. Кто и где оказывал вам медицинскую помощь? Что запомнилось из госпитальной жизни?

Ранения, контузии, болезни... Был я два раза ранен, один раз контужен. Что за-помнилось из госпитальной жизни? Конечно, больше всего запомнилось, когда первый раз после фронта привезли нас на госпиталку и вымыли в ванной. Вот это было бла-женство, конечно, после стольких месяцев страшного напряжения это было здорово! А так Господь меня миловал, я практически не болел и мало пользовался условиями гос-питаля.

- Е.С. По данным военных психологов, два-три месяца пребывания в боевой обстанов-ке - это предел для человека, после которого наступает утомление и организма, и моз-га, возрастает риск погибнуть из-за притупления реакции, и необходим хотя бы крат-ковременный отдых. С другой стороны, у того, кто вернулся на передовую после от-дыха или из госпиталя, страх сильнее, заново приходится привыкать. Знакомы ли вы с этой проблемой?

- Мне приходилось с этой проблемой сталкиваться потому, что я, будучи комсор-гом батальона, по разнарядке жил вместе с медиками. У нас землянки строили на четы-рех человек, вот я и был четвертым среди трех медиков. И сталкивался с этой самой проблемой: как быть с адаптацией человека в новых условиях фронтовой обстановки. У разных людей это происходило по-разному. Одни, уйдя из зоны активных боевых дей-ствий - на отдых, на переформирование, потом с тяжелым чувством возвращались в этот ужас, помня, что они уже переживали. Но были и другие люди, которые шли на передовую, рвались туда из госпиталей, стремились скорее попасть обратно к своим товарищам. Такие тоже были... Поэтому, например, врач Рафаил Наумыч Злоткин, был такой у нас, вот он знал, что одних можно после отдыха сразу посылать прямо на пере-довую, а других нужно постепенно вводить туда. Разные люди по-разному восприни-мали переход из одной обстановки в другую. И, по-видимому, в этом какой-то резон имеется...

27. Имеете ли вы награды? Какие и за какие заслуги?

Имею ли я награды? Имею, да. Орден Отечественной войны I степени, орден Красной Звезды, медаль "За отвагу". А остальные медали все, значит, "за трудовую доблесть".

28. Женщины на войне. Как относились вы и ваши товарищи к присутствию женщин в армии, если они там были?

Женщины на войне... Ну, что касается пехоты, куда я попал вначале, то среди тех сорока двух человек с нашего факультета было пять девушек, которые попали в сани-тарный взвод. Жили они вместе с нами в землянках, так же, как и все остальные. Страшно переживали, что им пришлось надевать на себя солдатское нижнее белье мужское, в котором они воевали. Не было тогда ничего для женщин сделано в 41-м го-ду. Одна из них, как вы уже знаете, меня перевязала, а сама погибла... Когда я был в от-дельной части, то у нас было две женщины, которые вместе с нами всю войну прошли. Одна была парикмахер, а другая фельдшер. Относительно того, как она жила с коман-диром батальона, вы знаете. Что касается парик